Помните, я говорил об аномально холодном марте 1953 года, как раз в дни траура по Сталину. Забудьте. Настоящая аномалия началась в Краснодаре с середины декабря*.

Вначале белому пушистому снегу привычно радовалась детвора. Потом его обилие стало напрягать. Дворники не успевали разгребать снег, начались проблемы с проездом трамваев и прочего городского транспорта. Снег продолжал сыпаться и сыпаться. При этом температура тоже «продолжала»… падать.

«По сведениям Центрального института прогнозов, завтра на юге Европейской территории СССР ожидается облачная погода, сильный снегопад, метель, ветер северо-восточный, порывистый. Температура воздуха в Краснодаре ночью —21» — сообщало радио.

Ветра в Краснодаре всегда доставляли неприятные ощущения, но вместе с такой низкой температурой это стало настоящей катастрофой. Самого снега, может, было не более полуметра, но когда началась метель, в центральной части города намело сугробы выше меня ростом. Кроме того, на Кубани всегда повышенная влажность воздуха. Всё вместе — холод, ветер и влажность — создавало убийственный коктейль.

Сырой воздух пробирал до самых костей, сколько бы слоёв одежды ты на себя ни напялил. А бешеный ветер, не встречая преград в степи, врывался на улицы Краснодара и превращал колючую снежную крупу в бесконечную шрапнель, бьющую прямо в лицо. Редкие прохожие передвигались короткими перебежками, кутаясь в тяжёлые дра́повые пальто и натягивая платки по самые глаза.

Город замер.

Трамвайные пути на Коммунаров занесло снегом почти выше человеческого роста. От мороза металл не выдерживал, рельсы кое-где деформировались и лопались. Центральные улицы превратились в подобие окопных лабиринтов: чтобы люди могли хоть как-то передвигаться, вдоль трамвайных путей на улице Сталина и Коммунаров вручную прорубали глубокие траншеи. Стены этих снежных коридоров местами возвышались над головой, закрывая обзор.

Новенькие троллейбусы МТБ-82, которыми так гордились власти в ноябре, замерзли прямо в парках — смазка в механизмах загустела, а обледеневшие контактные провода рвались от ледяного ветра.

На работу люди шли колоннами, гуськом, прямо по проезжей части заснеженных улиц. Из-за отсутствия транспорта добираться до места работы приходилось часа два и более.

За дровами и углём выстроились огромные очереди на Сенном рынке. Саманные мазанки промерзали до самого потолка, углы покрывались толстой коркой инея. Семьи спали одетыми под тремя ватными одеялами, сдвинув кровати в одну комнату, поближе к печке. Не привыкла Кубань к таким холодам.

В аудиториях техникума чернила замерзали прямо в чернильницах. На занятиях мы сидели в ушанках и рукавицах. Ни о каких лабораторных работах и речи не шло. Почему нам вообще продолжали заниматься, я не знаю. Школы, опасаясь обморожения детей, отменили уроки.

Из-за того, что железная дорога и городские дороги были полностью завалены снегом, подвоз топлива практически прекратился. На кубанских станциях застревали эшелоны с углем из Донбасса. Котельные большинства учреждений работали на угле или дровах.Стоило давлению упасть из-за перебоя с топливом, как чугунные батареи в кабинетах госучреждений начинали лопаться. Наш завхоз только что не рыдал, причитая над вышедшими из строя радиаторами, но ничего поделать не мог.

Мама рассказывала, что в больницах шли на крайние меры — в топку котельных летел деревянный лом, старая мебель и сухостой из городских парков, лишь бы удержать минимальную температуру в системе и не дать ей «разморозиться».

Городские сети, рассчитанные на мягкий южный климат с редкими и кратковременными заморозками, оказались абсолютно бессильны перед таким холодом, который не прекращался. Почва промерзала всё глубже. Водопроводные трубы, залегавшие на стандартной для юга небольшой глубине, начали массово лопаться. Вода внутри них превращалась в лёд, расширялась и буквально разрывала чугун и сталь.

Краснодар остался без воды. Руководство города пыталось решить эту проблему. Были организованы водовозки с питьевой водой. Вот только их было слишком мало. К ним сразу выстраивались такие очереди, что многие, как наша баба Лиза, предпочитали набрать снега во дворе и растопить его на печке.

Подачу воды пытались как-то восстановить. Чтобы добраться до лопнувшей или перемёрзшей трубы, рабочим требовалось пробить землю, которая из-за отсутствия оттепелей превратилась в прочный монолит. Ломы и кирки отскакивали от грунта со звоном, высекали искры, но почти не оставляли следов. Чтобы углубиться хотя бы на полметра, коммунальщики разводили костры прямо на земле. Огонь несколько часов прогревал почву, она немного оттаивала, после чего рабочие на коленях, задыхаясь от дыма, яростно выгребали комья грязи лопатами, пока земля снова не каменела.

Когда добирались до самой трубы, вдоль неё — прямо на дне глубокой траншеи — раскладывали длинные костры из дров, угля или старых автомобильных покрышек. Чёрный, жирный дым заволакивал краснодарские улицы. Рабочие дежурили в этих канавах сутками, поддерживая огонь, чтобы равномерно прогреть чугунную магистраль. Толку от этих действий, считай, не было. Но раз команда поступила — то её выполняли.

И представьте себе: на фоне этого катаклизма в город привезли тридцатиметровую новогоднюю ёлку! Главную городскую ёлку Краснодара традиционно устанавливали возле здания крайкома. Думаю, доставить её из лесничеств предгорья сквозь снежные заносы было настоящим подвигом. Но 31 декабря, когда улицы уже завалило снегом, её успели украсить стеклянными игрушками, картонными самолётиками, пятиконечной звездой на макушке и гирляндами из крашеных лампочек.

Чтобы нам уж совсем было весело, на Новый год погода преподнесла ещё один сюрприз. Из-за шквалистого ветра в некоторых районах Краснодара, включая наш, прямо перед полуночью оборвало провода.

Новый 1954 год мы встречали при свете керосиновых ламп и свечей.

Причём, мне думается, это был один из самых лучших новогодних праздников на моей памяти. Впервые за многие годы мы собрали большую компанию. Изменения в стране шли полным ходом, и я ничуть не опасался пересудов. Пригласил к нам в гости Лёньку Радченко с мамой. Если бы не такие холода, то она бы уехала в станицу Старотитаровскую. У Георгия Васильевича там всё неплохо складывается. Брали его временно на должность фельдшера, но он сумел себя зарекомендовать так, что уже получил настоящий паспорт и прописку в совхозе. Софья Марковна собралась к мужу. Но холода этой зимы заставили её пока остаться с Лёнькой.

Васька тоже был с мамой. Похоже, ему это доставляло некоторую неловкость, но я делал вид, что не замечаю смущения парня. Пришли Красновы — родители Люси. Они нам теперь вроде как родня.

На этот Новый год я потратился изрядно. Между прочим, открытки к Новому году раньше не продавали. Их считали чем-то вроде пережитка буржуазного прошлого. В этом году впервые они появились в киосках «Союзпечати». Про то, каким жутким дефицитом они стали, думаю, и говорить не стоит.

Ваське не повезло, что я по пути из техникума решил зайти в книжный. А тут очередь. По советской привычке вначале занял, а потом уже стал выяснять, чем торгуют.

— Херня какая-то, — сообщил Васька, сбегавший вперёд узнать, «что дают». — Картинки мелкие, для детей.

Мнению Татаринова я не особо доверял. Оставил его стоять в хвосте, а сам пробежался к прилавку. Оказалось, продают новогодние открытки. Необычно яркие и красочные для этого времени. Дед Мороз на автомобиле «Победа», заснеженный Кремль, счастливые дети и чистые зимние пейзажи. Вот он, недостающий символ праздника!**

— Берём, Вась, — решительно заявил я, возвращаясь назад.

— Ты сдурел? — Васька покрутил пальцем у виска, пряча замёрзший нос в поднятый воротник куцего пальто. — На черта тебе эти картонки? На них даже марки нет, ещё на почту переться!

Но я его уже не слушал. Очередь позади не роптала, напирая на двери магазина, чтобы спастись от колющей метели. Продавщица в толстом шерстяном платке поверх форменного халата отпускала не больше шести штук в одни руки, сердито прикрикивая на слишком привередливых покупателей.

Когда подошёл наш черёд, я заставил Ваську купить ещё шесть открыток, искренне сожалея, что больше не дают. Считайте сами. Павлу послать нужно. До Нового года в Забайкалье открытка, конечно, не успеет прийти, но это и не важно. Главное, что она всё равно туда попадёт. Толика и Мишку тоже нужно обязательно обрадовать. Ну… маме и бабушке можно одну открытку на двоих. Парням в армию послать, обязательно Красновых поздравить, не забыть семью Радченко. Я бы и Ваську поздравил открыткой, если бы он не гундел всю дорогу на тему того, как околел в очереди за этой ерундой.

Потом всё же отдал ему одну — для тёти Маши, оставив три для поздравлений в группе. Старосту, комсорга и профорга осчастливлю этим новшеством. Народ пока не привык, потом-то это станет в порядке вещей — отправлять открытки, но пока придётся их приучать. Васька бережно, хоть и притворно вздыхая, спрятал открытку во внутренний карман.

Из магазина мы вывалились прямиком в объятия беснующейся метели. От недавно расчищенных тротуаров не осталось и следа — сплошное белое море. Ветер швырял в лицо пригоршни колкой ледяной крупы, выбивая слёзы, которые тут же замерзали на ресницах. Трамвайные пути полностью исчезли под сугробами, и посреди дороги, тускло освещённая жёлтым фонарём, чернела глубокая траншея.

За подарками для моих дам пришлось побегать уже самому. Повезло купить духи. Хотел взять три флакона «Красной Москвы», но в одни руки давали только два. Третий приобрёл — «Серебристый ландыш». Не скажу, что бабушка пользуется духами, но оставить её без подарка я не мог, а больше ничего подходящего не нашёл. Так что завернул ей в качестве подарка этот «ландыш», а «Красную Москву» — одну для мамы, а вторую для Зои Леопольдовны, мамы Люси. Пашкиному тестю я приобрёл папиросы «Герцеговина Флор».

Парням своим я накрутил пакеты с конфетами. Что-то серьёзное им дарить не стал — и без того много вопросов у бабы Лизы возникнет по поводу моих трат. Но тут мне пока помогает то, что я получал премии за рацпредложения. Если что, сошлюсь на них. Своей головой заработал, имею право порадовать близких.

Ещё я в этом году варил глинтвейн. Типа почти взрослый, скоро восемнадцать лет. Да и погода за окном очень располагала к употреблению такого горячего алкогольного напитка.

Наблюдать за этим действом захотели все присутствующие, но больше эмоций проявил Краснов.

— Та ты шо ж это робышь, ирод⁈ — Егор Лукич, тесть Пашки, аж к сердцу прижал огромную, как лопата, ладонь, когда я вылил в ёмкость две бутылки и поставил на печь. — Доброе каберне… Из самого центрального гастронома! В кастрюлю⁈ Да ещё и огню предаёшь⁈ Це ж перевод добра, чистый перевод!

Я только усмехнулся, не отрываясь от дела. Вино лениво исходило паром, а я продолжал добавлять ингредиенты.

— Егор, перестань балакать, сядь на место и не позорь меня перед молодёжью, — строго осадила его супруга, Зоя Леопольдовна.

Сама она была из городских, «набоковских кровей», работала в библиотеке и всегда старалась держать марку интеллигентной дамы. Ей как раз-таки мои манипуляции с вином пришлись по душе.

— Та как ж не балакать, Зоя⁈ — Краснов аж присел на корточки у печи, продолжая комментировать мои действия. — Гвоздику-то зачем⁈ В маринад её надо, к огурцам!

— Спокойно, товарищ родственник, это по науке, — отозвался я, срезая ножом тонкую ароматную ленту цедры с дефицитного грузинского лимона, купленного на Кооперативном рынке.

Цедра нырнула в рубиновую глубь. За ней следом я отправил добрую горсть колотого сахара-рафинада.

Васька Татаринов сидел на табуретке в углу. Обычный пацан с городской окраины на всю эту кулинарную магию смотрел с благоговением. На его родной Дубинке вопросы с алкоголем решались куда прозаичнее: либо самогон из буряка, занюханный рукавом ватника, либо, если повезёт, чистый спирт.

Васька шумно сглотнул, во все глаза глядя, как я раскрываю бумажные пакетики из бакалеи и бросаю в вино палочки корицы. По комнате поплыл одуряюще тёплый дух.

«Херня какая-то…» — читал я в немом восторге Васьки. Но он явно мотал рецепт на ус, искренне уверенный, что именно так, с выподвертом, вся эта городская интеллигенция в лице Зои Леопольдовны и привыкла культурно напиваться.

— А это куда⁈ Стой, кому говорю! — Егор Лукич завыл, когда я достал главный козырь — припрятанную бутылку трёхзвёздочного коньяка.

Когда я щедрой рукой плеснул в горячее вино добрую четверть стакана «для крепости и букета», сосед застонал и зажмурился.

— Готово, — я снял кастрюлю тряпкой, не дав вину закипеть, и разлил парящий, тёмно-красный напиток по гранёным стаканам. — Прошу к столу. Оцените «горячее вино по-краснодарски».

Для Радченко, горячее вино чем-то необычным не было. Мама и баба Лиза тоже смаковали его со знанием дела, вспоминая довоенные времена и неторопливо перечисляя известные им рецепты. Оказалось, до войны в ресторанах «жжёное вино» было вполне обычным делом.

А вот Егор Лукич явно впервые попробовал этот «перевод добра». Осушил гранёный стакан всего в три глотка, словил укоризненный взгляд супруги и задумался, озадаченно разглядывая стенки уже пустой посуды.

— Як компот, — наконец выдал он. — А шо, вечерять не будемо?

Васька, изо всех сил подражая Краснову и стараясь казаться тертым жизнью мужиком, тоже быстро выхлебал свою порцию и изобразил на лице скептическое выражение. Мол, нас не удивишь.

Я изо всех сил старался скрыть улыбку и не смеяться в открытую над Васькой. Ладно Краснов. Тот привык к куда более крепким напиткам, прошёл фронт, и его этим слабоградусным варевом было не «свалить». А вот у Татаринова с непривычки уже через пять минут густо заалели щёки, а взгляд заметно расфокусировался. Коварство глинтвейна заключалось как раз в том, что из-за тепла и сахара алкоголь бил по мозгам мгновенно.

— А хорошо, прямо душу греет, — заметила тётя Маша, аккуратно отпивая треть стакана и жмурясь от удовольствия.

— Нина, давай уже подавать на стол, — отреагировала бабушка на замечание Егора Лукича, поднимаясь со своего места.

— Ты гляди, Лукич, интеллигенция пьёт культурно, а забирает похлеще твоего первача, — подмигнул соседу захмелевший Васька.

Зоя Леопольдовна только вздохнула, а мама с бабой Лизой уже вовсю гремели тарелками, готовясь явить оголодавшему обществу праздничный ужин.

Егор Лукич с Зоей Леопольдовной пришли не с пустыми руками. Сосед с гордостью выставил на стол запотевшую миску с дрожащим, прозрачным холодцом, густо посыпанным чесноком, завёрнутую в полотенце трёхлитровую банку с бочковыми помидорами и огурцами. Всё это богатство, по замыслу Лукича, стратегически предназначалось «под водочку», которую он уже предвкушал, косясь на бутылку. Радченко принесли огромное блюдо с жареной кубанской рыбой — румяный сазан, обвалянный в муке.

Главным же украшением стола стал огромный гусь, которого баба Лиза запекла в печи. Птица исходила умопомрачительным запахом.

Тётя Маша, смущенно оправляя старенькую вязаную кофту, поставила на край стола большое эмалированное блюдо, укрытое чистой марлей. Под ней оказалась гора пышных пирогов с ливером и капустой. Они с Васькой жили бедно, на одну её скромную зарплату, и купить к празднику мясо или дефицитные консервы им было просто не на что. Но тётя Маша вложила в эти пироги всю душу: тесто у неё вышло воздушным, а ливерную начинку она щедро сдобрила жареным луком и чёрным перцем. Васька, чей взгляд от моего глинтвейна уже окончательно стал туманным, придвинул блюдо ближе к центру.

— О це дило! — одобрительно крякнул Егор Лукич, моментально оценив масштаб выпечки. — Пироги у тэбэ, Маша, як пух. Зоя, глянь, а ты всё переживала! Давай, Нина, мечи картошку, у меня от этих запахов уже в животе марш играют!

Бабушка с мамой засуетились, расставляя тарелки, и наш новогодний стол, собранный в складчину, в мгновение ока превратился в символ кубанского изобилия.

Пьяненький Васька, которого мой глинтвейн развез окончательно, первым начал исполнять застольные песни. К нему сразу подключилась баба Лиза. Она отставила в сторону блюдо с гусем, упёрла руки в бока и принялась тонко подтягивать Ваське. Ну и Егор Лукич, конечно, не выдержал и тоже начал «спывать» утробным басом, перехватив инициативу.

За столом полилась старинная, тягучая песня про казаков. Зоя Леопольдовна снисходительно улыбалась этой самодеятельности, но мешать мужу не стала. Мама Нина подкладывала Лукичу холодец, тётя Маша смущённо алела щеками, радуясь, что её пироги расходятся на ура, а я сидел, привалившись спиной к тёплому боку печки, и заворожённо смотрел на эту картину.

Хорошо как!

Увы, первое января было рабочим днём, пятницей. Как бы ни хотелось отдохнуть, всем с утра пораньше пришлось вставать и отправляться кому на учёбу, кому на работу.

* * *

* Зима 1953–1954 годов не была абсолютным температурным рекордом ХХ века в Краснодаре. Полностью замёрзло Азовское море и Черноморские порты.

Сезон 1934–1935 годов вошёл в историю экстремальному ночному пику холода. В январе 1935 года в Краснодаре был зафиксирован абсолютный исторический минимум температуры — минус 36 °C. Таких лютых морозов в городе не фиксировали ни до, ни после. Метеорологические наблюдения в Краснодаре (тогда ещё Екатеринодаре) ведутся с 1854 года.

Ещё из температурных рекордов Краснодара.

8 мая 2026 года в ходе аномальной весенней волны тепла метеорологи официально зарегистрировали+42,0 °C. Хотя бытовые и уличные термометры на солнце в летние пики (например, в июле или августе) нередко могут показывать +45 °C и даже выше +50 °C, официальные климатические рекорды фиксируются строго в тени внутри специальных метеорологических будок.

Самым жарким летним днем в Краснодаре за всю историю метеорологических наблюдений считается день в августе 1930 года,когда официальная температура в тени достигла+42,0 °C.

В январе 1971 года в городе была зафиксирована беспрецедентная «зимняя жара» в +20,8 °C, которая до сих пор остается абсолютным рекордом для января.

Лето 1972 вошло в историю как одна из самых жестоких и катастрофических погодных аномалий XX века в СССР. Рекордные зной и засуха 1972 года коснулись не только Краснодара, над всей европейской частью Советского Союза (включая Кубань, Поволжье и Центральную Россию) установился гигантский, малоподвижный антициклон.

** Настоящий, масштабный и регулярный выпуск иллюстрированных новогодних открыток в СССР начался именно в 1953 году. Издательство «Изогиз» (Государственное издательство изобразительного искусства) поставило производство на поток, привлекая лучших советских художников (например, Евгения Гундобина).