Драматургия не терпит сбывшихся планов. Избегайте их, как огня! Допустим, главный герой — полководец, взявший крепость в осаду. По его расчетам, за шесть месяцев гарнизон исчерпает запасы пищи и поднимет белый флаг. Худшая ошибка драматурга — показать зрителю, как миновало полгода, и ворота открылись. О, только не это! Во имя всех Праматерей, пускай осада пройдет не по плану. Пусть замок выстоит целый год, или падет в первый же день, или полководец влюбится, словно мальчишка, и начисто забудет о войне.
А вот еще пример. Скажем, герцог отправил посла в далекую страну на другом краю мира. Путешествие должно занять все лето. И что же, зрителям до самой осени ждать новостей? Это вызовет массу ненужной мороки: выдумать, как за счет декораций показать смену сезона; объявить неуместный антракт; переодеть актеров в осенние платья. А если, упаси Агата, в пьесе имеются другие сюжетные линии? Выйдет кошмар: зритель забудет о после, переключив внимание на прочих персонажей. Когда осенью наш странник сойдет с корабля — зал встретит его немым вопросом: «Эй, кто вы, сударь?..»
Следует — да больше того, необходимо! — как-нибудь нарушить ожидание. Например, пускай судно сядет на риф, и наш герой будет выброшен на необитаемый остров. Посол — умелый дипломат, мастер интриг и гений красноречия. Но поможет ли это выжить среди макак и тигров?.. С другой стороны, план героя может и не сорваться, а наоборот — исполниться прежде срока. Посол должен был только осенью встретить чужеземного лорда, но причуда судьбы столкнула их намного раньше, в каком-нибудь нейтральном порту. Темп событий возрастет, внезапность подогреет зал, а актриса, играющая главную роль, не уснет за кулисами в ожидании выхода. Да, определенно, это — наилучшее решение!
Так думала леди София Джессика, наблюдая за приближением фольтийской шлюпки. «Морская стрела» флажками сообщила: «Леди Ориджин приглашает адмирала Фольты в гости». Островитяне среагировали с быстротою, не дававшей усомниться: они польщены. Половина бухты отделяла «Морскую стрелу» от флагмана фольтийцев, и герцогиня имела достаточно времени для творческой работы мысли. Придуманный ею сюжетный ход казался настолько изящным и логичным, что леди София не могла представить иного развития событий. Едва шлюпка пришвартовалась к «Морской стреле» и веревочная лестница упала с борта, герцогиня сказала:
— Добро пожаловать, леди Мирей Нэн-Клер! Приветствую вас от имени Великого Дома Ориджин!
В шлюпке, действительно, имелась дама. Широкополая шляпа не давала увидеть ее лицо, но леди София ни на миг не усомнилась в своей догадке. Это должна быть леди Мирей — драматургия исключает иное.
И вот в капитанском салоне «Морской стрелы» расположились трое северян, двое фольтийцев и дочь королевы Дарквотера. Много лет назад при дворе леди София встречала Мирей Нэн-Клер — тихую прилежную утонченную принцессу. Слишком послушную для янмэйской крови: Мирей только и делала, что старалась угодить матери. Покорность принцессы и фарфоровая бледность, и хрупкое изящество создавали ауру трагизма. Казалось, Мирей ничего не хочет для себя, поскольку не рассчитывает задержаться в этом мире. Оставить по себе светлую память — вот и все, к чему она стремится. Нынче леди Ориджин не без удовольствия замечала в ней перемены.
Мирей загорела до оттенка бронзы, какой на юге Полариса сочли бы непристойным, — но сбросила болезненный лик. Теперь под тонкостью ее черт таилось пламя. Массивные браслеты подчеркивали ломкую подвижность запястий, колье притягивало взгляд к худой и нервной шее. Широкополая шляпа укрывала лицо тенью, однако в глазах сверкала жизнь.
— Позволите, ваша светлость? — спросила Мирей и, получив разрешение, закурила трубку. Салон наполнил густой и резкий запах фольтийского табака.
После всех положенных приветствий герцогиня сказала:
— Леди Мирей, я дважды счастлива нашей встрече. Первая радость — от того открытия, что жизнь на островах наполнила вас красотой и здоровьем. Вторая — от благодарности морским богам, которые свели нас гораздо раньше срока. Я направлялась на Фольту ради беседы с вами!
Мирей ответила, выпустив облачко дыма:
— Разносторонняя слава Великого Дома Ориджин гремит и в Поларисе, и за его пределами. Для меня честь — взойти на ваше судно и удостоиться места за вашим столом. Но истинное счастье наполнит меня, если вы примете мое предложение.
— Сгораю в нетерпении услышать его.
Тогда Мирей повторно представила своих спутников:
— Капитан Дорис Ликейн и капитан Широн Колистад — мои добрые друзья. На палубе я назвала их имена, но не упомянула ремесло. Изволите видеть, ваша светлость: капитаны Ликейн и Колистад — охотники на морских чудовищ.
— То бишь, рыболовы? — уточнил Джефф Бамбер.
Леди Мирей выдохнула в его сторону дымное колечко — столь же изящное, сколь и насмешливое.
— Всякий рыб нас не волнует, — сказал Ликейн на довольно чистом поларийском. — Мы охотим большой морской зверь! Черный поганец, килехват, мачтолом, донный древень — вот кто нам нужен. Фольтийский купец платить большие деньги!
— Ошень большой, — подтвердил Колистад, с трудом подбирая слова. — Наш корабль велик. Древень — больше корабля, а оплата — еще больше древня!
Капитан Бамбер не удержался от смеха:
— Вы ловите чудищ, которые больше вашего судна?! Да не бывает таких!
Зло сверкнув зубом, Колистад схватился на ноги. Ликейн сказал ему несколько слов по-фольтийски, и капитан не без труда успокоился.
— Полларийтсы! Никогда не верить!
Мирей сделала жест, привлекая общее внимание.
— Леди София, прошу простить вспыльчивость моих друзей. Они возмущены тем, что капитан Бамбер отрицает само существование их ремесла. Но поверьте: Ликейн и Колистад — добрые, радушные люди. Еще в шлюпке я задала им вопрос, и оба ответили без колебаний: они будут счастливы, если вы присоединитесь к нам. А я буду счастлива и подавно.
Брови герцогини взлетели на лоб:
— Присоединимся к вам, миледи?..
— Мы идем на восток, — сказал Ликейн. — Семьсот миль от берег Поларис. Там водится гуркен — король чудовищ. Мы — поймать!
— Гуркен?! Простите, капитан, я никогда не слыхала о таком. Что это за зверь?
Ликейн встал из-за стола. Подошел к кормовой стене, распахнул окно — и бухнулся на колени, сжав ладони перед грудью.
— Боги моря, простите этих людей! Они темные, не знать, не ведать — поларийтсы! Но в них не есть зла. Они просто не знать!
— Леди София, — сказала Мирей с поклоном, — мы приглашаем вас на охоту. Гуркен — самое великое из морских чудовищ. Акула в сравнении с ним — то же, что кролик в сравнении с медведем. За всю историю фольтийцам лишь трижды удавалось поймать гуркена, а поларийцам — ни разу. Если присоединитесь к нам, то, возможно, станете первыми.
Фольтийских моряков не то чтобы не любят в портах Полариса, но почитают за редких чудаков. На то имеется весомая причина: фольтийцы и есть чудаки!
Начнем с малого: они носят береты. Круглые, будто блин, да с таким потешным белым шариком посередке. Какая может быть на судне дисциплина, когда у моряков такая смехота на головах?
Вместо орджа и ханти они пьют нечто дикое: страшного цвета жидкость, по вкусу — будто смесь ядреной косухи, кокосового молока и бычьей крови. Называют ее «дром» — это, дескать, настойка дромика, хмельного фольтийского фрукта, который нигде больше не растет.
Как забавляются островитяне — отдельная история. Есть у них целая куча игр с такой странностью: нет ни победителей, ни проигравших. Игроки всею толпой делают что-то общее: например, выкладывают карты по мастям и по цифрам. Удалось выложить так всю колоду — все игроки дружно обрадовались; не удалось — значит, все вместе проиграли. Кто победил? А нету такого. Как ставки делить? И ставок нет, игра — на интерес. Чудаки, ваша светлость, иначе не назовешь.
Затем, возьмем экипажи островных кораблей. Тут, вроде бы, есть некий порядок: как и у нас, матросы делятся на палубную и воздушную команды; младшие офицеры командуют матросами; старшие офицеры — младшими. Все как надо, кроме капитана: ведь капитанов на любом фольтийском судне — два! Да, ваша светлость, касаткой клянусь! Один зовется форман, другой — рехман. Дежурят они посменно, но все важные решения принимают сообща. Пока оба не придут к согласию, решение — не принято. Нужно, скажем, изменить курс — так судно будет лежать в дрейфе, пока форман с рехманом не договорятся. И ладно бы их было трое: тогда б могли проголосовать и решить большинством. Но когда капитанов два, даже голосование не поможет, только спорить и убеждать друг дружку.
К слову сказать, фольтийцы вообще ужасно любят спорить обо всем. Прямо на площадях собираются для этого дела. Найдется пара умников, выйдут в центр и примутся обсуждать что-нибудь этакое: философию там или политику, — а остальные их слушают и поддакивают то одному, то другому. Называется — публичный диспут. На кораблях тоже такое бывает, причем независимо от званий. Случается, матрос с матросом спорят, а офицеры с капитанами слушают!
Еще фольтийцы горазды просить советов. Важный ли вопрос или тухлой селедки не стоит — все равно, без советчика не будет дела. Даже шутят у нас: сколько надо фольтийцев, чтобы поссать? Двое: один мочится, второй советует…
А с религией на острове — полная беда. Вот что их священники удумали: Поларису придет конец. Случится в мире такое этакое, что всем на материке будет очень худо. Кроме тех, кто улетел на Звезду, — эти спасутся. А что произойдет: вулкан или потоп, — сами фольтийцы не знают, не додумали еще до конца. Зато сочинили, будто весь мир — по форме как мяч. Дескать, не на спирали мы живем, а на поверхности шара! Если долго-долго плыть на запад — попадешь на восток!
Словом, к чему я веду: не верьте им, ваша светлость! Не бывает никаких гуркенов, никто их в жизни не видел! Не на охоту мы плывем, а — черт знает куда!
Такого рода монологи леди София услышала в исполнении большей части команды «Морской стрелы». Капитан, штурман и боцман беседовали с герцогиней поодиночке, матросы для убедительности собирались в стайки. Посыл у всех был один: не соглашайтесь, ваша светлость, не по дороге нам с фольтийцами! Даже один островитянин — плохой попутчик, а тут их — целых три корабля. И идут неведомо куда, и цель свою скрывают. Даже не потрудились выдумать толковую легенду. Охота на чудовищ — да они смеются над нами!
Правда, конечно, была за северными матросами. Есть ли в море чудища? Ну, да, как без них: всяческие акулы, спруты, моржи, осьминоги. Но ни о гуркенах, ни о килехватах леди София в жизни не слыхала — при том, что немало беседовала и с лордами побережья, и с капитанами, и с простыми моряками. Затем, если допустить, что фольтийцы не врут, а действительно ловят чудовище — то почему здесь, на востоке? Под боком у островитян — весь океан Бездны, там бы и ловили! Зачем тратить целый месяц, огибая Поларис? Наконец, последний аргумент: сын велел Софии побеседовать с леди Мирей, а это можно сделать и на суше. Здесь, в Мейпле, все обсудить — и вернуться в Фаунтерру. А Мирей с фольтийцами пускай сами ловят чудовищ сколько угодно.
Однако, чем больше моряки убеждали ее, тем сильней герцогине хотелось обратного — согласиться и поплыть на охоту. Рассудок требовал: быстро провести переговоры, и назад, к хворому мужу. Душа кричала: в море, ловить чудовищ! София, ты в жизни не простишь себя, если откажешься!
Леди Ориджин была главной на «Морской стреле» и могла приказать безо всяких объяснений. Но, уважая судью и кайров, и моряков команды, София решила обосновать свою позицию:
— Требуется время, чтобы хорошо выполнить задачу, которую доверил мне сын. Он велел узнать о причинах разрыва леди Мирей с матерью. Она не раскроет их сразу, в первой беседе. Нужно сблизиться с нею, завоевать доверие. Совместная охота даст такую возможность!
— Охота ли это, миледи? — усомнился кайр Гленн. — Никто слыхом не слыхивал о таких животных, на каких охотятся эти парни. Миледи, вас водят за нос!
— Вы правы, охота на чудовищ — звучит слишком театрально. Но взгляните на корабли фольтийцев. Если все это — спектакль, то я впервые вижу, чтобы кто-нибудь вложил столько денег в маски!
Два судна островитян носили имена героев древности — мифических охотников на чудовищ. Они представляли собой военные корабли весьма особенной породы. Толстые борта были укреплены железными обручами, мачты окольцованы сталью. Бак и ют щетинились заостренными кольями, на носах блестели могучие тараны. Палубные баллисты были снаряжены не бочками зажигательной смеси, а огромными гарпунами. Еще пара гарпунов — совсем уж несуразно гигантских — висели по наружным сторонам бортов, рядом со свернутыми в трубы сетями. Суда выглядели словно рыцари, закованные в латы и вооруженные для турнира. Либо — для охоты на очень крупного зверя.
Капитан Джефф Бамбер ответил герцогине:
— Ваша светлость правы — такой тяжелый корабль не опасен для «Морской стрелы», поскольку не сможет нас догнать. Но их двое! Стоит одному зайти с наветренного борта, а другому — с подветренного, как мы окажемся в ловушке. Один послужит наковальней, второй — кувалдой.
Кайры кивнули, всем своим хмурым видом выражая согласие. Леди София обратилась к судье:
— Что вы думаете о предложении леди Мирей?
Никто не удивился, когда судья ответил с помощью истории. Ее героем был парнишка, которому гадалка присоветовала слушать знаков судьбы. Он так и сделал: навострил глаза и уши, стал ловить все знаки, какие судьба ему посылала, и выбирать указанные ими путь. В итоге обрел он великое сокровище: много серебра и злата, а также девицу чудесной красоты. Правда, по пути лишился глаза, уха, пяти зубов и мужского достоинства.
Леди София одарила судью красноречивейшим из взглядов: как прикажете понимать ваш совет? Судья сыграл на чимбуке весьма двусмысленную мелодию: понимайте, мол, как хотите.
И вдруг раздался голос Внучка-Юнги:
— А я слыхал про мачтоломов…
Все обернулись к нему, юноша устыдился, покраснел и замолк. Леди София с трудом убедила его заговорить вновь.
— Ну, ваша светлость, я сам-то не видел, потому не поклянусь… Но слышал от одного парня, который знал другого, который ходил в море с третьим… Мачтолом — это змея морская. Она подплывает к судну, закидывает хвост на палубу и обвивает вокруг мачты. Потом тянет изо всей силы. Если судно легкое, змея его опрокинет и сожрет всех моряков. А если тяжелое, то только мачту отломает.
— Ты мне этого не рассказал, — изрек судья, хмуро глядя на ученика.
— Виноват, милорд… Я же просто… Ну, тот парень был пьян, и сам не видел, а за кем-то повторял… Я решил: сказка это!
— Ты мне не рассказал, — повторил судья и заиграл мелодию, полную горькой обиды.
— Шкипер, не суди Юнгу строго, — вмешался капитан Джефф. — Прав малец: это чистой воды сказка!
Но леди София возразила:
— Я считаю это не сказкой, а добрым знаком. Самый младший человек на нашем судне дает подтверждение словам фольтийцев. Судьба благоволит к юношам. Мы примем предложение леди Нэн-Клер.
— Дело вашей светлости — командовать, наше — подчиняться, — развел руками капитан Джефф Бамбер. — Прикажете идти с фольтийцами — мы пойдем. Но примите мой совет: не приближайтесь к ним ближе трехсот ярдов. Чуть что — развернемся и сбежим, эти два утюга в жизни нас не догонят.
Следующим утром четыре судна покинули порт Мейпл в кильватерном строю. Первым шел «Страж», вторым — «Белый волк», а «Морская стрела» замыкала колонну.
Недоверие омрачило первые дни плавания. Забыв иные темы, моряки судачили о фольтийцах: какие они странные, и чем кончаются путешествия с ними. Каждый — от Потомка до капитана Бамбера — вспомнил какой-нибудь скверный случай. Дескать, ходил я давеча на таком-то судне, и все было славно: шторма нас не брали, ветры дули куда надо, харчи в трюме не портились, жалование платилось. Но потом наняли в команду фольтийца — и понеслось! Либо конфликты между матросов, аж до резни. Либо с харчами беда — гниют, и все тут, хоть сдохни. Либо ветер пропадет — раз и штиль, неделю болтаемся в дрейфе. А то вдруг пираты нападут. И всякий раз фольтиец вроде как не при чем, но всем в команде ясно: погубит он корабль! Только тем мы и спаслись, что прогнали его в ближайшем порту, иначе давно пошли бы рыбам на корм.
Кайры не имели о фольтийцах своего мнения, но доверяли морякам, потому не отпускали леди Софию на «Белого волка» и «Стража».
— Милорд герцог доверил нам охрану вашей светлости, а мы не сможем ее обеспечить в логове этих заморских шельмецов. Просим вас не покидать «Морскую стрелу».
Лишь раз удалось убедить кайров и нанести визит вежливости на борт «Стража» — ничем хорошим он не кончился. Кайры сопровождали Софию полным составом в двенадцать мечей. Взойдя на палубу «Стража», они обступили герцогиню плотным кольцом. Стоит представить это зрелище. Вокруг фольтийские моряки — низкорослые, веселые, в ярких безрукавках и синих беретиках; а по центру палубы — дюжина здоровенных кайров в шлемах и плащах, обвешанные оружием. Дальше — хуже. Капитаны Ликейн и Колистад пригласили леди Софию на нижнюю палубу — увидеть трофеи с прошлых охот. Она позвала с собой Гленна, а тот — всю дюжину мечников. Капитаны воспротивились: так нельзя, мы показываем трофеи только избранным гостям, а не всем подряд. Гленн ляпнул: потому, что и показывать там нечего. Ликейн обозлился: теперь уж точно не покажем, вы не заслужили! Гленн отрезал: кайры сами решают, на что смотреть, захотим — сами войдем! При помощи Мирей и судьи леди София погасила конфликт, но трофеев так и не увидела. Для примирения выпили фольтийского дрома (редчайшей мерзости по вкусу) и уплыли к себе на «Морскую стрелу». Больше София не рисковала ездить в гости.
День за днем проходили в кильватерном строю. Герцогиня наблюдала корму «Белого волка» и слушала бесконечную болтовню матросов. А вот еще был случай, ваша светлость: в порт Фейрис зашел фольтийский галеон. И что бы вы думали? Во всем Фейрисе вспыхнул мор! И какой мор — даже кошки хворали! Лекари топились от бессилия, а эти прохвосты — фольтийцы — сели в свой галлеон и уплыли, будто так и нужно. Ни один из подлецов не заболел!
Плаванье выходило на редкость мрачным, однако леди София не унывала. Никуда не торопиться, умело держать паузу — залог успеха и актеров, и дипломатов. На шестой день, после паузы, достойной первых ролей на столичной сцене, София пригласила Мирей в гости. На сей раз дочь королевы приехала одна — без вельможных фольтийцев, только с четверкой гребцов. София предложила ей кофе и завела самую непринужденную беседу: о том, что носят дамы на островах. Леди Нэн-Клер с большой охотой поддержала эту тему. Описала, какие черты лица, какое телосложение свойственны коренным фольтийкам, и что делают портные, чтобы показать их в самом выгодном свете. Разговор наладился, все напряжение растаяло, как снег. А затем произошло нечто любопытное.
Желая побольше узнать о собеседнице, София сыпала вопросами. Мирей отвечала остроумно и живо, но в какой-то миг обронила несколько слов — кажется, таких:
— Трудно следить за модой в окружении одних моряков.
И леди София ощутила большое желание высказаться:
— Среди моряков, миледи? А что вы скажете об окружении кайров! Мой муж и все его вассалы носят два цвета: красный и черный. Я не могу носить их же, чтобы не смешиваться с толпою. Но мое платье должно гармонировать с одеянием мужа, а с красно-черным гармонирует только красно-черный! Это слишком агрессивные цвета, они вытесняют всю остальную палитру!
Леди Нэн-Клер проявила интерес, обронила шутку по поводу военных мундиров. Добавила:
— Когда я была молодой, то избегала офицеров. Они казались мне слишком похожими — будто все на одно лицо…
И София ответила:
— Миледи, уж я-то вас прекрасно понимаю! В семнадцать лет меня выдали за офицера, северянина, Ориджина. Если собрать в огромную кучу все стереотипы об офицерах, северянах и Ориджинах, — то лорд Десмонд удовлетворял всем до единого! В первый год я не могла поверить, что вышла замуж за живого человека. Казалось, рядом со мной — парадный портрет.
— Лорд Десмонд Ориджин — образец чести и достоинства, — сказала Мирей.
То была форма вежливости, обычный знак уважения, какими всегда усыпана беседа дворян. Но одна нотка в голосе Мирей — тончайшая тень иронии — побудила Софию сказать:
— Именно — образец! Весьма точно сказано. Десмонд обладает дивной способностью: жить так, будто он — персонаж поучительной книги.
— Кажется, я поняла вас, — обронила Мирей. — Хотя и сложно говорить столь абстрактно.
— О, какая тут абстракция! Возьмем, например, такой случай. Когда я вынашивала Рихарда…
Разговор затянулся до поздней ночи и доставил много удовольствия обеим дамам. София успела поведать о муже, который оставил ее сразу после брачной ночи и на год ушел воевать. О старшем сыне, которого нянчила одна кормилица и четверо кайров, так что слово «меч» он узнал раньше, чем «мать» и «молоко». О главном отличии между родным Алериданом и Первой Зимой: и там, и там дворяне гордятся тем, что кровь Агаты побеждает время; только Алеридан умчался в будущее, а Первая Зима навеки вмерзла в прошлое. Леди Нэн-Клер была увлечена и польщена, она вся обратилась во слух, будто зритель в первом ряду партера. Правда, о Фольте не было сказано ничего, кроме ряда тонкостей тамошней моды.
Леди София не любила упрекать себя в чем-либо. Она держалась философии: если я так поступила — значит, в этом имелся смысл. В данном случае, смысл очевиден: беседа не была пустой — она создала доверие. Теперь, когда вступление сделано, пора перейти к главному действию. Следующим днем София вновь пригласила Мирей к себе.
На сей раз диалог начала гостья. И очень скоро София возликовала: все идет по плану, доверие создано! Откровенно, как хорошей подруге, Мирей поведала о своей печали. Десять лет она живет среди фольтийцев, изучила все верования и обычаи, но все равно не может до конца понять их. Например, лжет ли фольтиец, шутит или говорит всерьез, какую эмоцию испытывает? Мирей никогда не уверена полностью. Часто кажется, что она стоит на сцене, окруженная актерами, и игра их не всегда хороша. Она посещала островной театр — хотела увидеть, как фольтийцы изображают сами себя. И, о диво: там она нашла больше искренности, чем в реальной жизни! Фольтийцы на сцене делали все взаправду, поступали от всего сердца — а зал почему-то смеялся. Невозможно понять принципы этой комедии…
Леди София Джессика не отследила тот момент, когда ход беседы переменился. Еще недавно она внимала рассказам Мирей о загадочных островитянах — как вот уже сама излагает основы комизма и трагизма, а гостья слушает с таким интересом, что решительно невозможно прерваться. София рассказала об иронии, сатире и гротеске, о закономерностях остроумия, о правильной постановке комичных сцен… и снова, внезапно для нее, наступила ночь. Мирей благодарила, прижав ладони к груди:
— Я столько узнала от вас! Спасибо за прекрасную беседу!
Нет, леди София была далека от того, чтобы усомниться в себе. Она вызвала у Мирей живую симпатию, показала свои познания, причем в такой необычной для Севера сфере, как театр. Никто не оспаривает таланта Ориджинов к войне и политике, но искусство — их слабость. Леди София поступила хорошо, защитив репутацию семьи именно в этой области. Однако в следующий раз все-таки нужно посвятить беседу Фольте. Благо, Мирей настолько увлеклась общением, что можно приглашать ее хоть каждый день.
По просьбе герцогини на мачту «Морской стрелы» снова взлетели флажки…
Грузные, как рыцари в броне, «Страж» и «Белый волк» ползли на восток — в те воды, где, якобы, рыскает мифический гуркен. «Морская стрела» спустила половину парусов, чтобы приладиться к неспешному ходу тяжеловесов. Каждый вечер леди Мирей навещала леди Софию, и общение их становилось все теплее.
Дочь королевы не пыталась темнить. Она говорила о себе, своих чувствах, мнениях, взглядах, делилась воспоминаниями и печалями. Но за шаг до действительно ценных открытий она всегда умудрялась отдать слово Софии.
Изящество состояло в том, что Мирей не задавала вопросов — она просто говорила нечто такое, что София не могла удержаться от ответа. Либо поднимала темы, которые нельзя слушать молча. Например, зашла речь о детях. София вела к вопросу о том, как мать может рассориться с дочкой. А Мирей сказала невзначай:
— С дочерью проще… Я всегда боялась иметь сына. Вдруг он окажется белой вороной!
И София не могла не сказать:
— Эрвин — белая ворона, но он — моя гордость.
Если бы Мирей спросила: «А разве не Рихард был истинной гордостью Ориджинов?» — то София распознала бы провокацию и не дала себя сбить. Но Мирей, напротив, кивнула с пониманием:
— Ваша правда, миледи. Я слышала, Эрвин — великий полководец.
И вот тут София должна была ответить. Сама душа ее вскричала:
— Святые боги, да каждый второй Ориджин — великий полководец! Какая тут гордость?.. Эрвин — другой, поймите! Он тонок и чуток, он умеет слушать. У него есть сердце!
— Наверное, именно чуткость делает его хорошим политиком. Улавливая настроения лордов, Эрвин умеет найти нужные слова…
— Да нет же! Я вовсе не о том! Хороший политик, полководец — это совсем неважно. Эрвин — хороший человек! Вот, слушайте…
София вспоминала один пример из жизни, за него цеплялся другой. Цепь уходила далеко в прошлое. София бросала ведро в колодец воспоминаний и черпала светлую тревогу, опасливую радость. Эрвин был болезненным, слабым ребенком. Она никогда не прекращала бояться за него: любая хворь могла забрать малыша. А если не хворь, то наставники, отец, старший брат. Первая Зима не щадила слабых. Любой день мог стать для Эрвина последним. Сын был хрупок, словно свеча на ветру… но он был именно свечой — не камнем или клинком, как остальные.
В те годы София уже обучилась звать себя герцогиней Ориджин, носить лед на лице, широко расправлять грудь с нашитым нетопырем. Но еще слишком хорошо помнила себя ребенком — дочерью светлой, прекрасной Альмеры. И Эрвин был ее сыном — ее кровью, ее душой. Огонек, тлеющий в нем, — это ее, Софии, творение!
А позже оказалось: Иона тоже такова. Куда там великим полководцам и легендарным героям… Тьма сожри, да любая леди Ориджин родила хоть кого-нибудь легендарного. А София смогла произвести на свет двух северян с душою! Два к одному — она обыграла Север!
…И как было не выразить всего этого?!
За неделю переговоров Мирей стала для Софии самым близким человеком, после мужа и детей. Но София пока не узнала ничего истинно ценного. Ни одного из ответов, за которыми послал ее Эрвин.
Шторм не был особенно силен. Легкой и прочной «Морской стреле» вовсе не грозила опасность. Однако спустить шлюпку не представлялось возможным, и леди Мирей осталась ночевать в гостях.
Утром она проснулась раньше Софии и вышла на палубу. Укуталась в плащ, раскурила трубку. Ветер играл с ее волосами, оглаживал стройную фигуру, подбрасывал полы плаща. Мирей не была красавицей, да и юной девой никак ее не назовешь. Но некая сила — романтика тайны, возможно, — заставила матросов утренней вахты переместиться к ней поближе. Мирей не раз уже беседовала с тем или другим моряком. Экипаж симпатизировал ей — хотя бы потому, что она родилась в Поларисе. Потому они здорово удивились, когда Мирей поджала губы и выплюнула слово:
— Погань.
Ларри счел нужным уточнить:
— Миледи, это вы нам?
— Я не ожидала быть услышанной… Но коль вы слышали — значит, вам.
Они озадачились.
— Позвольте, миледи, с чего это вы так? Мы-то к вам со всей душой. О фольтийцах болтаем всякое — но вы-то не фольтийка! Чем мы вас обидели?
— О, что вы! Простите, если приняли на свой счет. Погань — за бортом. Я заметила кое-что, вот и сказала.
Недоразумение рассеялось, наладилась беседа. Спросили: как спалось? Она в ответ: спалось хорошо, а вам-то как? Несладко пришлось в бурю? Матросы: да разве это шторм! Не волны, а колыбель!
Но тут Потомок спросил, внимательно глядя за борт:
— Миледи, а погань-то где? Я ничего не вижу.
— Под нами, — ответила Мирей, — и всюду вокруг. В этих водах живет черный поганец.
Тогда присмотрелись все до единого. Ни черноты, ни поганцев. Обычное море — синяя вода, искристые волны.
— Ага, — сообразил Потомок, — черный поганец — это такой фольтийский дух? Как у шаванов — Странники. Его никто не самом деле не видит, просто верят, что он здесь.
— Увидеть его сложно, — признала Мирей, — но это не дух. Черный поганец — весьма опасный хищник. Да спасут вас боги, если упадете за борт.
— Рыбье брюхо, — буркнул Ларри, — это, значит, еще одно чудовище. Ясно, миледи.
И ушел продолжать свое дело. Другие матросы тоже быстро потеряли интерес, один Потомок остался возле Мирей. Может быть, причиной было колено принцессы, которое то и дело обнажалось стараниями ветра. А может, дело в том, что и сам Потомок — не дурак посочинять небылицы. Так или иначе, он сказал:
— Миледи, у меня к вам есть предложение. Поведайте мне про поганца и других чудовищ, а я вам расскажу, что стало с родом Мириам.
Дочь королевы выпустила колечко дыма, и ветер тут же порвал его в клочья.
— Я не знаток морских чудовищ, но поделюсь с вами тем, что знаю.
Спустя недолгое время боцман Бивень отогнал Потомка от Мирей и занял делом. А вскоре проснулась леди София и пригласила гостью на завтрак. Матросы весь день шутили над Потомком: что, брат, рассказал ей о своей Праматери? И как миледи, заинтересовалась? Сделаешь ей высокородного сыночка?
Пристыженный Потомок избегал разговоров, а вечером улизнул из кубрика. Увлекшись игрою в кости, о нем забыли. Никто не видел, как чернокожий моряк вынес на палубу пойманную в трюме крысу. Поднял за хвост, сказал: «Извини, подруга. Как говорится, тирья тон тирья…» — и бросил ее за борт.
Пару минут не происходило ничего особенного: крыса просто плыла, понемногу отставая от шхуны. А затем… Луна светила ярко, Потомок видел все без ошибки. На поверхности воды вокруг зверька сгустилось черное, вязкое, смоляное пятно. Наползло на крысу — и растворило, будто кислота. Лишь горстка белых косточек ушла под воду.