Едва Нави уснул — это было слышно по дыханию — Карен вывела Дороти на балкон.
— Миледи, я предлагаю собрать вещи и покинуть гостиницу.
— Без Нави?
— Конечно. Он скрыл от нас ваше имя и титул. Среди возможных объяснений есть и такое: он просто продал вас. За деньги. В любой час сюда могут прийти ваши враги.
Дороти сдавило дыхание.
— Я не могу… Не верю…
— Быть может, не за деньги, а за числа. Кто знает. Нави мог уже связаться с императрицей и задать свои желанные вопросы. А в оплату отдать — вас.
— Но… Как же…
Весь мир Дороти опрокинулся в этот день. Она оказалась графиней, интриганкой, убийцей. Император лично отдал ее на пытки. Майор гвардии стащил ее, как вещь, как трофей. Но все-таки… Нави?! Это же Нави! Верный друг, вместе — в огонь и в воду… Он бог, в конце концов! Боги не бывают подлецами!
— Нави не предал нас. Быть не может.
— Вы уверены?
— Да, миледи.
— Поставите на это свою жизнь?
— Клянусь честью!
Карен кивнула:
— Что ж, да будет так.
И крикнула, открыв дверь в спальню:
— Сударь, проснитесь, пора собираться!
— Куда?! — ахнула Дороти.
Нави сел так быстро, будто и не смыкал глаз:
— Спасибо, Карен. Как раз через минуту я хотел проснуться.
— Куда мы? Почему среди ночи?
— Фред знает, что мы ищем Глорию Нортвуд. А мы не знаем, чего ждать от Фреда.
Они домчали на извозчике до станции, но там пробыли только пять минут. Едва извозчик убрался, они взяли другого и приказали везти в постоялый двор на окраине города. А там вновь сменили экипаж — и укатили из Маренго.
Конечно, путь в Арден был закрыт. После бойни в гробнице город кишел констеблями и агентами протекции. Оглянуться не успеешь, как тебя арестуют. Беглецы выбрали иную дорогу.
Побережье вокруг Маренго изобилует рыбацкими поселками, в которых почти не осталось рыбаков. Вместо штопаных сетей и утлых лодчонок их кормят отдыхающие. В те времена, когда дамы носили шиньоны, лишь наследные лорды могли себе позволить долгое безделье. Но владыка Телуриан и чудеса искры принесли столице невиданное прежде благоденствие. Не только дворяне, но и чиновники, и купцы, и даже мастера стали разок в пару лет выбираться на отдых. А околицы Маренго будто созданы для этого. Удобная дорога до Фаунтерры: поезда, рейсовые дилижансы. Живописное побережье: хоть любуйся, хоть грейся на солнышке. Прекрасное общество: сам император то и дело приезжает в Маренго, а с ним — весь цвет столицы. Так и вышло, что рыбаки стали скидываться деньгами и строить в складчину постоялые дворы. Побережье заросло гостиницами разного уровня комфорта — кому что по карману. А для беглецов не найти укрытия лучше: в этих местах никто не заметит чужака, ведь чужаков здесь — больше, чем местных.
Впрочем, троица сменила штук пять постоялых дворов — все не подошли по какой-то причине. В одном было многовато чиновников, на фоне которых беглецы выделялись. Во втором — хозяин грубоват и безграмотен. Третий расположен слишком далеко от тракта, четвертый — слишком близко. Лишь на исходе следующего дня, истратив кучу денег на экипажи, Нави нашел то, что требуется. Усатый хозяин гостиницы сидел на крыльце, покачиваясь в кресле-каталке, попивал эль и листал «Голос Короны». Вместо приветствия он сказал гостям:
— Слыхали новости? Эге-ге, да уж! Имеете мнение о них? Коль нет, слушайте мое. Вот что скажу вам: еретики с Перстами далековато зашли! Эвергард и герцог Альмера — то еще ладно, герцог так и так был злодеем. Но чтобы прямо в усыпальнице — это через край! К ногтю бы их, как клопов. Такое мое мнение.
— Вы, стало быть, интересуетесь новостями? — уточнил Нави.
— А чем же еще? В мире сейчас такое творится — эге-ге! Исторические события наблюдаем. Да пошлют боги острую память, чтобы все записать и детям рассказать.
— И прежде вы тоже за новостями следили? В ходе Северной Вспышки, например?
— А как было не следить-то? Мой сын в морской пехоте служит. Полк Ольгарда Основателя, второй батальон, четвертая рота. При Пикси своими руками рубил медведей, из ночного Лабелина без ранений ушел.
— Чувствую, сударь, что вы и сами раньше служили.
— Как же иначе. Военный флот его величества Телуриана, бриг «Неотразимый», кормовой застрельщик. Садитесь, сударь, побеседуем.
Нави признал гостиницу годной, а хозяина — достойным доверия. И не ошибся: хозяин спросил их имена лишь затем, чтобы вписать в гостевую книгу, и сразу после этого забыл. Постояльцев было не много и не мало — как раз столько, чтобы беглецы успешно растворились в их числе. Здесь можно было безопасно переждать неделю-другую, пока в Ардене уляжется шумиха.
Однако, несмотря на безопасность, Дороти не находила себе места. Она стала рассеяна и нервна, роняла предметы, кричала невпопад. «Срочно нужны успокоительные процедуры!» — сказали бы лекари и были бы совершенно правы.
Ранее, вспомнив свою Праматерь, Дороти обрела уверенность и силы. Но имя произвело совсем иной эффект. Графиня Сибил Нортвуд… Слишком много сочеталось в одном имени. Величие, власть, преступления, интриги, двор, император, темницы, пытки… Чудовищно много событий, чувств, планов, побед, страданий. Это переполняло душу Дороти и разрывало на куски. Она не умела, не могла вместить сразу столько. Кое-что в вихре воспоминаний было, вроде, хорошо: громкий титул, богатства, высокое положение. Но это не слишком радовало, ведь Дороти всего этого лишилась, и неясно, вернет ли когда-нибудь. А остальное ужасало ее. Убийства по ее приказу. Ложь всем подряд, от слуг до владыки. Интрига длиною в пять лет. Дороти не могла принять, что все это — о ней! В лечебнице она привыкла к простой спокойной жизни, к редким и потому сладким радостям, к труду, приносящему удовлетворение. К верным и честным друзьям. За всю прежнюю жизнь она не нашла ни одного столь надежного друга, как Нави или Карен. Ни в одном дворце она не знала столько покоя, как в писчем цеху. Никакие армии, титулы, союзы не дарили столько уверенности, как одна-единственная цифра семь.
Душа Дороти раскололась надвое. Одна половина знала: я сама, по своему желанию, затеяла все это — интригу, убийство, обман. Другая половина не могла ни понять, ни принять: как я могла хотеть такого?! Конечно, я не святая, могу и пойти на преступление… Но ради чего? Я имела замки, золото, власть — и запятнала душу лишь затем, чтобы получить немного больше замков, золота и власти? Помилуйте, боги! Это глупость, бессмысленная чушь. Счастливей всего я была посреди моря, в жалкой лодочке с двумя безумцами, без единой монеты в кармане!
Раздумья сделали Дороти угрюмой и тихой. С Карен она беседовала редко и через силу, с Нави не обмолвилась и словом. Помимо скрытых причин, она имела одну явную: Нави оскорбил ее. «Глупая, темная, недалекая женщина» — так он сказал в Маренго. Он был богом и он спас Дороти, она не могла держать на него зла, но и говорить приветливо не получалось. Дороти решила молчать, чтобы случайно, сгоряча не сказать лишнего. Однако ее молчание звучало громче любого упрека.
Пожалуй, это было не слишком разумно с ее стороны: задевать такого ранимого парня, как Нави. Если он не выдал Дороти ради денег, то вполне может сделать это от обиды. Карен решила предупредить подругу. Сказала: я прекрасно понимаю трагедии прошлого, я видный мастер этого дела, если бы при дворе имелось министерство прошлых трагедий, то я должна была бы его возглавить. Однако сейчас недурно бы подумать о будущем и не злить Нави без надобности. Лучше даже скормить ему несколько чисел и занять его больной мозг успокоительными вычислениями, чтобы он, во имя богов, не занялся чем-нибудь другим. Дороти ответила: «Сожри меня тьма!», хлопнула дверью и ушла гулять.
Карен попыталась уладить дело своими силами. Обошла гостиницу, сосчитала деревья на подъездной аллее, окна на первом и втором этаже, ступени лестницы, ведущей к морю. Посетила четыре беседки с видом, прикинула, сколько отдыхающих за день захотят посидеть в них и полюбоваться прибоем, учитывая, что одна из лавок липнет от свежей краски, а в другой торчит плохо вбитый гвоздь. Вооружившись таким арсеналом чисел, Карен разыскала Нави и спросила:
— Как ваше самочувствие, сударь?
— Неплохо. А твое?
— Ах. Последний человек, кого волновало мое самочувствие, умер еще при Телуриане. Скажите лучше вы: не тревожат ли вас головные боли?
— Вроде, нет. Почему ты спрашиваешь?
Карен не собиралась говорить напрямую. Первой подойти к Нави и самой предложить ему чисел — непристойность и пошлость. Может, дворовая девка и стала бы так предлагаться, но не Карен.
— Я вижу тучи на горизонте, грядет смена погоды. А погодные капризы приносят людям головную боль и смятение души. Если у вас не болит голова, то как дела с душою? Она в смятении?
— Душа как душа…
— Не скрывайте своих печалей, мне вы можете довериться. Если вы в смятении, то скажите, что могло бы успокоить вас. Я сделаю все, что в моих силах.
— Ну… Если ты пообещаешь больше не смеяться надо мной, то мне будет приятно…
— Разве отсутствие насмешек — тот бальзам, что успокоит вашу душу? Мне думалось, моя ирония как раз бодрит и забавляет вас, а успокаивает нечто другое.
— Карен, на что ты намекаешь?
— Совершенно ни на что. Я просто хотела быть любезной и приятной вам. Раз уж Дороти обделила вас своим общением, то я могла бы восполнить утрату. Но если вам ничего не нужно…
— Это не так. Всякому человеку что-нибудь нужно, и мне тоже, и даже несколько вещей. Но я не могу понять, что же ты предлагаешь.
— О, ради Елены! Я не торговец, чтобы бегать за вами по пятам и сыпать всякими предложениями. Если вам что-нибудь нужно, то скажите сами, а если нет, то дайте же мне покой!
— Карен, извини, пожалуйста. Я уже не могу говорить, пора идти.
— Ну, разумеется. Так много неотложных дел, что нужно оборвать беседу на полуслове!
Нави спасся бегством. Карен обдумала свои действия и не смогла понять, почему успех ускользнул от нее. Зато она придумала новый план: написала карандашом три числа на краю простыни Нави — так, что он точно заметит их, укладываясь спать. Затем пошла за ним следом — присмотреть, не натворит ли Нави бед от числового голода.
Она нашла его на крыльце, в обществе хозяина гостиницы, попивающим эль и ведущим неспешную беседу. Нави нашел новую жертву, — смекнула Карен. Он выжмет досуха бедолагу-трактирщика, выдавит из него все циферки и напьется на неделю вперед. Нужно хоть немного умерить его жадность, иначе нас попросят вон.
Карен выждала минут пятнадцать, чтобы Нави успел получить несколько чисел, а затем подошла отвлечь его. Какого же было удивление Карен, когда она услышала разговор. Беседа касалась вовсе не чисел, а предмета, который никогда в жизни не заботил Нави: войны!
— Нет, сударь, здесь не было вины полководца. Стэтхем сделал все, что мог. Северяне просто не могли победить при Пикси.
— Вы имеете в виду искровое оружие?
— Не только его. Понимаете, что такое лоскутная армия? Нет, сударь?.. Что ж, глядите. Армия северян — это четыре отдельных корпуса: Лиллидей, Майн, Роберт Ориджин и медведи. В таком составе войско действует впервые. Совместного опыта мало, координация слаба, присутствует своеволие, особенно со стороны медведей. Не войско, а одеяло из четырех лоскутов. Вот по швам оно и порвалось. Нортвуд ринулся в атаку и угодил в окружение. Майн пошел на помощь — получил удар во фланг. Роберт и Лиллидей остались на позиции — упустили время и оказались в полном меньшинстве, когда тех двоих разбили.
Манипулируя салфетками, бутылкой и кружками, хозяин стал разыгрывать сражение на столе. Он был увлечен своим рассказом и не выказывал никакого раздражения, так что Карен рискнула оставить его в когтях Нави.
Прогулялась вдоль берега, послушала горластых чаек, потрогала пену, подставила солнцу плечи. Подумала: как странно с этим морем. Двадцать лет жила на островке, и волны, чайки, солнце не вызывали иных чувств, кроме тоски. А выбралась на материк — и то же самое море вдруг похорошело, наполнилось мечтами и романтикой. Оно стало настолько заманчивым, что даже соблазнило Карен разуться и войти в воду — правда, только по щиколотку.
Потом погода переменилась, ливень загнал ее обратно в гостиницу. И каково же было ее удивление: Нави все еще беседовал с хозяином, и по-прежнему о войне! Правда, они сместились под навес. Там, укрытый от струй дождя, трактирщик вещал:
— Я лично не служил в Альмере, но слыхал от людей, достойных полного доверия: у Красной Земли отличное войско. Герцог Айден не давал своим рыцарям расслабиться, регулярно проводил то турниры, то маневры. Дважды посылал их в походы на Запад — не для наживы, а за опытом. А по качеству оружия, доспехов, коней, альмерцы — чуть ли не лучшие на свете. На Севере хорошие мастера-оружейники, зато в Альмере — деньги. Монета, сударь, многое решает в военном деле.
— Хотите сказать, приарх Альмера может разбить герцога Ориджина?
— Против целого войска Ориджина — вряд ли. Но если за Альмерой будет хоть небольшой численный перевес…
— По-вашему, какого перевеса будет достаточно для победы?
— Интересный вопрос, сударь. Давайте же разберемся. Чем сильно войско Ориджина? Вспоминайте, утром обсуждали!
— Пехотой?
— Точно! Пехота северян сильно превосходит альмерскую, а кавалерия у них почти наравне. Значит, задача альмерцев…
Карен оставила их наедине и вернулась в номер.
Сырым дровам, брошенным в печь, требуется немало времени, чтобы разгореться как следует. Так и ленивые умы отдыхающих воспламенились от новостей не сразу, а погодя. Вести об арденской бойне и решениях Палаты достигли приморского поселка три дня назад и поначалу не вызвали ничего, кроме задумчивых реплик: «Это уж слишком!», «Ну, знаете ли…», «Такого я не припомню», «Однако!». И местные жители, и приезжие отдыхающие избегали обсуждения новостей. Все растерялись, никто не понимал, как комментировать события, чтобы звучало умно. А уж прослыть дураком — никому не улыбалось.
Но по прошествии трех дней мысли в головах устаканились, мнения оформились достаточно, чтобы ими не стыдно было поделиться. И вот теперь — хлынуло!
Отдыхающие беседовали друг с другом, выходя к завтраку, распивая полуденный чай, прогуливаясь вдоль набережной.
— Сударь, я совершенно не возьму в толк: зачем еретикам понадобилась гробница? Все понимаю, но не это. Неужели нельзя было как-нибудь иначе?
— Эх, сударыня, в этом-то главная соль! Со времен Эвергарда много всякого случилось, и еретики с Перстами стали забываться. Они давно уже не на слуху, страх перед ними исчез. Вот они и затеяли этакое, чтобы ужас подогреть!
Развивали беседу, принимая солнечные ванны, входя в море для купания:
— А Адриан каков! Сперва он умер, затем — не умер! Прилично ли это?
— Сударь, я отвечу вам следующим образом. Если б Адриан воскрес сразу после смерти, я бы за него добротно порадовался. Но спустя полгода — теперь уж увольте. Только все наладилось, только Минерва вошла в силу — как тут снова он. Опять, поди, смута начнется, снова какой-нибудь переворот, дворец раздолбят, министров распугают… Вы, сударь, как хотите, но с меня довольно.
Совершая заплыв, господа следовали параллельными курсами, чтобы не прерывать дискуссии:
— Однако он же император, а коль так — отчего ему не править снова?.. Но я не отрицаю и вашего аргумента: вечно умирать и оживать — плохое свойство для владыки. Вдруг он при случае снова отойдет, а потом еще раз воскреснет… Хаос!
— Именно, сударь, о том и речь! Палата лордов выявила полное согласие с вами. Вы же слыхали: Адриан низложен с трона, будь он живой или мертвый.
Местные жители, не удовлетворяясь болтовней между собою, искали любого повода, чтобы вовлечь в разговор приезжих. Войдя в лавку, покупатель получал довеском к товару мнение лавочника:
— Я так себе полагаю, что с этими еретиками пора кончать. С них все непотребство начинается. Сказано Вильгельмом: смертный, не трожь Перстов! В прошлый раз они взялись за Персты — и вот вам, Северная Вспышка. Что-то в этот раз будет — думать страшно!
Трактирщики приправляли эль своею оценкой ситуации:
— Клин-то клином вышибают, а? Вот и войско Ориджина пригодится на доброе дело. Кайрами-то хрясь по еретикам — любо-дорого!
Даже служанки, подавая на стол, робко спрашивали у господ:
— Добрый господин, а как же теперь Минерва-то?.. Временная владычица — это что получается? Придет время, и ее тоже скинут, как Адриана?..
И вот отрада: все дискуссии шли абсолютно мирно. Зимою гибель Адриана и воцарение Минервы сопровождалось жаркими политическими дискуссиями, сквернословием, битою посудой. На сей же раз в ключевых вопросах общество пришло к согласию: еретики с Кукловодом — зло; Ориджин будет молодцом, если разделается с ними; Адриан воскрес поздно, теперь от него меньше толку, чем бед. Приятное единодушие сплотило людей и стерло все барьеры. Никто никого не гнушался, беседы велись невзирая на чины и звания. Даже вошла в моду традиция: вместе с приветствием сразу высказать какое-нибудь коротенькое мненьице.
— Голубка, мне кофию… Минерва весьма неплоха на троне, ее еще оценят да попросят остаться.
— Доброго утра, сударь. Скверно мне спалось, все тревожилась о смуте. Хлебнем мы печали из-за двоевластия.
— Купаетесь, сударыня? Позвольте составить вам компанию. Я размышлял о Кукловоде и не верю, что он и есть приарх Альмера. Возможно, приарх оказывал содействие, но чтобы сам!..
Однако троица беглецов избегала участия в дискуссиях. Дороти тонула и захлебывалась в пучинах своей памяти, пряталась от людей, потребляла много ханти, совсем не пьянея от него, а только становясь мрачнее. Карен волновалась не о политике, а о больных душах своих спутников. Нави же прислушивался к разговорам и даже порою задавал вопросы, но они касались настолько неважных нюансов, что настораживали собеседника.
— Сколько в точности еретиков атаковали гробницу? В котором часу они ее покинули?.. Этот Предмет, который они украли… вы не знаете, там кулон висит на нити или прямо в воздухе?.. А вот граф Шейланд — как его здоровье? Не хворал ли он в последние месяцы?
Своею склонностью говорить о глупостях Нави быстро распугал людей. Только хозяин гостиницы с прежнею охотой принимал его.
— О, сударь! Глядите, что я приготовил для вас. Атлас «Крупнейшие сражения 1724–1774 годов», дополненный схемами. Присаживайтесь, глядите, наслаждайтесь! Если желаете моих комментариев, то я к вашим услугам!
Легко понять хозяина: он мало смыслил в политике и религии, зато любил посудачить о войне. В дни, когда все помешались на еретиках да владыках, один лишь Нави соглашался слушать лекции о тактике.
— Вот, не угодно ли: битва за Бреймельский мост, решающее сражение Золотой войны. Обратите внимание на качество схемы: войска отрисованы с точностью до роты, все маневры снабжены отметками времени. А поверх наложена стратемная сетка — видите? По ней легко рассчитывать скорость: один квадрат — это марш пехоты за четверть часа.
Нави действительно принимался изучать атлас, и его немигающий взгляд замирал на каждой странице, и знающий человек мог догадаться: Нави запоминает схемы былых сражений. Карен, наблюдавшая за ним, могла бы порадоваться дважды. Во-первых, Нави позабыл и о Минерве, и о прошлом графини Нортвуд, и теперь стало полностью ясно, что он не собирается выдать Дороти. А во-вторых, он не просил чисел. Но радости Карен мешало одно обстоятельство: Нави почему-то мрачнел день ото дня. Поглощая битвы с большим интересом, он делал из них, очевидно, печальные выводы.
— Сударь, позвольте побеспокоиться о вашем душевном благополучии.
— Беспокойся, — только и выронил Нави.
— Это фигура речи, она заменяет собою вопрос: что происходит?
— Ну, много всего… Намечается раскол Церквей, смена формы правления, падение Династии. Что конкретно тебя интересует?
— Нави, я о вас волнуюсь! Почему вы все время печальны?
— Ну, просто… Нет здесь ничего такого…
— Вы уделили войнам излишнее внимание. У вас слишком ранимая душа, чтобы так много слушать о смертоубийстве.
— Ты говоришь, будто я какой-то ягненок. Это обидно, между прочим! Я — самый обычный бог, ничем не хуже остальных, и к войнам отношусь совершенно спокойно.
— Тогда почему вы так угрюмы?
— А разве мое эмоциональное состояние требует объяснения?
— Вы спите со мною под одной крышей. Облако тоски, окружающее вас, затрудняет мне дыхание. Я могу хотя бы узнать причину?
— В царстве богов всякий имеет право на любую эмоцию, и ничего никому не должен объяснять. Хоть смейся до упаду, хоть плач от безнадеги, хоть удивляйся всему на свете — никто тебя не осудит. Твои чувства — твое личное дело!
И Нави прервал разговор.
Карен обратилась к Дороти:
— Миледи, вы-то, к счастью, пока не богиня. Выслушайте меня. Наш властелин навигации тронулся умом. Я имею в виду, он вышел за те пределы безумия, в коих до сих пор удерживался. Стал одержим историей войн, она вгоняет его в глубокую тоску, но он продолжает интересоваться ею. Кроме того, отказывает себе в числах. Как я ни пыталась навязать ему хотя бы одно — не взял. Я полагаю, Нави испытывает больное желание ранить самого себя. Возможно, он наказывает себя за то, что обидел вас. Прошу: поговорите с ним, наладьте отношения.
Глядя мутными глазами, графиня выдавила:
— Бедный мой невинный Элиас… Как жаль. Тебя тоже сожрали…
— Миледи, о чем вы? Я толкую о Нави. О том Нави, который вытащил нас из лечебницы. Теперь мы обязаны ему!
— Зачем же я пошла до конца? Когда Эрвин начал мятеж, еще не поздно было отступить… Мы получили бы все, кроме короны… Какая глупая, непростительная алчность…
— Миледи, доля заговорщицы очень тяжела. Я посочувствовала бы вам, но меня сильно отвлекает тревога за Нави. Успокойте его, накормите числами — и я смогу полностью отдаться состраданию к вашей доле!
— Ничего уже не исправить… Сбитая фишка… Никто не поможет…
Карен очутилась меж двух огней. Верней сказать, меж двух трясин с черной водою. Куда ни ступи, провалишься в омут чьей-нибудь печали.
Играя роль экономки, Карен держала на хранении остатки их средств. После всех трат в распоряжении беглецов имелось чуть меньше эфеса. Невеликая сумма, однако достаточная, чтобы бросить двух мучеников и взять билет на дилижанс. Но Карен не могла сбежать — данное слово чести велело ей помогать спутникам, даже если они не принимали помощи. Карен пустила в ход все возможные средства.
Разбудила графиню ни свет, ни заря и выволокла на утренние упражнения — во имя Праматери Сьюзен. Погоняла по набережной, заставила приседать и прыгать, окунула в бодрящую морскую воду. Графиня вспомнила, как купалась в проруби с братьями, как хорошо было в детстве — понятно и просто. Села на песок, закрыла лицо мокрыми волосами и так и осталась на пару часов.
Карен подкинула Нави еще десяток чисел — исписала ими его простыню и наволочку. Он бросил беглый взгляд и сказал, что глупо со стороны Карен — заниматься счетом деревьев, беседок и отдыхающих на лавочках. В такое сложное время следует посвящать умственный ресурс более важным задачам.
Карен подсунула графине пачку бумаги и «Голос Короны», попросила переписать. Сказала, что деньги на исходе, «Голос» желательно продать, но очень хочется оставить копию. Графиня прилежно писала три часа кряду. Труд умиротворил ее, морщины на лице разгладились. Карен уже стала праздновать успех, но ахнула, заглянув в листы. То была не копия «Голоса», а покаянная исповедь интриганки, сгубившей себя, мужа и дочь. Карен отняла листы и сожгла — нельзя хранить такую улику! Глаза графини наполнились слезами: «Так сгорела моя жизнь…»
Карен вытащила Нави на прогулку в самый солнечный час, повела вдоль пляжа, на котором нежились несколько довольно миловидных барышень. Невзначай заговорила о том, как боги выбирают себе женщин и где знакомятся с ними? Какие каноны красоты приняты в подземном царстве? Счел бы Нави привлекательной, например, вон ту худощавую брюнетку? Нави с запинкою ответил, что среди богов приняты некоторые… хм… магические ритуалы знакомства, невозможные в подлунном мире.
— Вы знакомитесь с помощью Предметов?! — поразилась Карен.
— Некоторым образом, да.
— Но вы же можете просто подойти к девушке, представиться ей…
— С какой целью?
— Ну, сударь… для начала, хотя бы побеседовать.
— Но я уже беседую с тобой! Ты хочешь от меня отделаться? Так и скажи, я пойду почитаю о кайрах. Хозяин дал мне занятную книжицу.
Помимо тщетности всех попыток, Карен сильно задевал тот факт, что друзья даже не замечают усилий, прилагаемых ею. Впервые за двадцать лет она решила проявить участие — и что же? Ни благодарности, ни даже внимания!
Карен придумала новый план. Среди ночи она разбудит спутников и прошипит жутким шепотом:
— Протекция окружила дом! Нужно бежать!
Графиня и Нави вылезут через окно по веревке из простыней, а Карен останется в номере и выкрикнет им вслед:
— Я задержу их! Ждите меня у сухого дерева ровно полчаса! Если не приду — поминайте Карен!
В трехста ярдах от гостиницы как раз имелось высохшее древо весьма драматического вида. Там Карен и догонит спутников, они бросятся на шею своей спасительнице, а она скажет, что никакой облавы не было. Возможно, графиня выдерет Карен несколько пучков волос, но зато ее старания будут замечены, а злость всяко лучше беспробудной тоски.
Карен приступила к исполнению ровно в полночь. Заранее открыла окно, привязала простыню к ножке кровати, а затем зашептала:
— Вставайте скорее! Облава! Дом окружен!
Мученики, уставшие от нелегких дум, проснулись не сразу. Пришлось повысить голос и потормошить их. Наконец, они очнулись и уяснили ситуацию.
— Протекция?.. — буркнула графиня. — Что ж, может, это к лучшему. От судьбы не убежишь.
— Миледи, вы должны жить! Хотя бы ради дочери! Спускайтесь по простыням и бегите!
— Странная идея, — проворчал Нави. — Наши окна прямо над парадным входом. Слезем — попадем в лапы тем, кто стережет двери.
— Но это единственный шанс! Мы должны рискнуть!
— А еще, ты не задвинула щеколду.
— О, боги! Я забыла! Сейчас задвину.
— Связала простыни, но забыла запереть дверь… И чулки не сняла, будто даже не ложилась…
— Просто спала в чулках! Я неряха, как ты знаешь.
— Но тепло же. Три ночи спала без чулок, а теперь вдруг — в чулках?..
— Какая разница, сударь! Спасайтесь! Протекция вот-вот…
— Карен, ты нас разыгрываешь?
Тогда она не выдержала. Что поделать, всякому терпению есть предел.
— Да, тьма сожри! Я надеялась хоть чем-то… Разве мне приятно смотреть, как вы чахнете, будто ландыши в пустыне? Думала, хоть что-нибудь выдернет вас из болота! Страх плена, радость спасения, мое самопожертвование… Но нет, любая романтика вам чужда! Лишь бы ныть и тосковать!
Они притихли, потрясенные такою вспышкой.
— Карен… мы не хотели обидеть… Мы ж не знали, что ты из лучших побуждений…
— Они не знали, как же! И просила-то немного: слезть по простыням, ждать у сухого дерева! Неужели так сложно? Взяли бы да поверили на слово! Но нет, нужно доискиваться: почему щеколда, почему чулки?.. Вы — бог черствости, а не навигации!
Карен втащила обратно треклятую простынь и шлепнулась лицом в подушку.
— Ваша истерика, миледи, не делает чести… — виноватым тоном упрекнула графиня.
Нави сказал ей:
— Шшш, — а сам подошел к Карен: — Прости, пожалуйста. Я не успел просчитать твою реакцию… Зато я знаю, чем тебя порадовать.
— Меня? — Карен нервно хохотнула. — Да я — луч солнца на вашем фоне!
— Гляди, я купил свежий «Голос Короны». Еще сам не прочел до конца, но уступаю. Уверен, что тебе понравится.
Карен сунула «Голос» под подушку и велела Нави отстать. Он ушел в свою комнату. Графиня поворчала о том, как на Севере не любят истеричек, от слова «Север» впала в ностальгию, щедро хлебнула ханти и завалилась спать.
А к Карен сон не шел. Она аж кипела от обиды: это ради них я, подумать только!.. Меня-то кто утешает? За двадцать лет — никто, ни разу! А я всеми силами, от чистой души… И для кого?! Бестолковая интриганка, дремучая медведица… Про второго и говорить смешно!..
Карен встала, схватила «Голос» и свечу, вышла под живописно сухое дерево — должен же хоть кто-нибудь! — зажгла огонь и стала читать. Она не надеялась развлечься, даже наоборот — хотела подольше сберечь свою злость. Читала лишь затем, чтобы почерпнуть новостей для общения с людьми завтра, когда она плюнет на спутников и пойдет искать новых знакомств.
Однако на четвертой странице Карен нашла то, от чего ее сердце взорвалось праздничным фейерверком.
В отличие от иных первородных, дворяне рода Елены не требуют от своих детей излишнего хладнокровия. Легкая сентиментальность, романтизм и вера в чудеса считаются допустимыми для еленовца. Однако Карен принадлежала к дому Лайтхарт — более древнему, чем Фарвей и Лабелин, чем даже сама Блистательная Династия. Вероятно, она была самой родовитой дворянкой на всем этом ленивом побережье, и не могла позволить себе ударить в грязь лицом.
Весь день она тщательно скрывала свою радость, симулируя надменный холод. Вернула Нави «Голос Короны» со словами:
— Благодарствую, ознакомилась.
Сказала графине:
— Приношу извинения, миледи. Я проявила непристойную искренность в чувствах, этого не повторится.
Не подарив им больше ни взгляда, она ушла гулять по набережной. Ей встретилось немало господ, готовых обсудить столичные дела. Карен потренировала красноречие, усвоила ряд полезных слухов, составила картину нынешней политики двора, а еще — оживила былое умение неотразимо поднимать бровь. Неотразимо — это так, что собеседник испытывал острое желание тут же, не сходя с места, сделать ей комплимент.
Конечно, вечером в номере она не поднимала бровь и не болтала лишнего, а просто с гордым видом глядела на закат, пока эти двое неблагодарных укладывались спать.
А с рассветом Нави укатил куда-то, и Карен обронила около графини:
— Пояснения не будут лишними…
— Он сказал, что кончаются деньги. Едет в Маренго, чтобы добыть монет.
Имелся один очевидный способ добыть денег в Маренго: продать сведения о графине Нортвуд. Но Карен не сочла нужным беспокоиться. Если сама графиня верит этому юнцу, почему я должна изводить себя сомнениями?
Она гуляла весь день, а под вечер свела знакомство с одним милым чиновником министерства путей и приятно общалась с ним в беседке, поглядывая на подъездную аллею. Если Нави приедет не один, она попросит чиновника проводить ее до станции дилижансов. Но юнец вернулся в одиночестве, с удрученным — как всегда — видом. Карен окончила беседу, позволила чиновнику поцеловать ей руку и вернулась в номер.
— Карен, я добыл денег! — заявил Нави. — Целых сорок пять эфесов!
— Благодарю за сообщение.
— Я думал, ты порадуешься.
— Если вы не питаете радости, то почему должна я?
— Нет, я очень даже… Я доволен собой!
Его унылая мордашка говорила об обратном, но Карен не опустилась до спора:
— Как скажете, сударь.
Нави отдал ей сорок эфесов на хранение, оставив пять себе. Предложил ей новый выпуск «Голоса», купленный в Маренго… И тут что-то мелькнуло странное, едва уловимое. Искра самодовольства и впрямь блеснула в глазах Нави. Но связанная не с деньгами, а с «Голосом»… или, может, с самой Карен…
Интуиция — вот еще одна черта, прекрасно развитая у внуков Елены. Одни агатовцы могут соперничать с ними, а остальным родам еленовцы дадут изрядной форы.
Карен позволила Нави плотно поужинать, чтобы сытная пища усыпила его интеллект, а затем позвала на прогулку.
— Сударь, я даю вам шанс исправиться: приглашаю пройтись под ликом луны.
Он пошел, не чувствуя подвоха, не утруждаясь подозрениями. Карен поболтала немного, отвела его подальше от гостиницы, а затем выстрелила в упор:
— Сударь, зачем вы лгали нам?
— Карен, что ты… о чем…
— Вы хитры, как лис. Вы дали мне «Голос» не затем, чтобы порадовать, но чтобы отвлечь от вас. Меня волновала ваша задумчивость, вы хотели скрыть ее причины. Вы поняли, какая новость может меня отвлечь, а значит, знали и то, какие сведения я выискиваю в каждом выпуске «Голоса». Вы просчитали меня, как партию в стратемы, на пять ходов вперед!
— Я всего лишь…
— Но беда — не во мне, а в графине. Ведь вы лгали и о ней! Вы узнали ее личность первым же днем в архиве. Куда ходили после того? В тайную стражу? Это заняло бы час, а не три дня. Те двое дуэлянтов в Маренго — полагаю, вы намеренно задели их. Уже тогда старались скрыть дурное настроение, и уличная драка служила благовидным объяснением. А какова истинная причина? Что вы скрываете с первого дня в Маренго?!
— Я не могу сказать! Ты не поймешь!
Карен подняла бровь.
— Тебе не следует знать. Это слишком сложно!
Карен молчала.
— Ты не поймешь… Вычисления настолько…
Карен молчала. Как леди древнего дома Лайтхарт на суде над предавшим ее слугой.
— Прекрати! Так нельзя!..
Как молчал император, пока судьи читали приговор ее семье.
— Я уйду, если не перестанешь!
Но Нави не ушел, не хватило духу. Карен опустошила его, выжала досуха, и лишь тогда разомкнула уста:
— Прежде всего, вы начнете говорить со мной подобающе.
— Но как… я… Да, миледи.
— А теперь ответьте на мои вопросы.
Он вздохнул поглубже. Заглянул в глаза Карен с робкою надеждой на понимание.
— Вы знаете дилемму Светлой Агаты?
Она лишь пожала плечами: какой дворянин не знает!
— Пожалуйста, вспомните ее во всех деталях. Это важно.
Шел тридцать шестой год от Сошествия. Государство Праматерей, состоявшее на тот момент из двух городов (Фаунтерры и Оруэлла), столкнулось с угрозой вторжения западных кочевников. В предыдущем, тридцать пятом году, случились первые пограничные стычки. Шаваны ограбили несколько деревень, оценили высокий достаток подданных Прародителей и приняли решение захватить и разграбить города. На тот момент их сил не хватало для этого, и кочевники отступили на зиму с тем, чтобы весною, собрав орду, атаковать снова.
Прародители потратили запас времени на создание фортификаций вокруг Оруэлла и Фаунтерры. План был таков. Кочевники атакуют и наткнутся на городские стены — преграду, какой никогда прежде не встречали. Они растеряются, не видя путей для штурма, и вынужденно пойдут на переговоры. В ходе переговоров Прародители используют всю силу мудрости и убеждения, чтобы заключить мир с шаванами Степи.
Фортификация Оруэлла была успешно завершена к апрелю. Стена Фаунтерры осталась недостроена, но как резервное средство был сооружен укрепленный мост на остров, ныне известный как Дворцовый. Если столица подвергнется нападению, то ее жители укроются на острове и снова-таки приступят к переговорам. Обороной Фаунтерры командовали Вильгельм Великий и Янмэй Милосердная, обороной Оруэлла — Праотец Максимиан и Праматерь Агата.
В апреле тридцать шестого года полевая разведка шаванов была замечена в окрестностях Оруэлла. Собственно, это и ожидалось, поскольку Оруэлл находится западней Фаунтерры. Агата сообщила о событии Вильгельму, и тот выслал в помощь Оруэллу сильный отряд. Фаунтерра осталась с минимальным гарнизоном.
Разведка шаванов показывалась у стен Оруэлла все чаще, нагнетая тревогу. Город спешно запасался продовольствием для осады. Однако Максимиана и Агату встревожило то, как подозрительно долго не показываются главные силы шаванов. Прародители устроили вылазку и взяли в плен двух кочевников. От них узнали, что орда предприняла обманный маневр, широкой дугой обошла Оруэлл с юга и уже приближается к Фаунтерре. Необходимо было послать голубя и предупредить Вильгельма и Янмэй. Агата взяла переписку на себя.
«Решение происходит не от воли, а от знания, — позже напишет Агата в своих «Мгновениях». — Кто владеет знанием, тот и определит развитие событий, даже если не предпримет ничего. Его бездеятельность и станет принятым решением — ведь он знает ее последствия, а значит, осознанно выбирает путь. Тот же, кто не владеет знанием, может сколько угодно решать и приказывать — но все равно останется заложником судьбы. События будут управлять им, а не он — ими».
Склоняясь над листом бумаги, Агата отлично понимала последствия письма. Получив предупреждение, Вильгельм эвакуирует горожан и вывезет ценности на остров. Вожди орды будут вынуждены вступить в переговоры, Вильгельму достанет силы убеждения, чтобы заключить с ними мир. Угроза для государства Праматерей временно устранится, но кочевые племена сохранят и свободу, и воинственность, и мечты о богатствах Фаунтерры.
А если не отослать письмо, то шаваны застигнут столицу врасплох, ворвутся в город и атакуют мирных граждан. Вильгельм со своими гвардейцами будет вынужден применить Персты — ведь иного способа защитить людей просто не останется. Табу будет нарушено, Вильгельм запятнает себя и осквернит Священные Предметы убийством. Но, узрев мощь Прародителей, шаваны склонят головы и признают себя вассалами.
В первом случае на землях Полариса возникнет несколько отдельных государств, враждующих меж собою. Во втором — будет заложен фундамент единой целостной империи, не знающей внешних войн; однако на Персты Вильгельма ляжет проклятье, и в будущем у какого-нибудь злодея может появиться мысль снова обратить их против людей.
Агата осталась наедине с этим выбором. Вопреки бытующей у Прародителей совещательной системе, она не могла поделиться с собратьями: ведь тогда она разгласит информацию и запустит первый вариант событий. В итоге нелегких раздумий, Агата приняла решение, столь часто изображаемое на иконах: «переломила перо» и утаила полученные сведения.
Грозовой ночью второго мая шаваны незаметно подошли к Фаунтерре и на рассвете ворвались в город. Стража была мгновенно сметена, началась резня среди горожан. В ярости Вильгельм Великий сжег Перстами вождя орды вместе с конем, а потом обратил в пыль шлем вождя и подковы коня — единственные вещи, устоявшие перед огнем. Когда от всадника осталась горка пепла и горсть железного порошка, орда склонилась перед Прародителями и признала над собою власть подземных богов. Персты Вильгельма навеки остались в памяти как самое совершенное орудие убийства.
Дав Карен время вспомнить историю, Нави продолжил:
— Мне нравится название: «дилемма Агаты». Красиво и коротко. В нашем подземном царстве это явление зовется неопределенностью имени одного древнего бога, и имечко там такое, что язык сломаешь. А у вас — дилемма Агаты… Суть проста. Сам факт сообщения информации меняет ход событий. Нельзя сказать человеку нечто и ждать, что он будет вести себя так, как и прежде. Он предпримет что-либо, исходя из нового знания. Или наоборот, воздержится от действий, которые раньше имел в планах.
— Что же в этом плохого? Если человек разумен, то он правильно среагирует.
— Разумен… Правильно… Милая Карен!.. Спит ли жучок в коробочке?
— Простите?
— Вы не изучали этого… Дилемма наблюдателя очень важна, когда пытаешься строить вероятностное древо. Мой наставник приводил классический пример. В закрытой коробочке находится жучок. Как узнать, спит ли он?
— Нужно открыть и заглянуть.
— Верно, это единственный способ. Только так. Мы открываем коробочку — и жучок выбегает из нее. Значит ли это, что он бодрствовал? Разминал лапки в ожидании, когда выход откроется? Или спокойно спал, но был разбужен нашим вторжением? Мы не узнаем. Наше вмешательство в систему слишком сильно изменило поведение жучка.
Карен помедлила.
— Допустим, эту часть я поняла. Сказав Дороти, что она на самом деле графиня Нортвуд, вы повлияли бы на ее поведение. Образно говоря, вы бы выпустили жучка из коробочки, верно?
— Именно так.
— И что же из этого?
— Продолжим мысленный эксперимент с жучком. Как думаете, он вбежит назад в коробочку?
— Не знаю. Вряд ли. Скорее, пустится на поиски пищи.
— А если окажется, что в коробочке ему было бы лучше? Может, снаружи бушует пожар? Или летают птицы, которые питаются жучками?
— Тогда он, вероятно, погибнет.
— И кто будет ответственен за это? Сам жучок, раз он был таким дураком?
— Полагаю, мы. В отличие от жучка, мы знали, что происходит снаружи. Должны были предвидеть, что случится, если открыть коробочку.
— Именно! Вы совершенно правы: ответственность лежит на нас. Не потому, что мы сильнее жучка, не потому, что могли открыть коробку, а по той простой причине, что лишь мы наперед знали последствия!
— Но если вы, сударь, проводите некую аналогию между жучком и леди Нортвуд, то я не замечаю сходства. Графиня — человек с умом и силой воли. Год назад она правила целым графством.
— И графство теперь на пороге нищеты.
— Каждый может допустить ошибку. Это не повод считать графиню — как вы сказали? — глупой темной невеждой?
Нави с грустною усмешкой покачал головой:
— А что такое ошибка, Карен? Нет, не отвечайте, сперва я приведу пример. Оказавшись в лечебнице, вы рвались на волю, верно? Это было так логично, всякий заключенный мечтает покинуть темницу… Но прошло время, и вместо свободы вы стали мечтать о смерти. Поняли, что свобода будет связана с вечным бегством, поисками укрытия, маскировкой. Это унизительно и мерзко, смерть красивей и благородней. Вы стали жалеть, что вас не казнили. Я прав?.. Миновали годы, но вы так и не покончили с собой, хотя могли. А когда Дороти предложила побег, вы также ответили отказом! Получается, вы не хотели уже ни умереть, ни вырваться на волю, а желали дальше терпеть процедуры и переписывать книги. Лечебница, которая вначале казалась кошмаром, теперь стала наилучшим выбором из возможных! Так вот, об ошибках. Из трех желаний — обрести свободу, умереть, остаться в лечебнице — какое было верным, а какое — ошибочным?
Карен пришлось подумать перед ответом.
— Не знаю, сударь. Полагаю, к смерти нет смысла стремиться: когда-нибудь она придет сама, без моей помощи. А свобода или клиника — это сложный выбор. В лечебнице было душно, грязно, тоскливо… Но я переписывала книги и знала, что живу не зря. Меня не станет — останутся тексты, написанные моей рукою. Это уже недурно. Что же принесет свобода — я пока не знаю. Кофе, булочки, путешествия в поезде были хороши. Даже споры с вами доставили мне удовольствие. Но что будет дальше?.. Я боюсь увидеть, как вас или графиню замучают в застенках. Или как муж отречется от меня. Так что я еще не знаю, хороша ли свобода.
— Вы большая умница, Карен. Даже стало немного приятно говорить с вами! Абсолютно верно: вы еще не знаете, хороша ли свобода. Зная последствия побега, легко было бы решить. Но последствия неизвестны, потому нельзя говорить о хорошем и плохом, об ошибках и правильных поступках. Эти оценки обретают смысл лишь тогда, когда мы видим весь путь!
Карен потерла переносицу. Пожалуй, она переоценила себя, назначив на ночь столь сложный разговор. Понимание стоило немалых усилий.
— Вы хотите сказать, что видите весь наш путь наперед, а мы с графиней — нет? Потому мы можем наделать ошибок, а вы — непогрешимы?
— О, если бы! — Нави мечтательно улыбнулся. — Будь это так, сказал бы напрямик. Но я не вижу всего пути. В последние дни я только и делаю, что строю вероятностное древо. Именно потому кажусь угрюмым и не прошу чисел. Нападение еретиков на Арден дало огромный массив информации, но ее все еще недостаточно. Некоторые переменные известны лишь определенным людям: владычице Минерве, герцогу Ориджину, графу Шейланду, приарху Альмера. Не имея возможности спросить их напрямую, я должен строить вычисления на косвенных данных, а это идовски сложно.
Он вздохнул:
— Нет, миледи, я знаю не все. Пока еще.
— Тогда зачем скрытность? Поделитесь с нами той частью, которую вы смогли просчитать, и мы постараемся помочь с остальным.
— Как вы не понимаете! Едва я раскрою рот, вступит в силу эффект наблюдателя! Дилемма Агаты, если угодно. Ваше поведение тоже изменится, и я не знаю, как именно! Вероятностное древо изменится, если я разоткровенничаюсь с вами. Все проделанные расчеты окажутся неверны!
— То есть, вы не скажете нам ничего конкретного?
— Карен, я не могу! Очень хотел бы, но…
— И вы думаете, что мы, как слепые овцы, бездумно последуем за вами?
— Я очень надеюсь! Вы — мои друзья, единственные в этом мире. Только на вас я могу положиться. Если бы дело было в доверии, я доверил бы вам что угодно. Но дело в эффекте наблюдателя, а над ним не властны ни вы, ни я. Чтобы достичь цели, я должен молчать.
Его слова звучали столь же искренне, сколь и горько. Карен поверила.
— Нави, ваши доводы звучат убедительно. Я больше не стану терзать вас расспросами. Но один ответ все же хочу услышать. Вы говорите, что не видите всего пути… Так скажите хотя бы, куда он ведет! К какой цели вы стремитесь?
Нави рассмеялся.
— Разве это не очевидно? Победить Темного Идо!
Утром графиня встала раньше спутников, тщательно уложила волосы, оделась в лучшее платье. Она встретила друзей, окруженная торжественным блеском.
— Я приняла два решения. Вот первое: зовите меня Дороти.
— Мы так и делаем, миледи, — ответила Карен. — Это разумно с точки зрения конспирации.
— Вы не поняли. Зовите меня Дороти, — с нажимом повторила графиня.
Вот теперь они уловили смысл.
— Я рад, — улыбнулся Нави.
— Серьезный шаг, — сказала Карен. — Не возьмусь судить, правилен ли он. Но я тоже рада.
Дороти обняла их, а затем продолжила:
— Второе решение таково: я поеду в Арден за дочкой. Буду счастлива, если поможете мне.
— Не так много времени прошло. В Ардене все еще опасно.
— Я готова рискнуть.
Карен бросила взгляд на Нави: как ваше древо вероятности, сударь? Учтена ли в нем такая выходка Дороти?
Нави кивнул без тени удивления:
— Я согласен, больше ждать нечего. Отправляемся в Арден.