Помните, я говорил об аномально холодном декабре 1953 года. Забудьте.

Если до Нового года нам казалось, что хуже быть уже не может, то утро пятого февраля 1954 года объяснило, что Кубань к настоящим катаклизмам не готова.

Проснулся я от того, что кончик носа буквально заледенел. Одеяло возле рта покрылось хрустящей коркой инея. Наша печка, которую мы с Васькой с вечера набили дефицитным дубовым сухостоем под самую завязку, остыла. На стене, прямо над моим столом, термометр показывал плюс два. И это внутри жилой комнаты!

— Хадыжа, я сдох… Всё, амба, — послышался с дивана сиплый, едва различимый из-под горы тряпья голос Васьки.

Татаринов завернулся в одеяло, натянул сверху ватник, превратившись в настоящий кокон.

— Никуда не пойду. Пусть отчисляют.

Согласно графику на каникулах наша группа сегодня должна была колоть дрова для котельной техникума. Я с трудом заставил себя спустить ноги на пол. Ботинки за ночь задубели. Дрожа от холода, я вышел к бабе Лизе на кухню.

Та сноровисто растапливала печку, словно и не мёрзла вовсе.

Радио на кухне, включённое круглосуточно, хрипело и заикалось от статического электричества. Но сквозь эти помехи я расслышал:

' Сегодня ночью в Краснодаре зафиксирован абсолютный температурный минимум сезона — минус двадцать девять целых и восемь десятых градуса. В Белореченском районе — минус тридцать девять'.

При нашей стопроцентной кубанской влажности и порывах восточного ветра эти тридцать градусов ощущались как чистые сорок пять пониже нуля.

Накануне вечером я принёс от водовозки немного воды, но сейчас внутри ведра красовался монолитный прозрачный лёд. Стёкла окон обросли таким толстым слоем ледяных узоров, что пришлось соскребать их ногтями, чтобы увидеть улицу. Краснодар лежал в глубоких, мертвенно-белых сумерках.

Мне бы тоже хотелось остаться дома, но пришлось поднимать Татаринова и собираться самому.

— Слышь, Валька, — пробормотал Васька, укутывая нос шарфом по самые глаза, когда мы наконец вывалились из дома в обжигающий тридцатиградусный мороз. — А повышенную стипендию мне за такой подвиг не дадут?

— Догонят и ещё раз дадут. Ерунду не придумывай и пошли быстрее, а то нам ещё через сугробы у Кооперативного рынка пробиваться, — поторопил я его.

До техникума мы не дошли — мы доплыли сквозь белое морозное марево, дыша через раз и пряча лица в воротники ватников. Пальцев на ногах я уже не чувствовал. Васька шёл рядом, негромко матерясь сквозь шерстяной шарф. Не имели мы, жители Кубани, подходящей для таких морозов обуви и одежды.

В вестибюле техникума стоял такой же густой пар, как и на улице. Народ хмурыми кучками толпился у входа. Но у доски объявлений нас встретил Гриша, староста группы, размахивая руками.

— Пацаны, ЧП! — закричал он, подбегая к нам.

— Да не ори ты, Шевченко. Что стряслось? — Васька с трудом стащил заиндевевший шарф с лица. — Нам Илья Петрович сказал дрова колоть и к топке таскать. Где инструмент?

— В том и дело, что колоть нечем! — продолжил Гриша. — Ночью склад обнесли. Не дрова украли — чурбаки эти дубовые сто лет кому сдались, они неподъёмные. Инструмент спёрли! Каптёрку котельной вскрыли начисто. Все колуны, все тяжёлые топоры и даже ломы — всё утащили!

Он оглянулся по сторонам и добавил ещё тише:

— Завхоз говорит, сто процентов зэки амнистированные. Топоры сейчас на чёрном рынке влёт уходят.

Мы с Васькой переглянулись. Без топоров на таком морозе три тонны мёрзлого кругляка — просто бесполезная куча древесины. А здание техникума уже начинало остывать.

— И что теперь? — спросил я, чувствуя, как от тепла вестибюля пальцы на ногах начинает невыносимо, до слёз, ломить после мороза. — Руками эти дубы ломать?

— Максим Сергеевич в милицию звонит, да только толку… Отопление в главном корпусе вот-вот встанет.

Группа уже собралась вокруг нас. Вернее, мужская часть нашей группы: девушек на колку дров, понятное дело, не звали. Посмотрев на ребят, я понял, что выбора у нас нет.

— Парни, идём по домам, берём топоры или колуны и возвращаемся со своим инструментом, — принял я решение. — Дрова нужны. Шевченко, предупреди директора: мы за инструментами.

Васька после этих слов медленно сполз по обледенелой стене вестибюля.

— Хадыжа… — прошептал он. — Ну что за невезение!

Дорога обратно на Калинина превратилась в сплошное преодоление. Ветер сносил с ног, швыряя в лицо колючую ледяную крупу, и в этом белом крошеве очертания домов казались призрачными, размытыми. Из-за заносов нам пришлось сойти с заметённого тротуара и идти след в след прямо по укатанной до зеркального блеска трамвайной колее.

На углу Кооперативного рынка из морозного марева нам навстречу вышли трое. Нас они заметили сразу. Васька рядом со мной мгновенно напрягся — парень с Дубинки нутром почуял опасность.

Это были «бериевские выкормыши» — амнистированные уркаганы, заполонившие Краснодар ещё прошлым летом. Но сейчас от их былой блатной спеси, которой они щеголяли в тёплые августовские вечера, не осталось и следа. Выглядели они как побитые псы. Уехать из города они не могли — поезда стояли, заваленные снегом прямо в степи. Вот и выживали здесь, как умели.

Один из них, в натянутой по самые уши грязной кепке-малопорке, в куцем, явно с чужого плеча женском пальто, подпоясанном обрывком телефонного провода, сделал шаг вперёд. Его пальцы, сине-багровые от жестокого мороза, сжимали кусок ржавой арматуры.

Насчёт финки он, похоже, даже не думал: удержать гладкую костяную рукоять голыми руками на таком морозе было физически невозможно.

— Слышь, студенты… — прохрипел он.

Его зубы выбивали дробь, а из разбитых, потрескавшихся губ сочилась и тут же замерзала тёмная сукровица.

— Махорка есть? Или спички? Дай… подкурить… Сука, околеваем.

В его глазах не было прежней уголовной дерзости.

Васька молча полез в карман ватника, достал коробку спичек и протянул урке. Тот попытался схватить её, но окоченевшие, непослушные пальцы подвели — коробка выскользнула и упала в сугроб.

Бандит зарычал, опускаясь на колени и пытаясь выковырять спички из рыхлого снега.

— Рвём отсюда, Валя, — одними губами шепнул Татаринов, дёргая меня за рукав.

Мы прибавили шагу, почти побежали, оставляя позади троих замерзающих людей.

Генерал Мороз в эту пятницу сработал куда чище и беспощаднее любого уголовного розыска, загнав весь криминалитет по щелям и заставив его думать уже не о грабежах, а о том, как бы просто дожить до утра.

От рынка до нашей улицы Калинина мы практически бежали. Баба Лиза встретила нас в сенях, кутаясь в два шерстяных платка. Она как раз собиралась подбросить в печь дрова.

— Валик, ты чего это? — удивилась баба Лиза, глядя на нас, запыхавшихся и покрытых инеем.

— Бежали, баба Лиза. От уркаганов, — ответил я. — Мы сейчас у Кооперативного троих амнистированных встретили. Околевают. Пальцы синие, глаза бешеные. Ломанутся греться в первый попавшийся дом — и глазом не моргнут. Им терять нечего: либо в тепле под следствие сесть, либо прямо в сугробе замёрзнуть.

Я перевёл дыхание.

— Калитку днём тоже запирай. И никому дверь не открывай!

Васька, привалившись к тёплой печке, согласно кивнул:

— Валька прав, баб Лиз. Пацаны рассказывали, что уркаши вчера у одинокой старухи весь уголь из сарая выгребли, а саму в погребе заперли, чтоб не шумела. Хорошо, соседи утром услышали, откопали. Сейчас такое время: у кого огонь горит, тот и мишень.

Баба Лиза молча перекрестилась.

— Валя… — тем временем позвал меня Васька. — Ты же не думаешь прямо сейчас обратно тащиться? Мы только что у рынка от зэков ушли. Топор у нас прямо из рук выдернут вместе с пальцами.

— Батареи в корпусе лопнут, Вась, — со вздохом ответил я.

Васька, бурча себе под нос про то, что зря он пошёл в комсомольцы и теперь приходится проявлять сознательность, стал снова собираться в техникум.

Экстремальные холода начала февраля 1954 года перевели криминальный Краснодар едва ли не на осадное положение. Грабить случайных прохожих стало бессмысленно — никто в здравом уме не выходил из дома, а караулить жертву на таком ветру было невозможно.

Амнистированные с Дубинки и Пашковки сменили тактику. Вместо гоп-стопа в подворотнях начались дерзкие кражи из кооперативных магазинов и складов, куда свозили дефицитный уголь и дрова, а также налёты на частные дома старого центра, где ещё топились печи.

Воровали уже не золото и хрусталь, а то, что в феврале 1954 года стоило куда дороже: тепло. Драповые пальто, полушубки, валенки, шапки. Продукты — окорока, сало, консервы. Всё, что можно было съесть, надеть на себя или обменять на дрова и уголь.

К середине февраля ледяной сибирский циклон наконец-то немного ослабил хватку. После тридцатиградусных морозов первой пятидневки, когда Краснодар буквально вымирал от стужи, установившиеся минус десять ощущались нами чуть ли не как тепло.

Жизнь в городе медленно возвращалась в привычную колею. Коммунальщики наконец-то зарыли чёрные траншеи, пустили воду, а урки у Кооперативного рынка больше не бросались на прохожих ради коробки спичек — попрятались обратно по дубиновским малинам.

Девятнадцатого февраля я, вернувшись из техникума, пообедал и привычно взялся читать за чаем «Советскую Кубань». Баба Лиза строго следила, чтобы газету выписывали вовремя: без краевых новостей и передовиц жизнь в доме считалась неполной.

На третьей странице, среди привычных рапортов об успехах, взгляд наткнулся на короткий, сухой текст. Указ Президиума Верховного Совета СССР о передаче Крымской области из состава РСФСР в состав Украинской ССР. Подписи: Ворошилов, Пегов. Официальная формулировка гласила что-то об «общности экономики, территориальной близости и тесных хозяйственных и культурных связях».

— Валя, ты чего застыл? Пей, пока горячий, — окликнула меня мама.

Мама и бабушка обыденно занимались домашними делами. Для них, как и для миллионов советских людей в 1954 году, эта заметка в «Советской Кубани» была чистой формальностью, не стоящей долгого обсуждения. Ну переподчинили полуостров из Москвы Киеву — и что с того? Какая разница, в состав какой республики великого и нерушимого Союза входит Крым? Всё ведь вокруг общее, всё советское: от Краснодара до Севастополя — одна огромная страна.

И только у меня, попаданца из двадцать первого века, внутри всё похолодело куда сильнее, чем во время недавней февральской метели. Я один понимал, что прямо сейчас Хрущёв закладывает под будущее страны мину, которая рванёт через шестьдесят лет. А мои родные продолжали пить чай, искренне радуясь, что на улице наконец-то потеплело до минус десяти.

Честно говоря, я думал, что хрущёвский указ пройдёт незамеченным для основной массы населения. Но Кубань — регион особый, здесь до Крыма рукой подать.

Уже на следующий день в трамваях и очередях в магазинах только это и обсуждали. К моему удивлению, официальная партийная формулировка про «общность экономики» кубанских обывателей совершенно не убедила. Народ ворчал открыто, не особо таясь и не стесняясь в выражениях.

— За какие такие заслуги Хрущ хохлам Крым отдал⁈ — возмущался у нас в группе Фёдор Бондаренко. — Наш же, русский, кровью политый!

Гриша тоже поддержал комсорга группы.

— Нашли, понимаешь, подарок к трёхсотлетию воссоединения Украины с Россией.* Отрезали кусок мяса от живого тела!

— Зачем Хрущёв это сделал? Хохлы его там, в Киеве, подпоитили, что ли? Чистый бред ведь, — удивлялся Васька.

Я смотрел на Ваську и молчал. Знал, что через шестьдесят с лишним лет этот «чистый бред» обернётся трагедией, кровью и разрывом… Но, увы, изменить ничего нельзя.

С этой тяжестью на душе я и встречал приход весны.

К началу марта сибирский антициклон отступил, и на Кубань хлынуло долгожданное тепло. Вот только вместе с весной в Краснодар пришла новая напасть.

Колоссальные массы снега, скопившиеся в городе за три месяца, начали стремительно таять. Город затопило. Наша улица Калинина поплыла первой, но настоящая катастрофа разыгралась в самом центре. Главная улица Сталина буквально утонула в воде. Огромные сугробы выше человеческого роста, которые коммунальщики так и не успели вывезти, превратились в грязные бурлящие потоки. Вода заливала подвалы, пешеходы перебирались через перекрёстки по наспех сколоченным деревянным мосткам. Транспорт в городе снова встал — уже по другой причине.

— Не понос, так золотуха, — ругался я, глядя на это очередное стихийное бедствие.

Слова про понос оказались пророческими. Если центр города просто тонул в талой воде, то частный сектор на Калинина утопал в… нечистотах. В буквальном смысле.

Дворовые выгребные ямы, которые три месяца простояли намертво замёрзшими, теперь за считанные часы переполнились грунтовыми водами. Вся эта зловонная масса поднялась наружу. По нашему двору, огибая крыльцо, весело зажурчали коричневые ручьи с таким густым, непередаваемым амбре, от которого не спасал даже чистый весенний ветер.

— Валька, глянь, у Дарьи Кузьминичны скворечник на бок лёг! — привлёк моё внимание Васька. — Сейчас точно уплывёт к чертям собачьим!

Я высунулся во двор. Деревянная туалетная будка соседки, подмытая бурлящим потоком, действительно накренилась. Наш туалет пока держался, но вода в яме уже стояла вровень с полом. Для Краснодара всё это грозило обернуться эпидемией дизентерии или чего похуже. Если эта жижа попадёт в колодцы, откуда половина улицы берёт воду, — пиши пропало.

В этот момент скрипнула калитка, и во двор, осторожно ступая по настилу из мокрых горбылей, вошла мама. Она возвращалась из школы. Пальто по самый подол было облеплено грязной ледяной кашей.

— Господи, ну и жижа… В центре всё разлилось по колено, трамваи стоят, — проговорила она, стягивая тяжёлые, раскисшие боты.

Под ними показались мокрые коричневые хлопчатобумажные чулки. Пройдя в комнату, мама за шторкой сняла их. Бабушка всплеснула руками и погнала меня греть воду. Ноги у мамы были аж синие — до такой степени они промёрзли.

В понедельник техникум встретил нас запахами хлора и спирта. Прямо в вестибюле, перегородив проход к гардеробу, стояли два канцелярских стола. За ними восседала строгая тётка в наглухо застёгнутом белом халате, поверх которого была натянута красная повязка сандружинницы, а рядом, на табурете, дымил огромный медицинский бикс.

— Так, стоять! Без отметки в коридор не пущу! — зычно крикнула она, заметив нас с Васькой. — Снимаем ватники, рубахи задираем. Получаем противотифозную!

Татаринов зароптал, возмущаясь, как он не согласен с этим. Я же молча стал выполнять приказ, поскольку был в курсе, что нас ждёт вакцинация. Мама в школе уже получила такой укол и пролежала весь вечер с температурой под сорок. Советский укол под лопатку — комплексную вакцину против брюшного тифа и паратифов — народ люто не любил. После этой процедуры спину ломило, а к вечеру поднималась температура. Но куда деваться?

— Давай, не дрейфь, первый пошёл, — толкнул я Ваську в спину.

— Хадыжа, сука ты комсомольская, — прошипел Васька, неохотно расстёгивая пуговицы. — Сам бы вперёд лез.

Советская санэпидемстанция в возникшей в городе ситуации сработала чётко. Помимо вакцинации проводили массовую дезинфекцию. Студентов мединститута мобилизовали и отправили по дворам частного сектора засыпать выгребные ямы хлоркой. К нам тоже приходили. Баба Лиза описала их спецодежду: резиновые плащи, резиновые сапоги и перчатки. Кинули в сортир пару лопат хлорки и двинулись дальше.

Вода в Краснодаре в эти недели приобрела жуткий запах хлора. Кроме того, пить её без кипячения запрещалось под угрозой штрафа. Раньше человек мог подойти к ближайшей колонке и напиться из неё, теперь же подобное действие запрещалось.

Ладно вода со вкусом хлорки, но всех жителей города в обязательном порядке заставляли принимать горькие таблетки — акрихин или бигумаль. Огромные лужи и подтопления после суровой зимы создавали идеальные условия для размножения малярийных комаров. Приходилось глотать эту гадость в качестве профилактики.

Я морщился, давился, смывая горечь с языка хлорированной водой, а из висевшего над столом чёрного раструба радио в это время бодро рапортовали совсем о других, куда более масштабных делах.

Страна снова резко меняла курс. Никита Хрущёв официально объявил об освоении Целины. По всей стране началась массовая мобилизация молодёжи.

Краснодарский вокзал этой весной снова оказался переполнен до отказа. Но теперь это были не амнистированные уголовники. Вокзальные пути бурлили совершенно иной — молодой и яростной — энергией добровольцев-комсомольцев. Повсюду развевались красные знамёна, звучали бодрые песни.

На комсомольском собрании нашего курса страсти тоже кипели нешуточные. Фёдор Бондаренко и Люба Задорожная буквально сорвали голоса, пламенно призывая ребят записываться в добровольцы.

— Товарищи! — Люба яростно стучала ладонью по трибуне. — Родина требует хлеба! Партия бросает вызов ковыльным степям, и мы, кубанские комсомольцы, не имеем права отсиживаться в тылу, когда эшелоны идут на восток! Надо ехать на Целину!

Аудитория воодушевлённо зашумела. Васька Татаринов рядом со мной аж подался вперёд, и в его глазах загорелся тот самый опасный романтический огонёк. Сбежать в бескрайний Казахстан казалось ему великим подвигом.

Мне, как комсоргу курса, от этих призывов поплохело. Я прекрасно знал, чем обернётся эта хрущёвская целинная эпопея: колоссальными тратами, эрозией почв, пыльными бурями и тоннами сгнившего под открытым небом зерна, которое просто не успеют вывезти. Но главное — я не мог позволить этим молодым дурачкам разбежаться по палаточным городкам. Нам нужно было доучиться.

Пришлось на ходу придумывать железобетонные, истинно советские поводы, чтобы удержать ребят в Краснодаре.

— Спокойно, комсомольцы, — я поднялся со своего места. — Порыв Любы понятен, и мы его горячо одобряем. Но давайте включим холодный разум. Стране на Целине нужны трактористы, комбайнеры и строители. А мы кто? Второкурсники химико-технологического, будущие специалисты по аналитической химии. Прямо сейчас на кубанских заводах, обеспечивающих Целину удобрениями и горюче-смазочными материалами, жесточайший дефицит лаборантов. Если мы бросим учебу и уедем махать лопатами, кто будет делать экспресс-анализы нефтепродуктов для тех самых целинных тракторов? Сорвать аналитический контроль на производстве — это прямой саботаж государственной важности. Наш фронт сейчас — здесь, за лабораторными столами!

Васька после моих слов заметно приуныл. Мой аргумент про «саботаж» и «нефтепродукты» подействовал на группу отрезвляюще. Любочка досадливо прикусила губу — крыть государственную необходимость химического контроля было нечем. Курс я отстоял.

Между тем весна 1954 года на Кубани закрутилась по-настоящему бурно. После затяжных, тяжёлых мартовских дождей, которые окончательно превратили неасфальтированные участки улиц в непролазную грязь, в апреле в городе резко бабахнуло лето.

Климатические качели этого сумасшедшего года снова удивили всех. Буквально за пару дней в апреле воздух в Краснодаре прогрелся до невероятных плюс двадцати пяти градусов. Зацвели абрикосы. Мы прямо из тяжёлых зимних пальто резко перепрыгнули в лёгкие ситцевые рубашки и платья.

Город отмывался от зимней копоти, звенел гитарами на улицах и вовсю дышал молодой, бесшабашной энергией. Суровая зима пятьдесят четвёртого осталась позади.

* * *

*Формальный повод для передачи Крыма — это 300-летие Переяславской рады (1654–1954).