Стройка у меня на самом деле получилась масштабная. Как обычно, одно потянуло за собой другое. Хорошо, что деньги на эти преобразования имелись, да и у мамы тоже, потому возражать она не стала, выдав сразу три тысячи. Правда, я собирался компенсировать большую часть её затрат, по-тихому доплатив за стройматериалы дяде Грише.

В качестве официальной легенды для всяких любопытных и милиции мы утвердили на роль «благодетеля» моего старшего брата Павла. Мол, это он присылает весомые денежные переводы на обустройство мамы и бабушки.

С мастерами мне тоже помог дядя Гриша, сосватав пашковских казаков. Корней Игнатович и двое его сыновей-близнецов взялись за дело с энтузиазмом. Мол, такие они умельцы, что никакие чертежи им не требуются. Ну, мне же лучше — я тоже не архитектор.

— Значит так, Игнатович, — объяснял я, чертя палкой на притоптанной земле двора. — Веранду эту деревянную сносим к чертям. Вместо неё заливаем прочный бутовый фундамент и выводим капитальные стены из кирпича, расширяя жилую зону. А вот эти старые сени… Их мы пока оставим как маленькую комнату под кладовую. Вход будет у нас вот тут.

Казаки понимающе покивали насчёт кладовки. Истинного предназначения этой «кладовки» я озвучивать не стал. Как человек из будущего, я знал, что пройдёт десяток лет, в Краснодаре начнут массово прокладывать центральную канализацию и водопровод, и эти бывшие сени превратятся в тёплую ванную комнату с настоящим унитазом. Главное — всё сейчас предусмотреть.

Каждое утро над забором из штакетника, разделявшим наши дворы, появлялась голова соседки — Дарьи Кузьминичны. Женщина она была, в общем-то, неплохая, не злая, но сплетница и любила совать свой нос во все щели.

Первую неделю она только присматривалась. Материалы тогда лишь завозили, и ещё не было понятно, насколько грандиозные преобразования я затеял. Но когда рабочие стали снимать крышу с веранды, соседка утерпеть не смогла.

— Валентин! — зычно позвала она. — А шо ты такое затеял? Кирпич-то нынче дорог. Неужто клад на чердаке нашёл?

— Какое там, Кузьминична, — улыбнулся я, изображая радушие. — Пашка помочь решил! Сам-то он там на государственном пайке, жильё тоже в гарнизоне. Им с женой тратить особенно некуда, вот он маме и шлёт.

— Настоящий офицер, опора материнская! — закивала соседка.

Но я не был уверен, что она мне поверила. Пока Дарья Кузьминична разносила по всей Калинина новость, я шепнул своему строителю:

— Слышь, Игнатович… Ты между нашими участками старый забор сними. Поставь мне там прочный, высокий щитовой забор из хорошей доски. Выше человеческого роста. Чтобы, значит, куры соседские к нам не перелетали.

Казак понимающе ухмыльнулся в усы, глянул на забор и подмигнул мне:

— Сделаем, хозяин. Отсечём Кузьминичну от оперативного простора, чтоб глазами по твоим углам не шарила.

Контролировать этот трудовой десант мне удавалось только урывками — поздними вечерами при свете керосинового фонаря да ранним утром, пока заводской гудок не позвал на смену. Казаки вкалывали на совесть, они даже поселись у нас, поставили временную халабуду возле сарая, но хозяйский глаз всё равно требовался.Пока шла практика много времени стройке я посвятить не мог.

С мастером в литейке отношения у нас наладились, но ничего по-настоящему интересного больше не происходило. Ровно до того момента, как на завод привезли новый кокс.

Исследование донецкого кокса оказалось делом куда более грязным, чем экспресс-анализ жидкого чугуна. Мелкая угольная взвесь оседала на наших белых халатах, превращая нас из лаборантов в заправских кочегаров.

Метод входного контроля кокса на серу в этом времени — точнее, по здешнему ГОСТу 1954 года, — именовался методом Эшка. Требовалось смешать угольную пудру с окисью магния и содой, а затем прокалить эту смесь в муфельной печи при температуре под девятьсот градусов. Сера должна была перейти в сульфаты, которые мы затем осаждали хлористым барием и взвешивали получившийся белый осадок. Работа долгая, ювелирная и требующая адского терпения.

Ольга Ивановна, конечно, внимательно наблюдала за нашими действиями, одобрительно кивала, иногда выдавал скупую похвалу. Когда к концу смены на фильтровальной бумаге проступил чистый тяжёлый осадок бариевой соли, я быстро сделал расчёт прямо на полях журнала.

— Ноль целых сорок пять сотых процента, — вынес вердикт, показывая цифры заведующей. — Кокс отличный. Сера в пределах нормы, литейка может работать спокойно. Ковш известью глушить не придётся.

Начальница перепроверила мои записи и отправила результат в цех. Прохоров там уже места себе не находил. Васька помчался радовать мастера новостью, что известь для новой плавки не понадобится.

Оставшиеся три недели практики пролетели быстро. Один раз всё же пришлось посидеть и выпить с мастером. Он, как сам выразился, посвящал нас в рабочую профессию.

Зато характеристики мы получили самые отличные. Прохоров настойчиво зазывал нас на завод после техникума. Для Василия это был бы идеальный вариант, но я обещать ничего наверняка не стал.

— Подумаем, Михаил Иваныч, — ответил я, принимая папку с нашими документами. — Нам ещё год учиться. Время есть.

— Ну, бывайте, — мастер козырнул своей кепкой и зашагал обратно в цех.

Наконец-то я мог полностью сосредоточиться на перестройке дома. Он уже заметно преобразился: веранда исчезла, жилая площадь увеличилась, а глухой высокий забор укрыл наш двор от слишком глазастой Кузьминичны.

Теперь у нашего дома стало сразу две большие комнаты. Новую, выросшую на месте бывшей веранды, я сразу зарезервировал под себя и распланировал так, как было удобно мне.

Хотя Корней Игнатович мою задумку жёстко раскритиковал. Его ввело в ступор то, что в моей новой берлоге не предусматривалось печи и ни одна из стен не примыкала к существующим дымоходам.

По моей логике, если кубанская погода больше не выкинет фокусов с экстремально лютыми зимами, тепла от основного дома мне вполне хватит. В крайнем случае сооружу электрический обогреватель. А в будущем, когда в город придёт центральное отопление, все эти печи всё равно придётся демонтировать.

Кстати, ради этого светлого будущего мне пришлось выдержать настоящий бой на семейном фронте.

Дело в том, что старую печь в маминой комнате мы тоже разобрали и полностью переделали. На Кубани ведь как испокон веков строили? Каждому подавай в хату огромную, полутораметровую дуру с плитой и духовкой — чтобы и варить, и печь, и бока греть. Летом в станицах готовят на уличной кабыце, а зимой вся жизнь вертится вокруг этой комнатной махины.

Приведя разумные доводы, я сумел переубедить и маму, и Корнея Игнатовича, что нам такая вторая печь совершенно не нужна. Раньше из маминой комнаты был прямой выход в сени — это казалось удобным, когда мы ютились там всей большой семьёй и нуждались в отдельной двери. Но теперь, когда весь дом полностью перешёл в наше владение, планировка требовала прорубить проход в другом месте, соединяясь с общим коридором, а старая печь как раз стояла на пути.

— Мам, ну зачем нам этот монумент в полкомнаты? — доказывал я, разводя руками. — Для готовки у нас есть печь на кухне. А сюда поставим аккуратную, компактную голландку. Места займёт всего ничего, кирпича на неё уйдёт меньше, а тепла она выдаст в разы больше.

В результате уговорил.

Кроме дома, масштабные преобразования коснулись и нашей старой дворовой времянки. Стены у неё были саманные — классический замес из глины и соломы, зато печь внутри стояла добротная, кирпичная.

Вот только топилась она практически вхолостую. Часть драгоценного тепла через тонкую заднюю стену попросту отапливала улицу. И тогда мне в голову пришла идея — пристроить к этой тёплой печной стене курятник, тоже саманный.

Прошедшая весна пятьдесят четвёртого года надолго запомнилась всей улице Калинина. Зима тогда выдалась лютая, снега навалило по пояс, а в марте всё это богатство ка-а-ак поплыло! Половина птицы у соседей от сырости и холода передохла.

Поэтому к проектированию птичьего жилья я подошёл со всей серьёзностью.

— Игнатович, — пояснял я, показывая, что хочу видеть. — Саман кладём плотный, но главное — фундамент под курятник поднимем на полметра над землёй. Насыпай бут, битый кирпич от старой печки, сверху глиной всё затрамбуем.

Казак прищурился, оценивая фронт работ, и одобрительно крякнул:

— Умно, Валентин. Башковитый ты хлопец. И к печке привяжемся — стена тёплая будет, куры зимой не замёрзнут, яйцо давать будут исправно.

Казаки были хорошими строителями, но тонкая внутренняя отделка была не по их части. Дом же, кажется, нормального ремонта не видел со времён революции. Стены пошли буграми, а слои старой известковой побелки напоминали слоёный пирог.

Снова через дядю Гришу я вышел на артель из четырёх человек. Мужики были из недавних амнистированных — как раз тех, кто попал под первую хрущёвскую волну пятьдесят четвёртого года.

— Ты не гляди, что с зоны, Валентин, — наставлял меня дядя Гриша. — Приличные они, «указники»*. Семьи кормить надо, а официальную работу в Краснодаре найти не могут. Возьмут недорого. Главное — корми их сытно, по-человечески, да не обижай. Работать будут как черти.

В этом он оказался прав.

Первым делом мужики начали счищать со стен вековую побелку. Работа была адская: сухая известь летела во все стороны, в комнатах стоял сплошной белый туман. Работники выходили во двор перекурить, натурально похожие на снеговиков, — только глаза блестели.

Жить в доме стало невозможно. Вся мебель, укрытая засаленной мешковиной и старыми газетами, покрылась ровным слоем пудры. Маму с бабой Лизой и тётей Машей я отселил во времянку, а мы с Васькой перебрались в сарай.

Пашковские строители тем временем занялись постройкой курятника. Очень хвалили меня за то, что к глине теперь примешивали известку, снятую с внутренних стен дома. Эту слоистую известку помогали дробить и измельчать в пыль наши женщины.

Я и не думал насколько она полезна конкретно для курятника. Но в принципе всё логично. Как химик-технолог я был согласен с тем, что стены из известкового самана выжгут паразитов, предотвращая их появление. Курятники — это главный рассадник птичьих клещей, пухоедов, блох и клопов. Они обожают селиться в микротрещинах обычной глины и соломы. Известь же мощный щелочной антисептик.

Так что курятник получался образцово-показательным. С высоким каменным цоколем, насестами, правильной вентиляцией и той самой обогреваемой стеной. Будут ли мама с бабушкой брать осенью кур, меня не волновало. Главное, что курятник соорудили.

Настало время наводить порядок на участке. Наш двор и крохотный огород имели одну неприятную особенность: после сильных дождей и весеннего таяния снегов земля здесь превращалась в липкое месиво. Прошедшей весной, когда талые воды залили всю улицу Калинина, у нас тут было форменное озеро, из-за чего особенно пострадал стратегический объект — деревянный туалет. Яма тогда заполнилась под самый настил, и пользоваться им было, мягко говоря, экстремально. Про помойную яму в углу огорода и говорить нечего, она полностью скрылась под слоем воды.

Больше всего я переживал, чтобы клад Бориса не вымыло ненароком. Но нет, то, что было под землей, так под ней и осталось.

— Валь, надо бетонировать площадку перед дверью и делать дорожку, — посоветовал Васька, когда я поделился с ним своими рассуждениями. — Только где ж цемента столько взять?

— Раздобудем. Есть каналы, — заверил я.

Цемент и гравий нам доставил тот же дядя Гриша. Меры предосторожности мы соблюдали строжайшие. Дядя Гриша дождался сумерек, лихо завернул, заезжая на своей груженой телеге прямо к нам во двор, после чего я поспешил закрыть ворота. Разгружали мешки в темноте, стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимание бдительной соседки.

К бетонированию площадки перед домом и дорожки к туалету я подошёл с умом. Сначала работники выкопали неглубокое «корыто», затем сделали песчаную подушку и сверху плотно уложили гравий и битый кирпич, оставшийся после разборки старой печки.

Главное, что я заставил соблюдать строителей, — это правильный уклон и армирование. Вместо дефицитной стальной сетки мы покидали в основание всякий железный хлам: куски старой проволоки, обрезки труб и сломанные обручи от бочек. Затем всё это залили цементом, сделав небольшой уклон — примерно сантиметр на каждый метр — в сторону огорода. Там заранее прокопали глубокую дренажную канаву. Теперь вода со двора должна была уходить от дома в сторону.

Свежий бетон накрыли мокрой мешковиной, чтобы он не пересыхал под августовским солнцем и спокойно набирал прочность. Мы же занялись туалетом. Старый дощатый домик казаки аккуратно подняли вагами и отставили в сторону.

С выгребной ямой я решил разобраться кардинально. Вернее, старую яму мы засыпали выбранной землёй, а рядом выкопали новую. Прошедшее весеннее подтопление наглядно показало, что прежнее место и устройство никуда не годятся.

Чтобы новую яму не затапливало грунтовыми водами, казаки применили старый, проверенный способ — сделали вокруг неё глиняный замок. Благо жирной глины после копки фундамента у нас хватало. Её тщательно перемешали с известью, оставшейся после очистки стен, и послойно утрамбовали по наружным стенкам ямы, создавая плотный водонепроницаемый барьер.

Сам туалет я решил поднять выше прежнего уровня земли. Казаки по моему плану выложили высокий кирпичный цоколь, так что весной настил и вход теперь должны были оставаться значительно выше талой воды. После прошлогоднего потопа мне совершенно не хотелось снова наблюдать, как содержимое выгребной ямы поднимается почти к самому полу.

— Ну, Валентин, ну ушлый! — смеялся Корней Игнатович, водружая деревянную будку туалета на новый кирпичный постамент. — Теперь у тебя не нужник, а прямо ДОТ какой-то! Зато весной до твоего «трона» вода точно не доберётся.

К концу недели от крыльца дома до самого постамента в углу огорода вела ровная, аккуратно заглаженная бетонная дорожка. Дарья Кузьминична, зависнув на обновлённом высоком заборе, только вздыхала от зависти.

Ещё я решил сразу ставить каркас для винограда. Рабочие вкопали деревянные стойки — увы, металлических труб мне достать не удалось — и поставили их в ряд вдоль нового высокого забора. От них пустили поперечные лаги прямо над свежезабетонированной площадкой перед домом.

Посадил я хорошую кубанскую лозу — «Изабеллу» и местный «Молдавский». Пройдёт года три-четыре — и лоза заплетёт весь этот деревянный каркас. А лет через шесть над двором поднимется настоящий зелёный шатёр.

В палящий июльский зной густая листва даст спасительную тень, а заодно окончательно закроет двор от любопытных глаз соседей. Высокий забор ограничил Дарью Кузьминичну в возможностях подглядывать, но виноград должен был ещё больше скрыть ей обзор. Ну и, конечно, к осени у нас будет свой виноград.

В доме же царил настоящий погром, и я пока не представлял, что делать дальше. Стены требовали серьёзной отделки. Штукатурить их цементным раствором? Это где же снова цемент искать? Дядя Гриша и так сильно ворчал, когда доставал мне его для бетонирования площадки перед домом и дорожки к туалету.

Впрочем, для внутренних стен цемент был вовсе не обязателен. Обычная известково-песчаная штукатурка обошлась бы куда дешевле, да и материалы для неё достать было проще. Но после штукатурки стены всё равно пришлось бы белить, а мне совершенно не хотелось снова превращать дом в то, чем он был раньше.

Достать обои в это время задача была почти сказочной. То есть, если говорить честно, практически безнадёжной.

Зато из своего будущего я помнил некоторые строительные технологии, которые в пятьдесят четвёртом году вполне можно было применить без всяких особых материалов и оборудования. Просто местным мастерам подобное в голову не приходило.

Для моей задумки — чего-то вроде фактурной штукатурки — требовалось много хорошего хлопкового волокна. Тут-то нам невероятно подфартило с Васькиной мамой. Тётя Маша работала на местной швейной фабрике и принесла мне целый мешок чистейшей хлопковой пушонки и мелкой текстильной обрези. Для фабрики это были копеечные межлекальные отходы, которые шли под списание на ветошь, а для нас — бесценный отделочный материал.

Сначала, правда, пришлось привести в порядок сами стены. Мужики ворчали, зачищая кирпичи, по десять раз переспрашивали, правильно ли они меня поняли? Я же собирался превратить неровность стен из недостатка в их достоинство.

Для покрытия замешали просеянный мелкий речной песок с известковой основой и небольшим количеством гипса. В густую массу добавили мелко нарезанную хлопковую обрезь и немного распущенного столярного клея — не как основное связующее, а чтобы раствор получился пластичнее и лучше держался при нанесении.

Получилась густая, вязкая масса с тонкими хлопковыми волокнами. Этим уже можно было покрыть стены, но одной фактуры мне показалось мало.

Через дядю Гришу я заранее попросил раздобыть немного слюдяной крошки. Целые пластинки мне, разумеется, были ни к чему. Нужны были самые обычные отходы — ломкие обрезки, остававшиеся после работы со слюдой в электротехнических мастерских.

Мой снабженец сначала только пальцем у виска покрутил.

— Валентин, ты мне скажи честно, ты хату ремонтируешь или какой-то завод строишь? На кой тебе этот камень?

— Для красоты.

Через несколько дней он всё-таки притащил небольшой свёрток. Внутри лежали тонкие полупрозрачные пластинки и мелкие ломкие обрезки.

Слюды требовалось совсем немного. Я не собирался превращать стены в блестящую ёлочную игрушку. Мы с Васькой растёрли её в мелкую крошку и добавили в раствор буквально по горсти на замес.

После этого началось самое интересное.

Вместо того чтобы выводить до зеркальной гладкости, я велел мужикам наносить состав на влажные стены широкими, грубыми мазками шпателя. Где-то оставлять лёгкие волны, где-то небольшие наплывы, не пытаясь скрыть старую неровность основания.

— Хозяин, да ты сам-то понимаешь, что делаешь? — наконец не выдержал один из работников. — Мы ж её специально ровняем, а ты нам велишь обратно бугры разводить.

— Делайте, как говорю. Потом увидите.

Сначала мужики действительно смотрели на меня как на сумасшедшего. Но когда покрытие начало схватываться, а затем окончательно высохло, результат заставил их резко изменить мнение. Стены получились не белыми, а мягкого, тёплого кремового оттенка. Для этого в раствор я добавил обычную охру и буквально щепотку ламповой сажи, чтобы цвет не ушёл в слишком весёлую желтизну.

Получилась странная штука.

При обычном дневном свете стены казались спокойными и почти матовыми, напоминая дорогую грубоватую каменную штукатурку. Но стоило солнечному лучу пройтись по ним под углом, как в глубине неровной фактуры тут и там вспыхивали крошечные, едва заметные серебристые искры слюды.

Хлопковые волокна придавали покрытию мягкость, а мелкая слюдяная крошка едва заметно играла на свету. Васька долго ходил вдоль стены, щурился, трогал её пальцами и наконец вынес свой вердикт:

— Непонятно, конечно… но по-буржуйски.

Работники ходили по комнате, почёсывали затылки, с уважением разглядывая получившуюся фактуру. Явно прикидывая в уме, кому из краснодарских хозяев можно будет предложить такую невиданную отделку.

* * *

* Указники — осужденные за мелкие хищения (Указ от 4 июня 1947 года), кража мешка картошки, ведра зерна — от 5 до 25 лет заключения.

За нарушение трудовой дисциплины (Указ от 26 июня 1940 года).

За «тунеядство» и уклонение от работы в колхозах (Указы 1948 и 1951 годов).