Спасибо капитану, он учёл пожелания добровольцев. Да и глупо бы было посылать человека с северной части города в южный. Наше звено — я, два парня-заводчанина и пожилой старшина с тяжёлым ТТ на ремне — отправили патрулировать мой родной квадрат: от Северной вниз по Коммунаров, с захватом улицы Калинина.

Начало патрулирования было спокойным. Мы подходили к остановкам, внимательно оглядывали тех, кто ожидает трамвай. Большинство людей радовались тому, что рядом с ними милиция. Подходил транспорт, мы передавали вахту тем бригадмильцам, кто ехал в трамвае, и шли пешком к следующей остановке. Несколько раз от стоящих на них групп людей отделялось два-три человека и спешно скрывались.

Старшина команды догонять этих личностей не отдавал, заверяя, что наша задача — обеспечить безопасность граждан, желающих воспользоваться трамваями. Ловить тех шустрых начнём после десяти вечера.

По моей просьбе прошли по Калинина мимо моего лома. Я легонько стукнул в окно и, увидев маму, показал ей и себя, и повязку, и моих сопровождающих. Заводские парни радостно заулыбались, а старшина сурово спросил, почему окна в девять вечера не закрыты ставнями? Специально постоял, подождал, пока мама выполнит это действие.

Аптека на углу с улицей Коммунаров по-прежнему работала круглосуточно. Горздрав, после мартовской трагедии с тётей Ниной, быстро прислал нового заведующего, набрали людей, и жизнь потекла дальше. Только для меня это место навсегда стало чужим.

К аптеке мы должны были подойти обязательно. Она входила в список проверки. Что интересно, бандиты ведь тоже уже были в курсе, что за подобными местами сейчас следят бдительно. И каким нужно быть дураком, чтобы вломиться в аптеку в начале десятого вечера? Некую суматоху внутри мы заметили ещё издали. Большие окна давали хороший обзор. Затем из помещения донёсся истошный женский крик.

Старшина среагировал мгновенно.

— Налёт! Пацаны, за мной! — рявкнул он, плечом наваливаясь на дверь.

— Там есть запасной выход, — крикнул я ему вслед. — Я заблокирую его.

Войти с той стороны у меня не получилось, и это было хорошо. Если заперто, то и у бандитов выход лишь один. Бегом я помчался обратно. Застал я неприглядную сцену.

За кассовым барьером, на полу, плакала молоденькая провизор. Возле разбитого шкафа со штампом «А» — где хранились препараты строгого учёта — стояли двое с поднятыми руками. Из карманов этих грабителей торчали ампулы и коробки.

Старшина с пистолетом их, безусловно, напугал, но не настолько, чтобы они сразу сдались. Предположу, что эти двое не были друзьями. Потому дальнейший поступок того, что был повыше ростом, стал сюрпризом для старшины, уверенного, что аргумент в виде ТТ непоколебим. Тем не менее длинный бандит вдруг толкнул своего подельника в бок, влево, а сам ринулся на прорыв. Парни нашего звена как-то растерялись, старшина стрелять в такой ситуации не мог, поскольку ему перекрыли обзор свои же.

Длинный выудил откуда-то лезвие ножа и, угрожая им, протиснулся по стене мимо бригадмильцев. Допустил он ошибку в том, что не увидел меня. Решив, что в патруле всего три человека. Я же прыгнул вперёд, наперерез урке, напрочь забыв про предупреждение капитана «не геройствовать». В голове стучала только одна яростная мысль:«Это аптека тёти Нины! Не дам, суки!»

Бандит попался хлипким — лагерная пайка не прибавляет здоровья. Повезло мне и в том, что парень-заводчан успел подсечь ему ногу, а я сбил бандита с ног. И мы покатились по кафельному полу. Ну, у меня опыт ловли бандитов уже имелся. Я помнил, что главное — это не дать подмять себя и выбить его оружие. Собственно, на ноже я и сосредоточился, удачно стукнув по руке ботинком.

Скрутили мы его втроём, крепко впечатав лицом в пол, пока старшина с пистолетом вязал второго.

После он позвонил в штаб, мы дождались оперативной машины, и задержанных увезли. Стоя у разгромленного рецептурного отдела, я успокаивал девушку. Из лаборантской тянуло до боли знакомым запахом спирта, эфира и сухой ромашки. Надеюсь, что режим работы аптеки поменяют и не станут дальше рисковать её сотрудниками.

Закончился май. В техникуме начались экзамены, и в патрулирование я ходил один раз в неделю. Несмотря на патрули Бригадмил, ситуация в городе ничуть не изменилась. Кажется, она стала ещё хуже.

Грабежи шли уже не только по ночам — раздеть могли в три часа дня на глазах у людей, которые лишь вжимали головы в плечи, проходя мимо*.

Наш химико-технологический техникум превратился в подобие крепости. Приказом директора Максима Сергеевича на окнах цокольного этажа, где располагались лаборантские аналитической химии, наварили толстые железные решётки. Из Москвы пришёл строгий циркуляр: усилить охрану объектов с дефицитными реактивами и чистым спиртом. Но охранять было некому, кроме нас самих.

У двери тридцать второй аудитории, где должен был пройти первый экзамен, сидела наша группа. Разговоров о билетах и шпаргалках не было. Переговаривались полушёпотом о том, что у Петьки Соколова ночью обчистили хату на Пашковской, вынесли всё, вплоть до отцовских наград и зимних пальто.

— Жериков, — ко мне подошёл Григорий, староста группы. — Правда, что ночью на Сенном рынке перестрелка была? Говорят, урки продовольственные склады штурмом брали?

— Меньше слушай трепачей, Шевченко, — отрезал я, хотя был в курсе, что на Сенном действительно задержали банду с обрезом. Но захвата склада не было. — Билеты повторяй. Громов поблажек делать не будет.

Дверь аудитории отворилась. На пороге появился лаборант.

— Первая пятёрка… заходите, — сообщил он.

Громову было глубоко плевать на амнистию, на Бригадмил и на то, что творилось за окнами техникума.

— Ну-с, товарищ Татаринов, — начал он с Васьки. — Слушаем вас. Третья аналитическая группа катионов. Назовите групповой реагент и распишите схему отделения катионов бария от катионов кальция.

На секунду мне показалось, что Василий позабыл всё на свете. Но он справился. На секунду прикрыл глаза и после стал писать на доске:

Ba²⁺ + CrO₄²⁻ → BaCrO₄↓. Жёлтый осадок.

Справился Татаринов и с практическим заданием. Громов подошёл, взял его пробирку, покрутил перед глазами на свет и кивнул. Некие огрехи преподаватель, конечно, нашёл и вывел Василию четвёрку. Тот принял её безропотно и даже радостно. Не тройка, что важно.

Со мной подобный трюк, в смысле отметка «хорошо», у Громова не прошёл. Мы затеяли с ним дискуссию. Лаборант несколько раз покашливал, намекая, что там, за дверью, остальная группа ждёт. Наконец я получил своё «отлично» и заверения, что со следующего года Громов займётся мною вплотную.

Радость от Васькиной четверки и своей пятёрки улетучилась, стоило мне выйти в коридор. У окна, прижавшись лбом к стеклу, стоял Лёнька Радченко. Ещё недавно мне казалось, что он поймал удачу за хвост. Так умело и вовремя преподнёс новое синтетическое средство для мытья. Его оценили, похвалили, приняли на рассмотрение заявление на вступление в комсомол. Но сейчас на нём не было лица.

У Лёньки снова рухнул мир.

— Отец вернулся, — огорошил меня Леонид, нервно протирая свои очки. — Третий день в нашей комнатухе на узле спит. Паспорта нет, прописку в Краснодаре ему не дают — он же по пятьдесят восьмой шёл, для милиции он до сих пор враг, хоть и амнистированный. Всё, Валь. Сгорел мой комсомол. Мать плачет, гонит отца, чтоб мне жизнь не ломал. А отец сидит на табуретке, молчит… Куда ему ехать? На работу его ни один главврач не возьмёт. Что мне делать, Валь? Так он же уже вернулся, живой…

Бывший профессор Краснодарского медицинского института, был арестован по статье пятьдесят восемь-семь — «Вредительство». Семью тогда ломали через колено. Лёньку в ноябре пятьдесят первого с треском вышвырнули из комсомола за «потерю бдительности». Что важно, Леонид фамилию на материну не менял. Там как бы смысла не было. Лучше остаться Радченко, чем в разгар всех этих кампаний получить паспорт с еврейской фамилией Коган.

Лёнька тогда не сломался. Сжав зубы, поступил в техникум на жировое отделение, пахал за двоих, ходил в передовиках учёбы и весь этот год из кожи вон лез, чтобы доказать: он свой, советский. Мы в комитете как раз готовили документы на его повторное вступление в ВЛКСМ, Лёнька был на отличном счету, и Максим Сергеевич его кандидатуру одобрял. И вот теперь, досрочно освобождённый отец пришёл к ним с матерью.

Васька, стоящий рядом со мной, выругался и отвёл глаза. Ответа на этот вопрос Татаринов не знал. Лёнька Радченко весь год выгрызал право быть как все, а теперь прошлое вернулось и встало у него на пути. По его лицу было видно, что он мысленно уже попрощался и с техникумом, и со своей специальностью, и вообще с будущим.

— Значит так, — начал я. — Слушай меня внимательно и не смей раскисать. Заявление твое на вступление в комсомол я из папки пока убираю. Скажем в комитете, что у тебя оценки по физхимии поехали, надо подтянуть к осени. Обычная предсессионная суматоха, никто проверять не станет. Это даст нам время.

Лёнька поднял голову, в его глазах мелькнул слабый луч надежды, но тут же погас:

— Валь, а с отцом что делать? Его первый же милиционер на улице загребёт за нарушение паспортного режима. У него в справке об освобождении — ограничение проживания. Ему в Краснодар нельзя.**

Задачка была непростой. Оба парня смотрели на меня с ожиданием. Леонид с робкой надеждой, а Васька с азартом. Наверняка был уверен, что я как-то разрулю эту проблему. Так и есть. Максиму Сергеевичу, безусловно, не понравится, но других идей у меня не имелось. Зато хватало сомнений. Одно дело — продвигать комсомольские инициативы, и совсем другое — просить старого фронтовика прикрыть бывшего осуждённого по пятьдесят восьмой статье.

Я постучал в кабинет директора и вошёл.

— А, Жериков… — он устало поднял голову. — Ты чего опять?

Закрыв за собой дверь, я подошёл к столу и сел. Наверное, вид у меня был ещё тот, потому что директор сразу подобрался.

— Максим Сергеевич, я к вам не по комсомольской линии. И не с рацпредложениями. Я к вам как к человеку пришёл. Можно?

— Говори, Валентин, — кивнул он.

— У Лёньки Радченко, помните, того, что с синтетическим моющим средством, отец из лагеря вернулся. По амнистии. Бывший профессор мединститута, хирург. Статья пятьдесят восемь-семь. «Вредительство».

Лицо Максима Сергеевича словно окаменело. Он ведь сам Лёньку Радченко двигал в комсомол после той его сенсационной работы. Директор прекрасно помнил, какой фурор Лёнька произвел в горкомхозе со своим порошком из нефтехимического сырья, которое сбережёт тонны пищевого подсолнечного масла. А тут — такой обух по голове.

— Паспорта у профессора нет, прописку в Краснодаре не дают, — стал я быстро перечислять. — Первая проверка — и его обратно в лагерь за нарушение паспортного режима, а Лёньку с треском из техникума за укрытие элемента. Максим Сергеевич, вы же тот анапский запрос от Министерства легкой и пищевой промышленности наизусть помните. Им там в ведомственные санатории врачи нужны до зарезу. Сезон, людей вал…

Директор поднялся с места, подошёл к окну, заложил руки за спину и долго смотрел на пыльную, плавленую июньским зноем улицу Мира.

— В Анапу, говоришь? — не поворачиваясь, спросил он. В голосе звякнул металл. — Ты хоть понимаешь, комсорг, под что ты меня подвести хочешь? Радченко у нас на хорошем счету, его порошок в Москве отметили. А ты ему и его папаше петлю на шею мылишь.

Он повернулся. Лицо Максима Сергеевича было злым.

— Какая Анапа, Жериков⁈ Голова у тебя на плечах есть или только комсомольский значок на груди? Анапа — это пограничная зона! Там на автовокзале комендатура и МГБ шерстят каждого первого. Паспортный режим строжайший, а у твоего профессора — пятьдесят восьмая статья в справке. Да его на первом же полустанке с поезда снимут, а меня, фронтовика, члена партии с тридцать четвёртого года, за пособничество и укрывательство врага народа к той же стенке припрут! Умный нашёлся, сезонников он устраивает…

Я молчал. Добавить тут было нечего. Насчет погранзоны я, выросший в другом времени, действительно капитально просчитался.

Максим Сергеевич тяжело вздохнул и подошёл к столу. Ярость из него ушла, он выдвинул ящик, достал чистый бланк техникума со штампом и долго крутил в пальцах перьевую ручку.

— Ладно, Жериков. Хватит агитацию разводить, — наконец произнёс он. — В санаторий ему закрыто. Затопчут. Но человека спасать надо, раз такое дело… Слушай сюда. Напишу я отношение не в Анапу, а на наше подшефное подсобное хозяйство в Темрюкском районе. Винсовхоз «Красный Таманец». Оформим его туда временно по линии Минлегпищепрома — заведующим медпунктом, фельдшером.

Директор посмотрел на меня из-под бровей:

— Там глухомань, степь да лиманы. Настоящая Тамань, край географии. Советское руководство приняло стратегическое решение превратить Тамань в «советскую Шампань» и специалисты там востребованы.В тамошних совхозах паспортов ни у кого отродясь не было, одни справки. Участковый туда раз в месяц на кобыле наезжает — за три литра первача и шмат кубанского сала любую бумагу в райотделе подмахнет, выпишет твоему доктору временное удостоверение. Пересидит он лето, осмотрится. А там, глядишь, в Москве ещё что-нибудь переиграют. Давай сюда данные этого твоего профессора.

Директор аккуратно начал заполнять бланк. Прежде чем поставить размашистую подпись под гербовой печатью, Максим Сергеевич посмотрел мне прямо в глаза:

— Но учти, Валя. Если эта липа в горкоме или в управлении МВД всплывет — полетим оба. И никакой комсомол тебя не спасет. Понял меня?

— Понял, Максим Сергеевич. Спасибо вам. Огромное человеческое спасибо.

— Ступай, Жериков. И чтоб до осени я про этого профессора ни слова не слышал.

Из кабинета я вышел весь взмокший. Руки запоздало начали подрагивать, а рубашка на спине липла к телу. Непростой разговор получился. Но главное — результат есть! Всё же Максим Сергеевич человечище!

К Радченко домой отправились втроём. Васька меня в район, близкий к Дубинке, не отпустил. Потому в комнатушку семейства Радченко мы набились, как сельди в бочку. Расселись прямо на кровати, больше места нигде не было. Профессор было насторожился, когда с сыном столько приятелей пришло, да ещё и незнакомых ему, но я тут же вытащил из кармана сложенный бланк техникума с подписью Максима Сергеевича и положил перед ним.

Георгий Васильевич взял документ. Он начал читать, и на глазах блеснули слёзы.

— В винсовхоз… Фельдшером… — прошептал он. — Значит, опять к делу? Молодые люди, как вам это удалось?

— Директор у нас мировой мужик, Георгий Васильевич, — ответил я. — Пересидите лето, окрепнете. Глядишь к осени всё изменится.

Насчёт того, насколько оно изменится, я точно не знал. Но должен же уже вскоре Хрущёв «встать у руля». Знать бы, когда эта его «оттепель» начнёт проявляться. Точно ли в шестидесятых или и пятидесятые захватит. Правда, у нас только середина 1953 года. В любом случае больше помочь профессору я не смог. Единственное, что посоветовал, это сделать заранее фотографии. Вдруг всё же получится получить там временное удостоверение личности.

Возвращаясь с Васькой домой, мы с ним прикидывали, как могло сложиться у отца Борьки. Его статья всё же не такая суровая, как была у профессора Радченко. Могли его уже тоже выпустить? С другой стороны, медики все попали под амнистию. Про это в газетах писали: мол, всё ранее написанное — фальсификация.

А теперь представим, что отец Бориса вернулся и… Квартиру забрали, имущество конфисковали. Жена с ним развелась и ушла с сыном неизвестно куда. Близких родственников у них нет. Борька говорил, что все во время войны погибли. Те друзья, которые на проверку совсем и не друзья оказались, если что и скажут, так только про развод. Писем в лагерь Анна Ивановна не писала, беспокоясь о репутации сына.

Так что покрутится гражданин Хмель в Краснодаре и не найдёт никого. Даже о смерти жены не узнает. Ладно, приедет Борис, сам займётся этим вопросом. Письмо с печальным известием я ему отправил, как мог подбирал слова утешения, хотя вряд ли имеются такие.

Телеграмму о смерти матери посылать не стал. Возможно, его и могли отпустить из части, но обстановка в Краснодаре слишком нервозная. Парня в форме обязательно бы заметили, и неизвестно, чем бы это закончилось. По этой причине Толика и Мишку мудрые воспитатели из спецшколы пока не выпускали. Оградили всякий контакт своих учеников с внешним миром.

Думаю, сам зайду к ним в школу, но уже в сентябре, не раньше. На лето у меня и у них дел хватает. Последний экзамен двадцать пятого июня. Потом начинается практика. Я её буду проходить в городе. Мне, не иначе «по знакомству», директор устроил место на заводе ЗИП.

Строить или ремонтировать дом этим летом не буду. Поговорил я с дядей Гришей, пока перевозили Татариновых, на эту тему, вернее, насчёт стройматериалов, Он мне обрисовал ситуацию. Воровство сейчас на стройках зашкаливает. Воруют все. Даже за хорошими запорами.

— Твои кирпичи на вторую ночь вынесут, и ты из дома нос не высунешь, чтобы им помешать, — заверил опытный извозчик. — Увидят многие, что я к тебе во двор что-то ценное привёз.

Поблагодарив опытного человека, я просветил маму с бабушкой, ещё раз им напомнив, чтобы ни при каких обстоятельствах не заикались кому-либо, что у нас есть деньги на сберкнижке.

Чем я займусь после своей производственной практики, пока не придумал. Это Ваську я на всё лето в Анапу пристроил. Чем хорош этот город, так тем, что туда не ведёт железная дорога. Все эти амнистированные обычно поездами добираются, и маленький, разрушенный войной городок их не должен привлечь.

Директор немного ввёл Ваську в курс дела. Правда, он больше рассказывал, как туда добираться — к слову, довольно сложно. И ни в коем случае не ехать одному. Обдерут на вокзалах сразу. Потому только организованно и всё вместе с группой. Пусть их всего пять человек отправится в Анапу, но все — не одному.

Через два дня после консультации к следующему экзамену я отыскал, где группа Лёньки, и сам отыскал его. Разговор был такой, что говорить при Василии я не хотел. Не такой у нас градус доверия пока. Но Лёньке я решил сказать. Не знаю, насколько у его отца будет безвыходная ситуация с паспортом.

— Лёня, есть, в общем, паспорт пустой. Можно будет сделать поделку. Серьёзной проверки он не пройдёт. Но просто показать патрулю в Краснодаре сгодится. Ещё раз повторю, что он фальшивый.

— Чистый паспорт? — переспросил Радченко.

— Не то чтобы совсем чистый. Там было имя и фамилия. Я их свёл. Не спрашивай меня откуда паспорт, сам не в курсе, случайно обнаружил в одном месте.

Лёнька задумался. И через какое-то время произнёс:

— Наверное, это лучше, чем ехать по рекомендации директора, но со справкой.

— А как отец отнесётся? — поинтересовался я.

— Не знаю, — честно ответил Лёнька.

— Тогда ты, если получится, принеси мне фотографию, сделаем ему паспорт, и ты просто отдашь.

На этом и порешили. Записав себе дату рождения и полное имя отца, я попрощался с Лёней.

Дома слазил на чердак. Забрал всю папку, доставшуюся мне от бывшего полицая. Все паспорта я ещё раньше внимательно осмотрел и подготовил на всякий случай. Готовил я для себя один, но попутно и другие сделал. Были у меня кое-какие мыслишки не совсем законные. Очень уж мне понравилась идея с бесплатным участком в Краснодаре. Прикидывал, как бы по левому паспорту участок купить. Но потом идея эта заглохла. Зато сами паспорта остались.

Повозился тогда с ними долго, убирая старые имена. Механически скрести нельзя — защитная сетка Гознака поплывёт, патруль под лупой сразу увидит мохнатые волокна бумаги, но я же химик! Аккуратно, беличьей кисточкой нанёс слабый раствор марганцовки на имя, фамилию и дату рождения. Чернила окислились и исчезли, но на их месте осталось бурое пятно, которое я нейтрализовал перекисью водорода, вернув бумаге первоначальный цвет. Текст исчез. Защитная типографская сетка паспорта, сделанная на масляной основе, устояла. После осторожно размочил и срезал фотографии. В общем, паспорта были подготовлены.

Выбрав самый крепкий паспорт, я уселся у окна и стал работать с ним.

С печатью, что должна быть на фото, за меня всё продумал тот полицай. Он уже где-то сделал или сам сумел воспроизвести недостающий фрагмент круглой печати. Я его уже проверял на кусочке бумаги — вполне достоверно смотрелся.

Лёньку я этим вечером не ждал. Но он примчался с фотографией отца. Молодец какой. В паспорт только и осталось наклеить фото. Нужное я уже заполнил. По мне, так получилось неплохо. Вначале я, конечно, потренировался, чтобы почерк был более-менее похожим. После аккуратно вывел имя, отчество, фамилию, год и дату рождения. Остальное всё оставил, что было. Понятное дело, что это неверно, но по-другому никак.

Лёнька после забега ещё отдышаться не успел, а я уже смазал фото клеем и прикрепил на нужное место. Затем ещё раз опробовал на клочке бумаги фрагмент печати и шлёпнул её на фотографию.

— Готово, — вручил я Лёньке подделку и свёрток с тысячей рублей.

На деньги Радченко посмотрел с недоумением.

— После вернёте. Отцу сейчас и вещи нужно купить, и до места добраться. Бери, не раздумывай, — протянул я снова завёрнутую в газету тысячу рублей.

Единственное, чего мы забыли сделать, — так это закрыть дверь. Вернее, она у меня была заперта, пока я один работал, а с приходом Леонида мысли в другую сторону ушли.

Васька же — парень без комплексов, на Дубинке воспитанный. Стучать он не привык, а сразу с радостной физиономией ввалился в комнату. Ввалился и замер. Картина была ещё та. Ладно Леонид с паспортом в руках, но и на столе очень такой неоднозначный набор предметов. Тут вам и чернильница, и коробочка с подушечкой для печатей, и листы бумаги с фрагментами печатей, и клей с ножницами.

— Эээ… — замер Василий. Но, словив мой взгляд, тут же поспешил добавить: — Пацаны, я могила.

— Значит, и молчи, могила, — рыкнул я, отдавая паспорт Леониду и комкая все бумаги на столе.

Нужно их сжечь. Срочно.

— Спалить бы это, — подумал о том же Татаринов. — Мать ещё не пришла. Давай в нашей печке.

Компрометирующие вещи мы сожгли, потом дружно проводили Радченко и вернулись обратно. Васька слово сдержал. О паспорте и том, что он успел увидеть, ни словом не заикнулся.

* * *

* Июнь 1953 года — это самый пик, «точка кипения» последствий амнистии. Именно в этом месяце ситуация в Краснодаре вышла из-под контроля милиции. Согласно архивным данным МВД, Краснодарский край в июне 1953 года вошёл в число регионов с самым критическим положением: до 40% амнистированных в городе не смогли найти ни работы, ни жилья, ни прописки. Они оказались заперты в Краснодаре без средств к существованию.

Самым страшным для жителей Краснодара в июне стали не матерые рецидивисты, а «указники» и малолетние преступники. Под амнистию массово попали подростки и молодые парни, осужденные за прогулы, мелкие кражи колосков или драки. Выйдя на свободу, они сбились в жестокие уличные стаи. На Сенном рынке банды малолеток устраивают «набеги» — переворачивают прилавки торговок, устраивая давку, и в этот момент их сообщники режут сумки и карманы покупателей.

Рабочие заводов (того же ЗИП или им. Седина) массово точат на станках ножи, кастеты и «заточки» из напильников для самообороны. В трамваях у каждого второго пассажира в кармане зажата рукоять ножа или тяжёлый болт (для самообороны).

Из оперативных отчетов Управления милиции УМВД по Краснодарскому краю за июнь 1953 года:

«В связи с наплывом транзитного освобожденного контингента на железнодорожных узлах (Краснодар-I, Тихорецкая, Кропоткин) нагрузка на патрульно-постовую службу возросла вчетверо. Доля нераскрытых уличных преступлений (грабежи, „раздевания“, карманные кражи) в черте города Краснодара за июнь-июль 1953 года превысила 65% из-за невозможности оперативной идентификации преступников-„гастролеров“, не имеющих местной прописки и документов».

** Краснодар в 1953 году — это крупный административный, стратегический и промышленный центр Юга СССР. Паспортный стол Краснодарского УМВД имел жесткую секретную инструкцию: граждан с 58-й статьей в справке об освобождении в городе не прописывать.

***При выходе за ворота лагеря или колонии бывшему заключенному выдавали Справку об освобождении (форма № 1). Справка об освобождении была «волчьим билетом»: любой патруль милиции на улице Краснодара, видя такой документ, сразу относился к человеку как к потенциальному преступнику.

Это был единственный документ, удостоверяющий личность. В ней крупно указывалась статья, по которой человек сидел, и дата освобождения. Милиция забирала Справку об освобождении и выдавала взамен Временное удостоверение личности (обычно сроком на 1–3 месяца). Полноценный паспорт гражданина СССР выдавали только тогда, когда выполнялись три обязательных условия:

Пройдена спецпроверка паспортного стола (подтверждена подлинность документов).

Н айдено жилье (прописка).

Найдена работа.