К моему удивлению, Сталин ещё совершенно официально присутствовал в первомайской символике. Хотя настроение людей на демонстрации уже заметно изменилось. Люди радовались, но не столько самому празднику, сколько тому, что начались изменения в жизни. Это было похоже на первый глоток свободы.

Вот только по амнистии на свободу вышло больше миллиона человек. Восторг первых дней к концу апреля заметно поутих. В нашей семье первой с последствиями амнистии столкнулась мама. В трамвае у неё украли кошелёк с почти пятьюдесятью рублями.

На остановке рядом с ней стояли два парня. Подошёл трамвай, мама поспешила войти, но один из парней её оттолкнул и влез первым. Второй, напротив, оказался вежливым. Улыбнулся, рукой показал, что пропускает даму вперёд. Мысли у мамы сразу повернулись на тему того, какая нынче разная молодёжь.

Первый парень ещё при торможении трамвая на перекрёстке завалился на маму. Про сумку в этот момент она и думать забыла, поскольку парень грубо наступил ей на ногу. И она очень обрадовалась тому, что на следующей остановке этот хам выскочил из транспорта. Пока мама отвлекалась на болевые ощущения, второй — тот самый вежливый парень — вероятно, занялся сумкой. Предположу, что именно он порезал её и вынул кошелёк.

— И лица у них такие… бледные были, — добавляла мама детали в эту историю.

Я сразу понял, почему именно это её зацепило. Конец апреля, солнце уже припекает, а оба парня бледные. Для недавно освободившихся из тюрем — ничего удивительного. Мы вместе детально проанализировали случившееся, и, надеюсь, на будущее мама станет более бдительной.

Бабушка же заметила изменения на рынке, где стало небезопасно. Появились подозрительные перекупщики, продающие «с рук» явно краденые вещи: отрезы сукна, трофейные часы, хорошие сапоги. То и дело вспыхивали драки. Теперь торговки прятали товар под прилавок при любом шуме. Видя такое дело, бабе Лизе я запретил ходить на Сенной рынок без меня.

Подобные перемены коснулись буквально всего и очень быстро. Пару недель назад всё было привычно и спокойно. И вдруг резко на улицах перестало быть безопасно. Люди перестали вечерами гулять в парках, посещать кино на поздних сеансах, молодые женщины реже выходили без сопровождения мужчин в тёмное время суток.

У нас в техникуме только и разговоров было, что у кого-то «обчистили» квартиру, а у кого-то средь бела дня сняли почти новый пиджак. Всему курсу я настойчиво рекомендовал не ходить поодиночке, стипендии прятать в обувь.

В отличие от простых жителей города, я примерно представлял, что именно происходило. Начнём с того, что все эти амнистированные не имели паспортов. Также у них не было местной прописки, без которой не принимали на работу. Безработных оказалось не менее половины от общего числа прибывших в Краснодар.Руководители краснодарских заводов и фабрик панически отказывались брать на работу людей со справками об освобождении. В итоге тысячи зэков осели на Сенном рынке и Дубинке, промышляя грабежами просто ради того, чтобы выжить.

В моду вошёл «гоп-стоп в вагоне» — когда у кондукторов отнимали сумки с выручкой прямо во время движения трамвая, после чего бандиты выпрыгивали на ходу. Я лично наблюдал это пару раз, возвращаясь из техникума. Никто из пассажиров и не пытался как-то защитить кондуктора. Кому интересно получить «перо» под рёбра?

Эти амнистированные настолько обнаглели, что устраивали налёты на пивные палатки и ларьки «Горпищеторга». Чтобы вам проще было представить ту ситуацию в городе, мысленно вспомните лихие девяностые и добавьте к ним разгул чернокожих банд в каком-нибудь криминальном районе Нью-Йорка. Получится очень похоже.

«Стая», а по-другому назвать этих бывших зэков я не могу, по ночам разбивала витрины магазинов и аптек ломиками, забирая спирт, дефицитные продукты и одежду.

На Дубинку вернулись матёрые воры и грабители, быстро взявшие под крыло местную шпану. Васька поведал, что на районе начался жёсткий передел сфер влияния. Уличные пацаны теперь вовсю шептались о новых, лагерных «понятиях». Сама шпана резко позабыла, за что раньше уважала Татаринова. Ему теперь открыто кидали предъявы: «Что, Басурман, в чистенькие записался? Студентом стал?»

Новоиспечённые «хозяева района», досрочно откинувшиеся из лагерей, вовсю обкладывали местную молодёжь данью и требовали наводки на богатые дома спекулянтов или цеховиков.

— Валя, ты у нас на Дубинке вообще не появляйся пока, — предупредил меня Василий. — Прирезать не прирежут, но обуют до трусов, а заорёшь — перо под ребро схватишь. Дед Михей урка старый, он для этой сволочи больше не авторитет. Им на него плевать.

Ситуация меня сильно беспокоила. Васька ведь по уши увяз в этой среде. Он запросто мог оказаться в положении, когда не сможет отказать новым блатным, или его элементарно подставят под мокруху. А уж если эти урки узнают, что он в техникуме комсомольский билет получил, то живым из переулков Дубинки Василий точно не выйдет. Для них комсомолец ссучился автоматически.

В принципе, я уже решил, как поступить, но согласия мамы, конечно, должен был спросить. Потому подробно рассказал ей, сколько потратил нервов и времени на Ваську Татаринова и к чему всё это может привести, если он не сменит район проживания.

У них с матерью на Дубинке свои полдома — вернее, халупа из самана. Но это же Дубинка, там сейчас самое гиблое место. Наша времянка во дворе ничуть не хуже того жилья. Если пообещать им бесплатное проживание, то они наверняка согласятся.

Кроме того, оставлять Ваську в Краснодаре на июль и август было нельзя. Нужно, чтобы хоть немного милиция поприжала бандитов и про Василия на Дубинке все позабыли.

На следующий день после занятий я постучал в массивную дубовую дверь кабинета директора техникума. В отличие от привычных мне директоров, он не имел секретаря при выходе. Его секретарь сидела в отдельном кабинете, дальше по коридору. Так что доступ в кабинет директора, можно сказать, был свободный.

С Максимом Сергеевичем у меня сложились… специфические отношения. С одной стороны, он вздрагивал каждый раз, когда я появлялся на пороге. С другой — знал, что от меня всё же пользы больше, чем проблем. Клей получился настолько копеечным и нужным, что техникум за это внезапно отметили в Москве и пообещали на будущий год расширить финансирование.

— А, Жериков… — Максим Сергеевич при моём появлении устало потёр переносицу. — Проходи, присаживайся. Никаких новых рацпредложений?

— Никаких, честное комсомольское, — заверил я.

— Слыхал, как у жировиков Радченко отличился? — напомнил директор недавние события.

— Конечно, — подтвердил я. — Надеюсь, что и это рацпредложение в столице заметят.

Мы немного помолчали. Я не знал, как подступиться к разговору, директор не торопил, только прищурил один глаз. Вот как он заранее чует, что моя просьба ему не понравится?

В этот момент мой взгляд зацепился за официальный бланк, лежавший у Максима Сергеевича прямо поверх стопки бумаг. Сверху было выведено: «Запрос на сезонных работников от Анапского курортного управления Министерства пищевой промышленности СССР».

Вот оно, решение! Я чуть не попрыгнул на стуле от радости.

— Максим Сергеевич, я по личному вопросу, — сказал я, кивая на этот бланк. — Точнее, по поводу нашего первокурсника, Василия Татаринова. У него ситуация тяжёлая, окружение на Дубинке… сами понимаете, не дай бог утянут парня. А он же умный, перспективный, сессию без троек закрывает. Ему бы на лето из города уехать, подзаработать. Смотрю, как раз в Анапу люди требуются?

Директор продолжал смотреть на меня с прищуром, но стразу просьбу не отмел.

— Татаринов, говоришь? Знаю его. Ишь ты, какой глазастый, Жериков, уже и в министерский запрос нос сунул… Вообще-то в Анапское управление, в лабораторию санэпидконтроля, я планировал ребят постарше отправить, с третьего курса. Там работа с реактивами, смывы воды, пищевые пробы, ответственность большая. Но раз ты за него ручаешься… Ты ведь за него ручаешься?

— Головой отвечаю, Максим Сергеевич, — заверил я, подразумевая, что сам хороший пистон Ваське вставлю заранее.

Максим Сергеевич вздохнул и продолжил:

— Ладно. Твой клей нас перед министерством знатно выставил, так что сделаю я твоему Татаринову комсомольскую путевку от техникума. С первого июля по тридцать первое августа. Будет на побережье анализы делать на кишечную палочку. Пусть собирает вещи. Но смотри у меня, Жериков!

Из кабинета директора я вылетел как на крыльях. Официальная бумага за подписью Максима Сергеевича и с круглой печатью техникума была у меня.

Однако на дворе стояла только середина мая. До его отъезда нужно было ещё дожить. Ваську я поймал на следующий день перед занятиями. Пришёл он хмурый, с забинтованными костяшками правой руки.

— Здорово, Басурман, — толкнул его плечом. — Опять на Дубинке с кем-то сцепился? Как писать будешь на занятиях?

— Да так, чепуха, — нехотя буркнул он, пряча руку в карман заношенного пиджака. — На перекрёстке пара кадров из приезжих закурить просила. Пришлось объяснить, что я не курю.

— На, почитай, — вытащил я сложенный вчетверо лист с директорской подписью и протянул ему.

Пробежав глазами по строчкам, он с удивлением уставился на меня.

— Это что?.. Анапа? Лаборант санэпидконтроля? Спасибо, — попытался он пожать мне руку.

— Тебя до этого времени прирезать успеют, — перебил я его. — Собирай вещи, маму в охапку и переезжайте к нам во времянку. Я со своими уже обо всём договорился.

Васька открыл было рот, чтобы привычно отказаться из своей дубинской гордости, но я перебил его:

— Даже не думай. Нам сессию сдавать через две недели. Если ты из-за своих урков завалишь аналитическую химию, Максим Сергеевич тебя с курса попрёт, и никакая Анапа тебе не светит. Понял? Зубри билеты. С первого июля будешь на пляже чистым воздухом дышать и море проверять на кишечную палочку.

— Ну ты и жук, Хадыжа, — впервые за неделю ухмыльнулся он, и в глазах промелькнула прежняя Васькина искра. — Ладно. Времянка так времянка. Только чур конспект по качественному анализу я у тебя займу.

Перевозить Ваську и его мать, тётю Машу, решили в воскресенье. Расчёт был простой: после бурной субботы Дубинка должна была дрыхнуть без задних ног минимум до семи утра.

В половину пятого, когда над Карасунами ещё висел плотный туман, я выдвинулся за Татариновыми. Предсказуемо, что я привлёк дядю Гришу, ломового извозчика с Сенного рынка. Правда, услышав про Дубинку, дядя Гриша поначалу долго матерился и крутил пальцем у виска. Пришлось мне раскошелиться на три цены, потребовав с него обещание, что Ваське скажет, что всё бесплатно и везёт он их исключительно из-за дружеских отношений со мной.

Дядя Гриша, сидевший на облучке, на всякий случай положил под кусок брезента тяжёлую дубину-батог. Да и потом всё поторапливал нас с погрузкой.

Мама Васьки, заплаканная, бледная, больше без толку суетилась, чем помогала. Вещей у них оказалось всего ничего: пара железных кроватей в разобранном виде, два фанерных чемодана, узлы с постельным бельём да тяжёлый дубовый комод — единственная ценность, оставшаяся от деда.

— Вася, бери чемоданы. Тётя Маша, вы садитесь к вещам, — руководил я.

В разгар нашей погрузки из-за соседнего забора послышался кашель, и на крыльцо соседней халупы вылез мужик в семейных трусах, почесал брюхо и мутным взглядом уставился на нашу телегу.

— Эй… Басурман… Вы чё это, съезжаете, что ли? — прохрипел он.

— На хутор к тётке маму везу, приболела, — не моргнув глазом, соврал Васька, закидывая на подводу последний узел. — К вечеру вернусь.

Мужик вяло матюкнулся, сплюнул под ноги и ушёл обратно в дом.

— Всё, ходу! — скомандовал я вознице.

Мы с Васькой пошли позади телеги. Только когда подвода пересекла условную границу Дубинки, позволили себе отстать. Дядя Гриша знает, куда ехать. Там его встретят. Пока ворота откроют, пока он заедет во двор, там уже и мы подоспеем для разгрузки тяжёлых вещей.

Переезд во времянку изменил не только Васькину жизнь, но и жизнь его матери. Тётя Маша работала на швейной фабрике имени Кирова. Раньше, если ей выпадало дежурить в ночь, возвращение домой превращалось в проблему. Тёте Маше приходилось пешком плестись от Гоголя через половину города. Домой она приходила усталая и сразу валилась на постель.

Теперь же всё переменилось. От нашего дома она на трамвае прямиком доезжала до фабрики без пересадок.

И если повлиять на судьбу одной отдельной семьи я смог, то ситуация в городе в целом не была мне подвластна — да она никому не была подвластна, разве что бандитам.

Насчёт Василия я успокоился. Сейчас он под моим контролем, а после сессии уедет. Правда, там могут быть разные варианты, куда Татаринов способен влезть. От банального мордобоя до пьянки. Полностью полагаться на его разумность не стоило, хотя и изменить что-либо я не смогу. Остаётся уповать, что Васька помнит свою главную жизненную цель — стать профессором — и не накосячит сильно в Анапе. Если у меня получится, вырвусь к нему.

Но это всё под вопросом. Оставлять одних бабушку и маму мне бы не хотелось. С другой стороны, их сейчас четыре женщины в одном дворе. Помочь друг другу всегда готовы. Как раз бабушка распереживалась, что у Анны Ивановны бельё висит на улице, а тут дождик стал накрапывать.

Я только вернулся из техникума, и баба Лиза меня озадачила:

— Валя, поснимай пока, я ей в дверь постучу.

Мы не опасались оставлять бельё и на ночь сушиться. Со стороны Калинина у нас высокий и крепкий забор. Забираются во дворы обычно по наводке. Кто там знает, что за домом чьи-то простыни весят? Да и неинтересно это бандитам.

Я снял бельё, перекинув его через плечо, и поспешил на веранду, пока и меня не замочил дождь. Бабушка вскоре появилась с тазом.

— Клади сюда бельё. Потом ей отдам.

Уже почти пройдя в свою комнату, я притормозил и вернулся к бабе Лизе.

— Ба, а ты когда Анну Ивановну видела? — задал я вопрос.

— Вчера. Она компот на веранде варила, потом на работу пошла, — услышал ответ.

— И до сих пор нет дома?

— Так сменщица, наверное, не пришла, — сообщила бабушка и подошла к часам на комоде, которые показывали четверть седьмого.

Вот именно…

На всякий случай решил зайти с этим вопросом к Татариновым. Васька давно должен быть дома. Это меня привычно задержали комсомольские дела, а он часа три как вернулся.

Накинув штормовку, чтобы не промокнуть под дождём, добежал до соседей и задал вопрос по поводу Беловой. Не то чтобы мы друг за другом следили, но видно, когда кто-то из соседей пошёл в туалет или просто по каким делам проходил мимо.

Васька вышел недовольный, сразу спросил насчёт билетов по химии, но я отмахнулся, поскольку волновало сейчас другое. Пока Татаринов прикидывал, видел ли он Анну Ивановну, в калитку кто-то стал стучать, и я помчался открывать, весь в нехороших предчувствиях.

Они меня не подвели.

На улице стоял милиционер с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего.

— Белова Анна Ивановна здесь проживает? — спросил он, и сердце у меня оборвалось.

— Проходите, — пропустил я его. — Под навес давайте.

— Белову позовите, — продолжал настаивать сержант милиции.

— Дело в том, что мы её не видели последние сутки и сейчас сами ищем, — быстро ответил я и задал встречный вопрос: — Что случилось?

— Бдительными гражданами найдена сумка. В ней был паспорт на имя Беловой, — милиционер показал мне его.

К нам уже спешили и мама, и бабушка. Васька тоже выбежал из времянки. Все ещё раз дружно стали вспоминать, когда в последний раз видели соседку, и получалось, что Анну Ивановну мы действительно не видели примерно сутки.

Обычно это не сильно волновало. У Анны Ивановны случались переработки, особенно зимой, когда у нянечек болели собственные дети и приходилось кого-то подменять. В последнее время она работала на одну ставку, но привычка задерживаться на работе никуда не делась.

И всё-таки теперь это выглядело совсем иначе. Особенно после того, как милиционер показал её паспорт.

Приехал сержант на мотоцикле с коляской. Василия брать отказался, заверив, что и меня для показаний хватит. Вначале мы, конечно, заехали в ясли. Милиционер чуть отстал, пока пытался припарковать свой мотоцикл на тех колдобинах. Я же удачно встретил по пути женщину в белом халате и задал ей вопрос, как мне найти Белову.

Тут же на меня вылили ушат помоев. Орала эта хабалистая баба так, что её, наверное, на другом квартале было слышно. По крайней мере, подошедший милиционер сразу вник в суть дела. Белова вчера на работу не пришла, заведующей не позвонила, бюллетень не брала и вообще подвела родной такой дружественный коллектив.

Сержант дослушивать женщину не стал и кивнул мне, чтобы я поторопился.

— Всех неопознанных нужно в морге на судебно-медицинской экспертизе искать, — без особых эмоций поведал он. — Опознать сможешь?

— Д-да, могу, — заверил я. — А почему сразу туда? Вдруг стало плохо и она в больнице?

— Я по этому району. Мог бы и сам связать, но усмотался в эти дни. Вчера по сводкам проходила неизвестная женщина, которую бандиты зарезали.

И мы поехали в морг.

Анну Ивановну я опознал сразу. Подписал все нужные бумаги. Потом проехал в отдел милиции, где тоже пришлось много чего подписать. Толку от этого, наверное, будет мало. Свидетелей нет.

Домой вернулся в полном раздрае. Как Борису сообщить? Что делать дальше?

К моему удивлению, на нашей улице в девять вечера было довольно оживлённо. Дарья Кузьминична что-то обсуждала с соседками. Завидев меня, женщины прямо заблестели глазами, явно ожидая сенсации. Словно падальщицы. Тьфу…

Однако прекратить всякие домыслы и сплетни требовалось. Потому я сам подошёл и ввёл их в курс дела.

— Хоронить будем мы. От лица соседей приму помощь. Думаю, рублей по десять.

Соседки моментально стали исчезать в своих дворах. Разве что почти сразу за мной примчался отец Люси. Наш новый родственник услышал эти печальные новости, принёс сорок рублей и категорически отказался давать меньше. На самом деле я сказал про деньги, чтобы тех баб разогнать, но пришлось принимать эту помощь.

Мама с бабушкой проревели весь вечер, да и мне было муторно на душе. Чувствовал себя виноватым перед Борисом.

Но одной виной делу не поможешь — требовалось решить, как обезопасить хотя бы тех, кто ещё оставался жив.

С Васькой мы договорились, что его маму на ночные смены будем провожать. Для нас самих это тоже небезопасно, но мы молодые. В случае чего от бандитов и убежать можем, и вдвоём отбиться шансов больше. К тому же к молодёжи, как мне казалось, чаще цеплялись из хулиганских побуждений, а не ради серьёзного ограбления. Знали, что кроме сигарет в карманах вряд ли что найдут. Избить, конечно, могли. Но это всё-таки не то, что напасть на женщину, возвращающуюся с работы с сумкой и деньгами.

В общем, решили, что будем провожать. Что ещё оставалось? После того, что случилось с Анной Ивановной, спокойно отпускать его мать одну ночью уже никто из нас не мог.

Впрочем, тревожились не только мы одни — похожие разговоры велись, наверное, в каждом дворе города, и рано или поздно эта волна должна была докатиться и до самого верха.

Безусловно руководство края видело и знало о проблемах. Раздуть штат милиционеров в несколько раз им бы не позволили. Тогда вспомнили о старом, ещё с тридцатых годов существовавшем способе помогать милиции — бригадах содействия милиции, или бригадмиле.

Горком комсомола Краснодара и местное УМВД начали в экстренном порядке формировать новые, усиленные отряды бригадмильцев из числа рабочей молодёжи станкостроительного завода имени Седина, завода «Краснолит» и студентов кубанских вузов для патрулирования улиц, парков. Бригадмильцы стали дежурить в трамваях и остановках. Ночные патрули Бригадмил ходили по улицам и мимо магазинов.

В первую очередь брали комсомольцев — рабочих, студентов, тех, за кого могли поручиться на заводе или в институте. Оружия им не давали, но официальные удостоверения выдавали, а патрулировали они вместе с кадровым милиционером.

Вечером, сразу после окончания рабочих смен на заводах, на улицах стали появляться патрули. Обычно они дежурили до одиннадцати — двенадцати ночи. Для милиционеров это означало дополнительные глаза и руки там, где своих людей катастрофически не хватало.

В наш техникум тоже поступило предложение выделить комсомольцев из числа старшекурсников. Тем, кому было меньше восемнадцати, в патрулирование не брали. Но не меня.

— Жериков! Ну как же без тебя⁈ — картинно закатил глаза Максим Сергеевич.

Его шутливый тон я не разделил.

— Мать Белова Бориса, автора тех песен, недавно убили. Пырнули ножом из-за нескольких рублей в кошельке, — сообщил я.

— Давай своё заявление. Подпишу, — не стал больше ничего прояснять Максим Сергеевич.

Я на самом деле не мог остаться в стороне. Мои мама и бабушка ходят по улицам, где теперь по-хозяйски ведёт себя это быдло, выпущенное из тюрем. Очень, знаете ли, хотелось им рога пообломать.

На первый инструктаж нас собрали в ленинской комнате Первого отделения милиции, что на улице Октябрьской. Народу набилось прилично — в основном крепкие ребята с заводов и старшекурсники из пединститута.

Атмосфера стояла нервная. За столом сидел уставший капитан милиции с воспалёнными от недосыпа глазами. Он дождался, пока все усядутся, и без лишних предисловий стал вводить нас в курс дела.

— Значит так, товарищи бригадмильцы. Скажу сразу, без казённых речей: ситуация в городе паршивая. Амнистия Берии выплеснула на улицы такую шваль, какой Краснодар с сорок третьего года не видел. Уголовный розыск с ног валится. Грабежи, «гоп-стопы», раздевания средь бела дня. У торговок на Сенном рынке товар отнимают подчистую.

Капитан поднялся, заложил руки за спину и прошёлся вдоль первого ряда, внимательно оглядывая наши физиономии. На мне его взгляд задержался на секунду — видимо, прикинул мой возраст, но промолчал.

— Запомните главное правило, — капитан остановился. — Сами в пекло не лезете. Оружия я вам не дам, не положено по закону. Ваше оружие — вот это, — он звякнул металлическим свистком и выложил на стол стопку красных нарукавных повязок с буквами «БСМ». — И ваши ноги. Патрулировать будете строго по трое, и к каждому гражданскому звену я прикрепляю постового с табельным ТТ. Задача — крутить головой на триста шестьдесят градусов. Заметили подозрительную драку, пьяный дебош или как в подворотне гражданина к стене прижали — постовой идёт вперёд, а вы трое свистите во все свистки, создаёте шум, привлекаете внимание и помогаете скрутить, если рванёт бежать.

Он подошёл к столу и начал раздавать повязки.

— Особое внимание — трамвайным остановкам, скверам и Сенному рынку. Лагерные воры сейчас моду взяли: срезают кошельки у рабочих прямо на подножках трамваев. Если поймаете такого «щипача» за руку, берите крепко, они хлипкие, но юркие. Но упаси вас бог нарваться на вооружённую банду. Если видите, что дело пахнет мокрухой и у урков в руках финки или обрезы, не геройствуйте. Дайте сигнал постовому и перекрывайте выходы из переулка. Нам трупы комсомольцев не нужны. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Я взял повязку, натянул её на левый рукав пиджака и затянул узел зубами.