Снова сессия, снова лето, на которое у меня огромные планы. Избежать производственной практики не получится. К тому же в этом году мне придётся работать уже полный рабочий день — все восемь часов. И тем не менее глобальную перестройку дома я начал, предварительно оговорив с дядей Гришей условия. Он найдет для меня и работников, и стройматериалы.

Сам я могу осуществлять лишь «общее руководство» стройкой, и для этого вполне хватит того, что вечером, после практики, я буду проверять выполненный фронт работ.

Распределение на летнюю практику проходило в лаборантской, где Антонина Васильевна лично зачитывала фамилии из списка. Я стоял у окна и благодушно ждал, когда назовут мою. Насчёт себя я был абсолютно спокоен. Прошлым летом я отлично зарекомендовал себя на ЗИПе — сначала в гальванике, потом в Центральной заводской лаборатории. Директор нашего техникума искренне уважал меня за рацпредложения и успеваемость, так что я на сто процентов рассчитывал, что руководство снова направит меня в уже знакомое место.

— Так, Жериков, — Антонина Васильевна оторвала взгляд от ведомости. — На ЗИП этим летом ты не идёшь. Дирекция завода прислала отказ: у них химлаборатория полностью укомплектована штатными сотрудниками под оборонный заказ, практикантов в этот раз брать некуда.

Я аж опешил, растеряв всю свою уверенность. Как это — не берут на ЗИП?

— Но не переживай, — успокоила преподавательница, заметив моё вытянувшееся лицо. — Максим Сергеевич лично похлопотал перед своими знакомыми в министерстве и на местах. Директор техникума считает, что такие кадры не должны простаивать. Жерикова и Татаринова направляем на «Краснолит». В Центральную заводскую лабораторию, к металлургам, на четыре недели.

— На «Краснолит»? — переспросил я с недоумением.

В голове завертелись шестерёнки. Мы с мамой и бабушкой жили в Краснодаре всего три года, и этот город в реалиях пятидесятых я всё ещё знал лишь фрагментами. Из времён своей «прошлой» молодости я помнил названия ключевых краснодарских предприятий, но вот топоним «Краснолит» вообще не вызывал в памяти никаких ассоциаций. Где это? На другом конце города?

— Слышь, Валь, ты чего задумался? — Васька Татаринов несильно пихнул меня локтем в бок, сияя как начищенный самовар. — Это ж прямо на нашей улице Калинина! Там ходу от твоей хаты всего пару кварталов, угол Фрунзе. На трамвай тратиться не надо! Максиму Сергеевичу в ноги поклониться надо за такое кучерявое место!

Калинина и Фрунзе… И тут в моей голове наконец-то щёлкнуло, да так громко, что я едва не выругался вслух от удивления. «Краснолит»! Ну конечно! Где-то в шестидесятых годах его переименуют, и он получит своё знаменитое, гремящее на весь Союз название — завод «Тензоприбор»!

Передо мной словно наяву встали призраки будущего. «Тензоприбор» был не просто заводом, а настоящей легендой советского точного приборостроения. Там будут делать сложнейшие тензорезисторы, весоизмерительные системы для космоса и тяжёлой промышленности, а его специалисты будут цениться на вес золота.

И тут же, следом за триумфом развитого социализма, перед глазами прокрутилась кинолента лихих девяностых. Этот чугунолитейный и приборостроительный завод, переживший революцию, фашистскую оккупацию и хрущёвские реформы, пойдёт на дно в пучине дикого капитализма.

Его огромные цеха за бесценок приватизируют, и в конце концов не останется ровным счётом ничего. Территорию просто порежут на куски, станки сдадут на металлолом, а на месте завода раскинется строительный рынок, заваленный китайским пластиком и прочим барахлом.

— Эй, Жериков, заснул, чи шо? — Васька снова дёрнул меня за рукав. — Антонина Васильевна направление выдаёт, забирай. Июль на Калинина отпашем, зато весь август гулять будем!

С трудом сбросив с себя наваждение из будущего, я протянул руку и взял бумагу со штампом техникума.

— Не заснул, — ответил я, убирая направление в карман. — Завод хороший, перспективный.

Для меня ничего нового и необычного в получении пропуска в первый день на заводе не было. Это Васька словно турист разглядывал всё с неподдельным интересом. Получив временные пропуска мы нашли лабораторию и представились своей начальнице Ольге Ивановне.

— Орлы Максима Сергеевича, прибыли? — встретила нас заведующая ЦЗЛ. — Я Антонине Васильевне обещала, что спуску вам не дам. Металлургический анализ — это вам не пробирки в техникуме греть. У нас литейный цех горит по плану, третья пятилетка на носу, а чугун идёт с избытком серы. Будете вдвоём на экспресс-анализе сидеть. Накосячите с титрованием — вся смена весового цеха пойдёт в брак. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ заведующая, — бодро отозвался я.

Васька же явно оробел и заворожённо разглядывал длинные ряды лабораторных столов. Я же смотрел на эти допотопные по меркам двадцать первого века весы с гирьками, на громоздкие вытяжные шкафы и никакого пиетета не испытывал.

— Жериков, бери хронометр и дуй к разливочному ковшу, — прервала мои мысли начальница, протягивая металлический стакан для пробы. — Возьмёшь жидкий чугун из третьей плавки. И не дай бог тебе его остудить раньше времени. Бегом!

Двадцать четыре рабочих дня практики начались.

Литейный цех «Краснолита» ошеломил и меня, и Ваську. Под потолком медленно плыл огромный разливочный ковш, ведомый мостовым краном. Вокруг него суетились рабочие в специальных костюмах и защитных очках. Температура возле третьей плавки стояла запредельная — у меня тут же зачесалась кожа на лице, и я разом вспотел.

— Эй, студенты! Под ноги смотрите! — рявкнул на нас пожилой мастер, перекрикивая гул печи. — Куда с ложкой прёте⁈

— Нам пробу! Из третьей плавки! На экспресс-анализ! — проорал я в ответ, стараясь казаться уверенным.

Попутно я вспоминал то, что нам говорили на занятиях. Главное — не совать холодный стакан в жидкий металл. Перехватив длинную ручку пробоотборника, я осторожно поднёс стакан к чугуну и задержал его в паре сантиметров над поверхностью.

— Ты чего ждёшь, Валёк⁈ Зачерпывай! — поторопил меня Татаринов, прикрывая лицо брезентовой рукавицей.

— Ша, Вася, не суетись. Прогреть надо, — процедил я сквозь зубы.

Сталь стакана начала быстро наливаться малиновым цветом. Поймав момент, я резким движением погрузил ложку в жидкий чугун, зачерпнул металл и потянул обратно. Хронометр на руке Васьки щёлкнул — пошёл отсчёт секунд. Нам нужно было донести эту маленькую доменную печь до лабораторных изложниц, пока металл не схватился мёртвой коркой, превратившись в бесполезный кусок брака.

Уже в лаборатории Васька, обливаясь потом возле вытяжного шкафа, начал крутить кран стеклянной бюретки. В колбу под ним по каплям падал раствор йода.

— Валь, глянь, синеет, — сиплым от духоты голосом сообщил он. — Записывай расход. Так… семь с половиной кубиков.

Узнав, куда нас направят, я не поленился законспектировать кое-что из тома «Технический анализ металлов», который нашёл в библиотеке техникума. Там, в приложении, была готовая шпаргалка — переводная таблица, позволявшая определить процентное содержание примесей по расходу реактива.

Семь с половиной кубиков йода на пятиграммовую навеску — это очень много. Это целых ноль целых восемь сотых процента серы! Даже для неприхотливого серого чугуна марки СЧ-18, из которого «Краснолит» сейчас отливал тяжёлые детали весов, норма была жёсткой — не больше трёх сотых процента. Превышение почти в три раза. Если в металле столько серы, это не чугун, это труха.

— Вась, погоди, — не поверил я и решил посмотреть сам. — Ты навеску ровно пять граммов взял? Гирьки на весах не перепутал?

— Обижаешь. Сам же видел, по стрелке выставлял, — буркнул Васька, вытирая лоб рукавом. — А что не так-то?

— Всё не так, — ответил я. — Эта плавка — сплошной брак. Пойдёт такая отливка под пресс или на обработку резанием — и лопнет к чертям собачьим. Литейщики в печь какое-то дерьмо вместо нормального кокса засыпали, серу нагнали.

Обсудить дальше качество чугуна мы не успели. Дверь лаборатории с грохотом отворилась. На пороге появился тот самый мастер из цеха.

— Ну что, студенты? — громко, с напускной весёлостью спросил он, косясь на начальницу лаборатории, которая заполняла бумаги в дальнем углу. — Готов экспресс? Мои орлы ковш держать устали, разливать надо. Пишите в журнале «норма» — и по рукам.

Судя по хитрой морде мастера, он прекрасно знал, что засыпал в топку. И сейчас пришёл давить на пацанов-практикантов, чтобы они прикрыли ему задницу.

Опершись ладонями о наш стол, он навис над журналом.

— Чего замерли, гвардия? — заговорил он тише. — Пиши: сера — ноль-ноль-два. И подпись ставь. Мне металл разливать надо, формы остывают. Из-за вас, сопляков, план цеха полетит — я вам уши-то пообрываю. Оформлю срыв практики по вине студентов, и полетите из своего техникума со свистом. Поняли?

Васька Татаринов рядом подобрался. На его скулах заиграли желваки, а кулаки под столом сжались так, что побелели костяшки. Выходец из Дубинки таких «наездов» на себя терпеть не мог. Да и трусом он не был. Правда, сейчас против него стоял целый мастер цеха, заслуженный производственник. Против такого авторитета у Васьки просто не находилось слов, и от этого бессилия он только тяжело дышал, переводя злой взгляд с замасленной кепки мастера на бюретку.

Меня же этот нахрап только разозлил. В далёких девяностых на таких «наезжающих» директоров и авторитетов я насмотрелся выше крыши. Напугал ежа портупеей. Сейчас на дворе лето пятьдесят четвёртого. Маленков с Хрущёвым уже объявили курс на заботу о человеке, портреты Сталина ещё висят, но за «вредительство» к стенке уже не ставят. Народ почувствовал вольницу, и этот дядька просто блефует, боясь за собственную шкуру.

Ваську я слегка похлопал по спине, давая другу знак сдать назад, и кашлянул, стараясь, чтобы звук получился максимально громким.

— Кхм-кхм! Ольга Ивановна! — позвал я, не оборачиваясь к мастеру. — Тут у нас по третьей плавке казус выходит. Посмотрите? Нам, как практикантам, опыта не хватает, боимся ошибиться в журнале.

Мастер аж поперхнулся и недовольно зыркнул на меня. Он-то думал провернуть всё по-тихому, пока начальница лаборатории занята. Естественно, заведующая подошла, близоруко прищурилась на журнал, а затем перевела взгляд на мастера цеха.

— Что тут у тебя, Жериков? И почему товарищ Прохоров командует в моей лаборатории? — поинтересовалась она.

— Вот, Ольга Ивановна, — я ткнул пальцем в расчёты. — Расход йода — семь с половиной кубиков. По таблице Алексеева выходит ноль целых восемь сотых процента серы. Василий навеску делал, ровно пять граммов. На брак похоже. А товарищ мастер говорит, чтобы мы ноль-ноль-два писали. Под его ответственность.

— Ах ты, щенок! — Прохоров побагровел на глазах. — Ты кого в блудняк вводишь⁈ Да твоя таблица… Да вы считать не умеете, академики хреновы! Ольга Ивановна, не слушай ты этих недоучек! У меня ковш стоит! Если металл закозлится, директор с меня три шкуры спустит, а я — с тебя! Списывай брак на угар, пиши норму!

Атмосфера в лаборатории накалилась. Ольга Ивановна поправила очки, и по её лицу было видно: она прекрасно понимает, что Прохоров врёт. Но и ссориться с начальником литейки, у которого за спиной план завода, ей тоже не улыбалось. Васька рядом со мной шумно выдохнул сквозь зубы, готовый в любую секунду сорваться на крик, отстаивая нашу правоту.

— Ольга Ивановна, давай бумагу, я сам черкану, — Прохоров потянулся к столу, пытаясь перехватить инициативу. — Нечего тут сопли жевать. План горит!

— А ну хорош пальцы веером крутить, дядя! — всё же не выдержал Васька.

Татаринов стоял, тяжело дыша. Лицо бледное, глаза бешеные, дубинские.

— Ты на кого тут пасть разинул, товарищ мастер⁈ — Басурман пошёл в лобовую. — Нас сюда по направлению техникума прислали! А ты нам что лепишь? Туфту в журнал загонять? Подлог на себя брать? Не, дядя, ты нас на понт не возьмёшь!

Прохоров от такой наглости натурально опешил. Времена менялись, и старые методы давления по принципу «я начальник — ты дурак» на глазах давали осечку.

Ольга Ивановна, напротив, с уважением посмотрела на Ваську. Мысленно я тоже поаплодировал ему. Ну надо же, Вася! Ай да дубинский комсомолец!

— Ты… ты как разговариваешь со старшими, щенок! — наконец выдавил из себя Прохоров, но былая спесь из него уже испарилась. — Да я тебя…

— Что «я тебя»? — вмешался уже и я. — Василий прав, товарищ Прохоров. Мы комсомольцы, вы коммунист. Если есть сомнения в анализе — давайте вызовем дежурного инженера или парторга завода. Пусть они рассудят, у кого тут угар, а у кого кокс левый. Что скажете?

Мастер сплюнул и выскочил из лаборатории ни с чем. Мы свою правоту отстояли, но как-то не очень хорошо началась наша практика. Прохоров затаил на нас лютую обиду. Нас не выгнали только потому, что Ольга Ивановна подтвердила: экспресс-анализ точный, сера зашкаливает. Плавку пришлось придержать, но цех из-за нас потерял премию.

Ольга Ивановна больше давать нам подобных ответственных заданий не стала и посадила приводить в порядок журналы. Так и провозились с ними весь день. Вернее, весь день провозился я. У Васьки рабочий день был короче на два часа, и он, спихнув на меня оставшиеся журналы, поспешил сбежать домой.

Ваську я застал сидящим на перевёрнутых ящиках, обложившимся библиотечными книгами. Зрелище поразило меня до глубины души. Чтобы Татаринов добровольно сел заниматься без моего напутствующего пинка? Похоже, ситуация в литейном цехе действительно задела его за живое. Хмурый Васька листал засаленный том технического анализа.

— Херово, Валя, — констатировал он, захлопывая учебник металлургии. — Книга пишет: если сера пошла в чугун из левого кокса, то всё, приплыли. Только сливать в чушки и заново переплавлять с чистым ломом. А это угар металла, срыв плана. Нас Прохоров до конца месяца сгноит. И ведь, падла, ещё сделает вид, будто мы сами во всём виноваты.

Я ничего не ответил. На площадку перед пристройкой как раз вышли двое строителей.

Погром во дворе был ещё тот. С начала лета я развёл бурную деятельность. Наш дом когда-то давно поделили между двумя хозяевами. Стены были толстыми, но планировка — совершенно нерациональной. Половину полезной площади занимали огромная деревянная веранда и тёмные, бестолковые сени. Жить так дальше я не собирался.

Вместо старой веранды строители должны были возвести полноценную комнату. А для этого им пришлось достраивать фундамент к дому, снимать часть крыши и разбирать деревянный настил.

Стройка в эти времена была делом непростым. Из-за дефицита большинства материалов рабочие крутились как могли. Вот и сейчас Корней Игнатович плеснул воды в бочку, где белели куски обычной негашёной извести-кипелки. Известь начала реагировать с водой, зашипела и забурлила.

— Жарко идёт, — заметил Васька, задумчиво глядя на поднимавшийся пар. — Известь… Валя, известь — это же оксид кальция. Помнишь, мы в читалке смотрели таблицу сродства элементов?

— Ну, кальций. И чего? Там чугун варят, а не хату белят, — не понял я, к чему он клонит.

Васька вдруг подскочил на месте и судорожно стал листать учебник.

— Кальций, Хадыжа! Кальций связывает серу намертво! — Он ткнул пальцем в одну из страниц. — Смотри сюда. Если в ковш с этим поганым, сернистым чугуном Прохорова бахнуть порцию измельчённой извести, кальций отнимет серу у железа. Прямо в ковше! Образуется сульфид кальция. Он лёгкий, в металле не растворяется. Весь всплывёт наверх, в шлак!

— Всплывёт?.. — И тут до меня наконец начало доходить. — Металл прямо в ковше очистится! Ну ты и голова, будущий профессор Татаринов!

— Именно! Сгрести шлак сверху — и чугун будет чистый, — победно хлопнул меня Васька по плечу. — В учебнике об этом написано мельком, как о лабораторных опытах, потому что в промышленных масштабах, на больших заводах, это дорого и хлопотно внедрять. Известь лопатами в стотонные ковши никто не кидает. Но у нас-то ковш — всего три тонны! Туда нужно всего ничего — ведро этого добра бахнуть!

— Пошли, — усмехнулся я. — Будем рассчитывать расход извести на тонну жидкого металла.

Прикинули мы, конечно, очень примерно. Получалось, что одного ведра будет мало — нужно не меньше двух. И то смотря какого размера эти вёдра. Но сама идея казалась рабочей, и с ней мы на следующий день поспешили прямо в литейный цех.

Мастер заприметил нас издалека и тут же насупился. Уж не знаю, что он там себе надумал, но я не дал ему и слова сказать.

— Товарищ Прохоров, мы по делу, — перебил я, протягивая тетрадный лист. — Вот. Расчёт внепечной десульфурации для ковша на три тонны.

Мастер нахмурился, взял листок и близоруко отодвинул его от глаз.

— Чего? Вне… чего? Это на каком языке?

— На химическом, — тут же встрял Васька. — Если в ковш перед разливкой бахнуть извести-кипелки — у вас же на складе шихты стопроцентно что-нибудь известковое лежит, — мы посчитали: надо всего пару-тройку вёдер мелко толчённой извести. Кальций свяжет серу, она вся в шлак уйдёт. Сверху лопатами сгребёте — и чугун пойдёт чистый, по ГОСТу. Плавку спасём, дядь Миш. Попробуем? Под нашу ответственность.

Прохоров перевёл взгляд с формул на нас, потом на ковш. В его глазах боролись спесь старого производственника и отчаянное желание выкрутиться перед директором. Риск был огромный, но перспектива слить металл в брак пугала сильнее.

— Три ведра, говорите?.. Ну, черти… Была не была! Гони к заму по снабжению, Татаринов, я записку черкану! Если испортим — лично запорю!

Эксперимент удался на славу. Когда в ковш бабахнули белую порошкообразную массу, металл забурлил, выплёвывая густые хлопья шлака. Литейщики лихо счищали его длинными скребками. Экспресс-анализ показал ноль целых три сотых процента серы. Идеальная норма. Прохоров, сияющий как начищенный медный таз, лично прибежал в лабораторию и чуть не задушил нас с Васькой в объятиях, оставив на наших халатах чёрные угольные отпечатки.

В этот день Васька досидел со мной до конца рабочего дня. После смены, когда гудок завода возвестил об её окончании, мы вместе вышли с территории и обнаружили, что мастер подкарауливает нас у проходной. Оглядевшись по сторонам, он заговорщицки подмигнул и похлопал по тяжёлому карману пиджака, где отчётливо угадывался силуэт бутылки.

— Ну что, орлы, — Прохоров широко улыбнулся. — Спасли цех. Пошли за гаражи, тут у меня и огурчик кум привёз, и сальцо. Обмоем это дело по-нашему, по-рабочему! От чистого сердца зову, не обижайте старого.

Васька было загорелся — пацану с Дубинки польстило внимание авторитетного мастера, — но тут же испуганно покосился на меня.

Я мысленно чертыхнулся. Понятно, что от «сердечного» предложения отказаться было сродни объявлению войны. Сказать «мы не пьём» — обидится, решит, что брезгуем рабочим классом. Сказать «нам нельзя» — засмеёт, назовёт маменькиными сынками. Нужно было бить его же оружием — семейным долгом, который в рабочей среде уважали свято.

Вздохнув и сделав максимально сокрушённое лицо, я приобнял Прохорова за плечо:

— Михаил Иваныч, дорогой ты наш человек! Спасибо огромное, аж душа радуется. От всей души бы с тобой посидели, но пойми правильно — никак я сегодня не могу.

Мастер удивлённо вскинул брови.

— Это ещё почему? Мамка отругает?

— Да если бы, — я невесело усмехнулся. — Отца-то у меня с тридцать седьмого года нет — в могиле он, туберкулёз скосил. Брат старший служит, а я дома один за мужика остался. Дом перестраиваю. Рабочие фундамент только залили. За ними глаз да глаз нужен.

Прохоров мгновенно изменился в лице. На безотцовщину, которая сама тащит на себе дом и женщин, в послевоенные годы смотрели с особым чувством.

— Да… Дела-а. Молодец, Валентин. Правильно мыслишь, по-нашему. Дом — это святое, тем более раз сам за хозяина. С бабами на стройке порядка не будет, тут мужская рука нужна.

Он повернулся к притихшему Ваське.

— А ты чего, Татаринов? Тоже на стройку?

— Так я Вальке помогать вызвался! — тут же сориентировался Васька. — Мы ж друзья.

— Ну, добро, гвардия, — Прохоров уважительно кивнул и спрятал руку обратно в карман с бутылкой. — Бегите до хаты, хозяева. Дело прежде всего. Поляну мы ещё накроем — как премию за июль дадут, так официально, чин по чину, в выходной день и сядем. Ступайте!