Перед отправкой учащихся в Анапу директор их всех собрал для напутственного слова, ну и меня заодно позвал, чтобы я был в курсе. Не так-то там всё просто, как я думал. Первый отдел курировал сейчас все санатории. Документы у наших парней в полном порядке. Однако не стоит забывать, что лаборатория — место, где есть доступ к реактивам, спирту и дефицитным медикаментам.

— Даже если вам покажется, что всё открыто и можно взять без последствий, не вздумайте сделать это! — наставлял Максим Сергеевич. — Сейфы, шкафы могут специально оставить открытыми, чтобы проверить вас, а после доложить куда следует. Хуже всего, если там уже была недостача, тогда на вас её и повесят. Раз попался, то значит, и остальное вынес. Думаю, не стоит говорить, что это тянет на срок до пяти лет.

Из хорошего было то, что чужаков туда не пускали, отдыхающие («ответственные товарищи», партийная элита, передовики) ценили покой. Василий в своей лаборатории будет защищён ведомственной охраной. И главное не вести никаких разговоров на политические темы.

Моя же производственная практика должна была проходить в городе на заводе ЗИП. Добираться туда из дома придётся с пересадками. Трамваи по утрам будут заполнены под завязку. Чтобы не опоздать в первый день, я планировал проснуться пораньше, будильник поставил на половину шестого. Но разбудил меня ещё раньше соседский петух.

На Калинина почти у каждого во дворе куры да огороды. И чего мы до сих пор кур не завели? Допустим, с ремонтом дома я повременю, но курятник-то кто мешает поставить? Прошлым летом у нас с деньгами действительно было не так хорошо, чтобы ещё на какие-то постройки их тратить. Потом бабушка привыкла, что рынок не так далеко, и тему кур перестали поднимать. Пожалуй, чуть позже всё же стоит вернуться к этому вопросу.

— Паспорт не забудь, Валя, — напомнила мне бабушка, всучив тормозок с варёными яйцами, хлебом и зелёным луком со своего огорода.

Завод отгрохали на самой северной окраине, за рощей. Мне пришлось брать штурмом подножку трамвая, цепляясь одной рукой за поручень, а другой прижимая к боку сумку с обедом. Так, на весу, обдуваемый утренним ветерком, я и доехал до Зиповской.

На проходной меня ожидаемо остановила военизированная охрана — ВОХР. Мужчина в полувоенном френче долго и въедливо изучал мой паспорт, сверяя лицо с фотографией, потом заглянул в студенческий билет.

— Жериков Валентин? — уточнил он, ещё раз сверяясь с каким-то списком. — Практикант из техникума?

— Так точно.

Он поставил напротив моей фамилии какую-то отметку и только после этого пропустил меня в отдел кадров.

В отделе кадров тоже лежал список практикантов из нашего техникума.

— Жериков Валентин, тридцать шестого года? — задал формальный вопрос кадровик. — Семнадцать лет. По закону у тебя смена сокращённая, шесть часов. Держи пропуск. Следующий!

На обороте пропуска стоял срок его действия. Кадровик предупредил, чтобы я не терял его и обязательно сдал после практики.

Всего на завод нас попало четверо человек. После двух часов нудного инструктажа по технике безопасности, где нам популярно объяснили, что за порчу станков сейчас можно поехать по статье о вредительстве, нас наконец повели по цехам.

Сразу предупредили: без разрешения мастера по территории не шляться, в чужие цеха не заглядывать и никакие материалы без ведома начальства не брать. На проходной за этим следили не хуже, чем за паспортами.

Меня определили в гальванический, что, безусловно, не обрадовало. Техника безопасности в это время такая, что и упоминать её не стоит. Запах этого вредного производства я ощутил ещё на подступах к цеху. Когда же вошёл внутрь, то не поверил, что люди здесь реально работают и не дохнут.

От едкого пара защекотало в носу, а глаза заслезились. Испарялось в воздух то, что шипело и бурлило в огромных ваннах, стоящих вдоль стен. В них металлические корпуса будущих амперметров, выпускающихся на заводе, проходили очистку и хромирование.

Мастер участка, представившийся Михалычем, оглядел меня с ног до головы, задержав взгляд на комсомольском значке.

— Химик, значит? Ну, пошли, спецодежду дам.

Михалыч выдал мне брезентовый фартук, который доходил почти до щиколоток, и резиновые перчатки до локтей. Чтобы ноги не разъело, если на пол плеснёт электролит, поверх моей обуви пришлось надеть деревянные сабо. За всё это имущество я расписался в журнале и напялил на себя. Чувствовал себя полным дураком, но возражать не осмелился.

— Задача простая, — Михалыч показал на одну ванну. — Нанизываешь заготовки на проволочные крючки. Опускаешь в щёлочь. Засекаешь вон по тем часам ровно три минуты. Достаёшь, промываешь в проточной воде — и в кислотную ванну. Руки в раствор не совать, перчатки не снимать. Дыши в сторону. Шесть часов отбарабанишь — и свободен. Охрана труда у нас строгая, перерабатывать малолеткам начальник цеха не велит, Первого отдела боится.

В начале сменыя думал, что сдохну. От непривычных деревянных колодок ноги налились свинцом, спина затекла, а от постоянного запаха кислоты начала кружиться голова. Но как-то приноровился. Подцеплял детали без брызг, работал аккуратно, не проливая ни капли на пол. Михалыч, проходивший мимо, даже одобрительно хмыкнул.

В полдень над заводом взревел гудок, возвещая обед. Рабочие повалили в столовую, а я остался в углу цеха, у открытого окна, откуда тянуло хоть каким-то свежим воздухом. Достал свой тормозок. Рядом пристроился рабочий из этого же цеха. Пока я копошился в сумке, он откуда-то вынул бутылку молока и протянул мне.

— Держи, студент. За вредность положено. Пей, а то зубы от этой кислоты повыпадают.

Я поблагодарил, взял молоко, припоминая, что за вредность вроде бы его должны бесплатно выдавать всем.*

Рабочие вокруг, не стесняясь меня, вполголоса обсуждали городские новости. Они были всё те же, на тему того, кого и как ограбили.

— У соседа сарай подчистую выставили, — рассказывал один мужчина, затягиваясь сигаретой. — И замок ведь не сломали, суки, отмычкой вскрыли.

Я сделал вид, что увлечён яйцом вкрутую. Краснодар бурлил, Маленков обещал снизить цены, амнистия давила на город криминалом, а здесь, на ЗИПе, ковался суровый советский рабочий класс.

Когда моя шестичасовая смена подошла к концу, я еле шевелился. Руки с непривычки почти не двигались. А их пришлось ещё и поднимать на проходной, пока дежурный ВОХР тщательно похлопал меня по карманам.

Наконец, выйдя за ворота, я с наслаждением втянул в себя городской воздух, показавшийся мне необычайно свежим. Так закончилась моя первая смена на заводе.

Следующие дни на ЗИПе слились для меня в бесконечный конвейер однообразной работы. Физически я втянулся: ладони покрылись жёсткими трудовыми мозолями, брезентовый фартук стал казаться обычной одеждой, а к грохоту прессов из соседнего заготовительного цеха ухо привыкло настолько, что я перестал его замечать.

Десятого июля всех сотрудников во время обеденного перерыва согнали в актовый зал заводоуправления. Народ таким использованием законного перерыва доволен не был, но послушно пошёл, обсуждая, что там такого приключилось.

Парторг завода, обливаясь потом в душном костюме, зачитывал резолюцию о «разоблачении международного шпиона Берии». Мне изо всех сил пришлось делать серьёзное и гневное лицо, чтобы не выдать себя равнодушием. Колесо истории продолжало крутиться, перемалывая судьбы людей.

Впрочем, долго рефлексировать над падением Берии мне было некогда — заводской гудок каждый день безжалостно возвращал меня к реальности. К слову, тело уже полностью адаптировалось к нагрузкам, перестало оттягивать от мозга энергию, и он у меня стал использоваться «по прямому назначению».

Как будущий химик-технолог — а точнее, как человек с багажом знаний из будущего — я просто не мог спокойно смотреть на то, что творилось в гальванике. С точки зрения конца двадцатого века местный техпроцесс хромирования выглядел форменным средневековьем. Потери сырья были дикими, а здоровье рабочих гробилось в промышленных масштабах.

Я долго крутил в голове эту проблему во время обеденных перерывов, прихлёбывая молоко из стеклянной бутылки. Помнил, что этот вопрос гальваники в будущем решили копеечным способом. В ванну вводили поверхностно-активные вещества, ПАВ, которые создавали на поверхности тончайшую плёнку. Она не давала электролиту испаряться, снижала унос хрома и, главное, меняла условия кристаллизации. Хром ложился ровно, и деталь выходила блестящей сразу из ванны, минуя адский труд полировщиц. Но где в пятьдесят третьем году взять те ПАВ?

Поскрипев мозгами, я всё же вспомнил рассказ одного мужика из гаража, где мы в 90-е занимались так называемой «гальваникой». Имя того мастера не припоминалось, а вот рассказанный им метод всплыл в голове. Для этого требовался сахар. Обычный сахар-рафинад в жёстко выверенной пропорции при определённой плотности тока мог сработать как отличный органический блескообразователь для некоторых типов кислых ванн.

Рисковать всей промышленной ванной на три кубометра я, конечно, не стал бы — за порчу государственного электролита в пятьдесят третьем Первый отдел быстро организовал бы мне статью за вредительство. Но у нас в углу стояла малая, сорокалитровая ванна для экспериментального хромирования нестандартных крепежей. К ней редко кто подходил.

На следующий день я решил попробовать провести эксперимент во время обеденного перерыва. Шесть часов смены — не тот срок, когда можно позволить себе задержаться после работы, да и Михалыч сразу заметил бы. А в обеденный час цех пустел. Рабочие уходили в столовую, мастер обычно задерживался в каптёрке, и возле экспериментальной ванны никого не было.

Дождавшись, когда большинство рабочих ушло, я достал из кармана завёрнутые в тряпицу три кубика сахара. Растворил их в стакане тёплой дистиллированной воды и вылил в малую ванну. После этого зацепил на крючок заготовку корпусов и опустил в бурлящую жижу, выставив ток чуть выше обычного.

Пока шёл процесс, я поглядывал на часы и слушал, не идёт ли кто. Времени оставалось немного и секунды тянулись как часы. Через десять минут я вытащил крючок, промыл детали в проточной воде и замер.

На меня из мокрых корпусов приборов смотрело моё собственное отражение. Металл блестел так, словно над ним два часа потела лучшая полировщица завода. Настоящий, чистый, зеркальный хром. И главное — едкого тумана над ванной почти не было.

Из столовой уже возвращались рабочие. Я быстро убрал всё лишнее, вернулся на своё место, но блестящую заготовку убирать не стал.

— Это что ещё за фокусы, Жериков? — с недоумением в голосе поинтересовался Михалыч.

Мастер внимательно разглядывал сияющий хромом корпус амперметра.

— Михалыч, я тут… экспериментально, — проблеял в ответ, разом растеряв всю свою храбрость. — В библиотеке техникума читал немецкий трофейный журнал по гальванотехнике. Там писали про добавление простейших органических углеводов для стабилизации процесса и изменения структуры осадка. Ну, чтобы полировку исключить и хром в воздух не летел. Я и решил на малой ванне проверить. Вот. На свой страх и риск.

Михалыч бесцеремонно вырвал у меня из рук заготовку, поскрёб её ногтем, проверил прочность покрытия. Затем он перевёл взгляд на малую ванну, над которой действительно не было пара, потом снова на деталь.

— Углеводы, говоришь? — Михалыч почесал затылок. — Это какие же?

— Так сахар обыкновенный, — пояснил я.

— Это ж если полировку убрать… Это ж какая экономия человеко-часов по цеху? А ну-ка, комсомолец, бери свою железку и топай за мной. К главному технологу пойдём.

Кабинет главного технолога помещался на втором этаже заводоуправления. После гальваники здесь казалось непривычно чисто и свежо.

Главный технолог ЗИПа, Борис Николаевич, долго и внимательно рассматривал зеркальную деталь через сильную лупу. Михалыч стоял у двери с довольной улыбкой на лице. Я замер чуть впереди, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну… под микроскоп я её, конечно, ещё отдам, — технолог отложил лупу. — Но визуально… Сцепление идеальное. Пористости нет. И вы утверждаете, Жериков, что деталь не проходила войлочный круг? Поступила прямо из ванны?

— Так точно, Борис Николаевич, — подтвердил я. — Прямо из экспериментальной сорокалитровой. Плотность тока тридцать ампер на дециметр, температура сорок пять градусов. И добавка органического блескообразователя.

Технолог откинулся на спинку стула. В пятьдесят третьем году к любым внезапным новшествам сверху или снизу относились с понятным подозрением. Время такое — шаг влево, шаг вправо, и тебя запишут во вредители, сознательно портящего государственное имущество.

— Немецкий трофейный журнал, говоришь, читал в библиотеке? — негромко спросил технолог, постукивая по столу карандашом. — И что же за «органический углевод» ты туда ввёл, студент? Какую именно группу? Сульфокислоты? Нафталиндисульфонат натрия? Откуда в техникуме такие реактивы для свободного пользования?

Это был самый скользкий момент. Потому, сделав выражение лица попроще, я ответил:

— Что вы! Откуда у нас такое? Я взял обычный пищевой сахар.

В кабинете повисла тишина. Михалыч у двери перестал сопеть, отслеживая реакцию технолога.

— Сахар?.. — переспросил тот. — В шестивалентный хром? В кислую среду? Да он же мгновенно восстановит хром до трёхвалентного, Жериков! Вы понимаете, что вы могли безвозвратно загубить электролит? Это же подсудное дело!

— Понимаю. Процесс восстановления действительно идёт, но сахара я добавил немного. Примерно три грамма на литр. Я посчитал! — попытался придать своему голосу подростковый задор. — В журнале было написано, что при высокой плотности тока скорость образования блестящего осадка опережает скорость накопления трёхвалентного хрома. Хром ложится ровной, зеркальной плоскостью. К тому же поверхностное натяжение падает — унос хромового ангидрида с паром уменьшается почти на треть.

Борис Николаевич молчал минуты две, продолжая крутить деталь. В его голове суровый сталинский догматизм боролся с очевидной, колоссальной выгодой. Вывести из цеха целую бригаду полировщиц, освободить дефицитные станки, снизить расход ядовитого хрома… За такое рацпредложение министерство самого технолога по головке погладит.

— Михалыч, — наконец повернулся он к мастеру. — Выдели парню отдельную ванну. Подготовь приказ по цеху об экспериментальной проверке. Контрольные образцы — мне на стол лично через три дня. Если покрытие не облезет и анализ электролита покажет норму… — Он снова посмотрел на меня и едва улыбнулся. — Тогда, Жериков, это чистой воды рационализаторство.

Технолог придвинул к себе чистый лист бумаги и быстро застрочил перьевой ручкой.

— Напишу отношение в БРИЗ. Оформим предварительную заявку на рацпредложение от твоего имени, как автора, и Михалыча, как руководителя практики. Чтобы у Первого отдела вопросов по сахару не возникло, замаскируем его в отчётах как «органическая добавка» ОД-1.

— А по деньгам как, Борис Николаевич? — подал голос практичный Михалыч. — Парню-то за вредность и за ум полагается.

— Выпишем, — заверил главный технолог, ставя подпись. — По инструкции БРИЗа за внедрение предложения с годовой экономией по материалам и трудозатратам… Думаю, на первый случай рублей триста пятьдесят премии мы тебе, Жериков, согласуем сразу после утверждения акта испытаний. Иди, оформляй протокол. И чтоб язык за зубами держал. ОД-1 — и точка.

Из кабинета технолога я выходил, едва сдерживая победную улыбку. Триста пятьдесят рублей! Наконец-то куплю себе часы! Деньги у меня есть, но легально их использовать я не мог, а тут так подфартило. Но главное, что меня запомнят на заводе, и это может пригодиться в будущем.

Официальный приказ по заводу о внедрении рацпредложения «ОД-1» вышел в конце июля, аккурат к финалу моей обязательной производственной практики. Как и обещал Борис Николаевич, мне выписали триста пятьдесят рублей премии — для первокурсника техникума деньги немыслимые, хотя на фоне запрятанных на моём чердаке двадцати тысяч они, конечно, выглядели скромно. Главное же я получил то, ради чего шёл на риск с сахаром, — безупречную репутацию в глазах заводской элиты.

В последний день практики Михалыч, пряча довольную улыбку в усы, велел мне сдать брезентовый фартук и деревянные кандалы-сабо.

— Шагай на второй этаж, Менделеев, — сообщил он, крепко пожимая мне руку на прощание. — Главный вызвать велел.

В кабинете главного технолога Бориса Николаевича было по-прежнему тихо, прохладно и пахло хорошим табаком. Сам хозяин кабинета сидел, зарывшись в ворох каких-то графиков, но, увидев меня, сразу отложил ручку и указал на стул напротив.

— Присаживайся, Жериков. С окончанием практики тебя. Слышал, премию ты уже получил?

— Так точно, Борис Николаевич. Спасибо вам за содействие, — вежливо ответил я.

— Заслуженно, — отмахнулся технолог. — Твоя «ОД-1» за две недели снизила процент брака по нашему цеху почти до нуля. Полировщицы, конечно, ворчат — у них расценки из-за этого поплыли, зато план по готовым корпусам мы закрыли досрочно. Но я тебя вот зачем позвал… Мне Михалыч доложил, что у вас в техникуме весь август — каникулы. Верно?

— Верно. До первого сентября свободны, — подтвердил я.

— В гальванике тебе делать больше нечего. Свою норму ты руками отработал, да и гробить парню в семнадцать лет лёгкие в кислотном чаду — преступление перед советской наукой. Короче говоря, Жериков. Я переговорил с директором твоего техникума, Максимом Сергеевичем. Мы приняли решение: на август оформить тебя временно в штат Центральной заводской лаборатории. Техником-исследователем. Как комсомольца и автора утверждённого рацпредложения. Согласен?

У меня внутри аж подпрыгнуло от удачи. Естественно, я был согласен! Белый халат, чистые руки и, главное, свободный, легитимный доступ ко всем закрытым химическим складам завода и спецбиблиотеке. Идеальное прикрытие для попаданца, какое только можно создать в пятьдесят третьем году.

— Это большая честь для меня, Борис Николаевич. Я готов, — ответил я.

— Вот и отлично, — технолог вытащил из папки плотный лист бумаги. — Задание на август у тебя будет головоломное. Мы сейчас готовимся к запуску новой линейки приборов для Минэнерго. Там требования к изоляции корпусов жёсткие, обычный бакелит не держит дугу. Нам нужен новый пресс-материал на основе фенолформальдегидных смол, но с особым минеральным наполнителем. В Москве рецептуру дали, а на практике у нас плиты при прессовании трескаются. Капризный состав.

Он пододвинул лист ко мне.

— Твоя задача на этот месяц — засесть в ЦЗЛ. Провести серию лабораторных варок смолы с разным процентным соотношением наполнителей, определить критическую точку вязкости и составить для технологов точную режимную карту. Конечно, ты не один будешь работать, а под руководством начальника лаборатории, Зинаиды Петровны.

Борис Николаевич поднялся, давая понять, что разговор окончен, и протянул мне руку:

— Оформляйся в кадрах, получай белый халат и с понедельника приступай. Покажи, на что способен.

* * *

*В. И. Ленин ещё в 1919 году особым декретом, чтобы поддержать голодающих рабочих Путиловского завода, дышавших ядовитыми газами, распорядился давать «спецжиры» и молоко. В сталинском СССР и в 1953 году эта система работала как часы, молоко обязательно выдавали.