Больше меня ничего на заводе не задерживало. Пал Палыч сказал, что всегда будет рад принять на работу, но согласился с тем, что вначале неплохо бы получить диплом по специальности. И я полетел в Краснодар.

Дома, конечно, был переполох. Письма писать мне было некогда, а короткий текст телеграммы плохо объяснял, отчего я так задержался. Родные засыпали вопросами. Но и сами вывалили кучу новостей. Медведь уже вернулся из колхоза и похвастался тем, что стал старостой группы. Васька заверил, что у него всё хорошо. А ещё меня ждала скромная стопка писем — от Бориса, Толика, Мишки и от Павла, которым я тоже давно не писал.

В самом Краснодаре каких-то глобальных изменений не произошло. Можно сказать, что город моего отсутствия и не заметил. Где-то поменяли названия улиц, продолжалось активное строительство. В газетах покритиковали архитектора вокзала Краснодар-I за излишнюю помпезность.

Каких-то сувениров и подарков я не купил, не до того было. Лишь в последний момент приобрел местное варенье, с ним весь вечер мы и чаёвничали. Иван взахлёб рассказывал, как они на кукурузе в колхозе вкалывали, какие девушки на курсе бойкие да симпатичные. Поведал как избрали комсорга курса Анну Сидоркину — девицу строгую, из идейных, которая уже успела влепить строгий выговор двум первокурсникам.

— Ты, Валька, завтра держись, — наставлял Медведь, доедая ложкой сладкий сироп. — Преподы тебя не знают, Сидоркина косо на всех смотрит. Для них ты — блатной прогульщик, который полтора месяца неизвестно где прохлаждался, пока поток в поле спину гнул.

Институтские проблемы меня пока не волновали. Гораздо больше заинтересовало поведение Василия. Татаринов весь вечер вёл себя тихо, что на него было совсем не похоже. И когда наши посиделки завершились, я отправился к другу в его комнату выяснять, что не так.

Василий сидел на краю койки, не зажигая свет.

— Вась, ты чего как в воду опущенный? — я прикрыл за собой дверь и присел на стул. — В институте на вечернем нагрузили или на заводе проблемы?

Васька поднял на меня глаза и произнес:

— Ко мне с Дубинки приходил Хлыщ с парой приятелей.

— Чего хотели? — уточнил я, уже понимая, что ответ мне не понравится.

— Много чего хотели, Валь. Хлыщ прямо сказал: «Ты, Вася, парень ученый, в лаборатории, наверное, на хорошем счету. Нам соляная и азотная кислоты нужны,* ну и график дежурств охраны на складе КИПиА. Оформишь кислоты как расход на анализы, а вынесешь в бутылке через дыру в заборе. С нас доляна, обижен не будешь».

Василий обхватил голову руками и продолжил:

— Я ему говорю — вы с дуба рухнули? Это же расстрельная статья, хищение соцсобственности! А Хлыщ осклабился, сука… Говорит, если не помогу, они пустят слух по Дубинке, что я ментовский стукач, и до вечернего отделения КИППа я в один из вечеров просто не дойду. Заточку в бок в темноте — и привет.

— Подожди, — нахмурился я. — Как же Дед Михей? Они же за тебя слово держали, когда ты уходил учиться. На Дубинке твое честное имя никто не имел права тронуть.

Василий горько усмехнулся, сообщив то, что я и так примерно понимал.

— Валя… Нет больше той Дубинки. И порядка старого нет. Всё, отпели наши «Купола». После амнистии с лагерей такая шваль привалила — им на воровские законы плевать. Деда Михея прошлой зимой хлопцы из приезжих в собственной хате подушкой задушили ради золотых коронок. А Седой… Седого порезали за Горпарком три недели назад. Новая шпана его ни во что не ставила. Теперь там заправляет Крюк — отморозок лютый, в Норильлаге чалился. Хлыщ теперь под ним ходит. Для них я — кормовая база. Работа чистая, институт. Они считают, что я зажрался и обязан делиться.

Новость о гибели Михея и Седого резанула по сердцу. Похоже, что та Дубинка осени пятьдесят второго, с её воровской романтикой, жестким, но понятным кодексом чести и вечерними песнями под гитару, окончательно умерла. На смену ей пришёл жестокий, циничный криминал новой волны. И защитить Василия старыми связями теперь было некому. Нужно было думать своей головой.

— Ладно, — выдохнул я, собираясь с мыслями. — Хлыщ пугает, это понятно. Но ты-то чего раскис? На ЗИП они полезут вряд ли, там военизированная охрана. С КИППа я тебя встречу, Ивана подтянем. Хрен они нас голыми руками возьмут.

Василий поднял на меня глаза, и в них блеснули слезы — злые, бессильные.

— Если бы они только у проходной меня караулили, Хадыжа… Я их послал. Думал, отвяжутся. А вчера вечером… вчера мать приехала.

— Приезжала сюда? К нам? — не понял я.

— Нет, караулила у вечернего отделения, — Василий сжал кулаки. — Вся бледная, руки трясутся, плачет… Оказывается, к ней на Дубинке прямо в дом заявились. Хлыщ и ещё один, с фиксой. Сели за стол, нож в стол воткнули и сказали: «Если Васька через три дня график смен не принесет, мы тебе, Машка, сначала хату спалим вместе с тобой, а потом сынка твоего в Кубани выловят. Без ушей и без языка».

Голос Василия дрожал.

— Валь, мать на колени передо мной прямо на улице падала! Говорит: «Васенька, сынок, ну сделай ты, что они просят! Ну укради ты то, что они просят! Тебе ничего не будет, ты же на хорошем счету! А нас убьют, Васенька, убьют!» Она ведь дура необразованная, не понимает, что засоляную и азотную кислоты меня не по головке погладят, а к стенке поставят! Ей Хлыщ наплел, что это «просто дельце». И что мне делать, Валя? В Первый отдел на ЗИПе идти? Так меня же с завода и попрут за такую биографию.

Я поднялся со стула, прошелся по комнате и остановился у окна, раздумывая. При таком раскладе охранять Васю по вечерам, дежурить у КИППа бесполезно. Нас просто перережут в тёмном переулке. Идти в милицию? Так они же Ваську затаскают по допросам, а тетю Машу никто защищать не станет. Здесь нужно другое решение.

— Так, Вася. Слушай меня внимательно, — я повернулся к другу. — Завтра на занятия в КИПП я не пойду. Плевать, что только из Грозного вернулся, декану после поясню. Сам схожу к Максиму Сергеевичу.

Василий удивлённо вскинул голову:

— К директору техникума? Валь, ты с дуба рухнулся? Он-то каким боком?

— Максим Сергеевич мужик умный, и главное честный. Ты не в курсе, но отцу Радченко он серьёзно помог. К тому же, за своих выпускников перед министерством отвечает. ЗИП — это не швейная фабрика, Вася. Там оборонка. Это не мелкая кража, а гораздо более серьёзное дело. Максим Сергеевич найдёт, к кому обратиться. И поверь мне, заниматься Хлыщом будет не районный угрозыск. Ими займутся те, кто сидит в Комитете на улице Сталина.

Василий сглотнул, при упоминании КГБ его лицо побледнело.

— Ты думаешь… они помогут?

— Комитету нужен будет Крюк со всей его бандой амнистированных, — заверил я, вспоминая, как жестко советская власть умела зачищать криминал, если тот лез на стратегические объекты. — А Хлыщ сам им в руки идёт. Ложись спать, Вася. Поверь, мы справимся.

Безусловно в институте мне за прогулы достанется, но сейчас на кону стояло кое-что поважнее лекций. Сам Василий уйти с завода не мог. В пятьдесят пятом с трудовой дисциплиной шутки были плохи — за один только прогул на оборонном ЗИПе можно было запросто уехать по суду на исправительные работы. Поэтому друга я с самого утра силой вытолкнул на завод: «Иди и работай как ни в чем не бывало. Главное — не подавай виду. А я всё решу». Сам же я поспешил в родной техникум.

Уверен Максим Сергеевич меня не ждал. Он привычно сидел за своим столом, обложенный ведомостями, и что-то сердито черкал карандашом.

— Максим Сергеевич, разрешите? — заглянул я в кабинет.

Директор поднял голову и на его лице отобразилась целая гамма чувств — от искренней отцовской радости до подозрения. Он отложил карандаш, откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

— Жериков… — протянул Максим Сергеевич, качая головой. — Я-то грешным делом думал: ну всё, выпустил орлов, поживу спокойно, без твоих рацпредложений и внеплановых ЧП. Ан нет. Не выходит у меня отдохнуть от Жерикова. Ну, выкладывай, с чем пришёл? С хорошим бы не пожаловал.

— Так и есть, — согласился я. — И действительно ЧП, не у меня, а у Татаринова. Дело серьёзное.

Через пять минут от благодушного настроения директора не осталось и следа. Пока я излагал историю: про Дубинку, амнистированных уголовников, визит Хлыща к Васькиной матери и требования выкрасть дефицитные кислоты с ЗИПа, Максим Сергеевич превратился в каменное изваяние.

— Соляную и азотную кислоты значит, требуют? И график дежурств? — повторил директор, когда я закончил. — Докатились. Лагерная шваль уже на оборонные заводы лапы тянет! Указ об амнистии им, видите ли, крылья расправил… Решили левое золото плавить.

Взгляд у Максима Сергеевича стал жёсткий.

— То, что Ваську на работу отправил — это ты верно сообразил, Жериков. Теперь слушай меня и мотай на ус. Задумка у вас какая была? В Первый отдел на ЗИПе побежать покаяться?

Я замялся, признавая, что Васька именно об этом и думал.

— Вот и дураки! Даже не думай его туда пускать, Валя. Он в заводской лаборатории без году неделя, оформлен по третьей форме допуска. Придёт сам, начнёшь плести про Дубинку, про амнистированных, про платину и кислоты… Да его режимники из Первого отдела там же скрутят и под конвой поставят до выяснения обстоятельств! Для них он — парень с рабочей окраины с сомнительным прошлым, у которого «внезапно» проснулась совесть. Никто его честности проверять не станет, у них план по вредителям и расхитителям соцсобственности. Никакой хорошей характеристики ему там сейчас не дадут, только дело сошьют за умысел.

Директор подошёл к столу, но вместо тяжёлой трубки городского телефона потянулся к неприметному аппарату внутренней связи.

— Вот что, Жериков, — негромко сказал Максим Сергеевич, удерживая палец на рычаге. — У нас в техникуме свой Первый отдел имеется, ты про него знаешь. Завтра утром Татаринову на ЗИП идти не нужно. Сейчас я выпишу ему официальное предписание «для уточнения документов по распределению», вроде как в техникум его вызвали. Приедет сюда, зайдет к нашему режимнику, Ивану Николаевичу. А отсюда его уже официально, по повестке, вызовут в Управление Комитета на Сталина. Без шума, как законопослушного комсомольца. Так для ЗИПа он останется чист, да и на Дубинке никто ничего не заподозрит. Все, дуй отсюда.

Вечером, когда Василий наконец вернулся со смены на ЗИПе, мы заперлись в его комнате. Парень был сам не свой. Когда я пересказал ему план Максима Сергеевича и упомянул повестку на улицу Сталина, Васька и вовсе побелел, вцепившись пальцами в край стола.

— В Комитет? — переспросил он, и в его голосе прорезался первобытный страх советского человека перед этим ведомством. — Меня же там в оборот возьмут! Начнут копать… Да они из меня признание в шпионаже выбьют!

— Заткнись ты, паникер, — осадил я его. — Хватит дрожать. Время бериевских троек прошло, сейчас пятьдесят пятый год. Попугают, конечно, для порядка — работа у них такая, нервы проверять. Придётся перетерпеть. Но Максим Сергеевич за тебя поручился перед своим человеком, так что бить никто не будет. Наоборот, ты им нужен живым и на свободе.

Я присел напротив него и продолжил:

— Слушай меня внимательно. В Комитете ты не должен просто мямлить и оправдываться. Ты должен сразу, с порога, предложить им дело. Скажи, что готов сделать обманку. Ты же химик! Твоя задача — предложить поймать Хлыща с поличным, когда он придёт к тебе на переговоры.

Василий сглотнул, обдумывая мои слова, но в глазах все равно плескалась тревога.

— Валь… А если на Дубинке пронюхают? Там же урки тертые. Хлыщ — не дурак, он может проверить, не хожу ли я хвостом. Если они заметят, что вокруг меня менты или чекисты трутся, они матери сразу перо под ребро засадят, даже разбираться не станут!

— Органы тоже не дураки, — возразил я, хотя сам прекрасно понимал, что риск огромен. — Никто за тобой толпу оперов водить не будет. Скорее всего, Комитет установит негласное наблюдение. Тихое. Твоя задача — вести себя как обычно. Бояться, сомневаться, торговаться с Хлыщом, когда встретишь его. Ты должен показать ему, что безумно боишься за мать. Это для них естественно. Если ты вдруг резко согласишься и принесешь нужное с улыбкой — Хлыщ сразу поймет, что это засада. А вот если поторгуешься, поплачешься в жилетку, выбьешь из него гарантии для тети Маши — он заглотит наживку.

— Господи, Валя… Был же нормальный техникум, распределение, ЗИП, институт вечерний… — простонал Татаринов.

— Завтра утром едешь в техникум к режимнику. — Прервал я его. — И помни: ты комсомолец, ты честный технолог, и правда на нашей стороне. Понял?

Васька покладисто кивнул. Весь день я был как на иголках, на вопросы Ивана отвечал, что мне нужно отчет о командировке готовить, в институт успею.

Василий вернулся только к вечеру. Когда он перешагнул порог комнаты, у меня отлегло от сердца — живой, пальцы целы. Но выглядел друг так, будто его три дня возили в кузове грузовика по разбитой грунтовке. Лицо серое, глаза шальные, а на воротнике рубашки — пятно от пота. Он молча прошёл к кровати, рухнул на неё прямо в пыльных ботинках и уставился в потолок.

— Ну? Живой? — я закрыл дверь и сел рядом. — На дыбу не сажали?

— Не паясничай, Хадыжа… — отозвался он, даже не повернув головы. — Меня там четыре часа мурыжили. Сначала этот, из техникума, Иван Николаевич, часа два бумаги писал, потом приехал хмурый такой капитан в штатском, посадил в «Победу» и повез на Сталина. В кабинет на третьем этаже…

— Что спрашивали? — прервал я его стенания.

— Всё! — Василий резко сел, и я увидел, как у него дрожат колени. — Про Дубинку, про Седого… Капитан этот, Морозов его фамилия, наизусть знает, кто у нас в районе дышал, а кто кашлял. Я ему про материн шантаж рассказал, про Хлыща, про кислоты и график дежурств… Он слушал, курил, в блокнот писал. А под конец говорит: «В обиду вас не дадим, Татаринов. Но и упускать Крюка из-за твоих мокрых штанов я не намерен».

Василий перевел дух:

— Они и твою фамилию знают, Валь. Морозов прямо сказал, что ты у них на хорошем счету после какого-то дела в пятьдесят третьем. И знаешь, что он велел передать?

— Ну, не томи.

— Он сказал, что я — паникер, и если Хлыщ на встрече увидит мои трясущиеся руки, то сразу всё поймет. Поэтому контролировать меня будешь ты. Морозов завтра ждет тебя в парке за драмтеатром в двенадцать дня.

Слова Васьки озадачили. Грехов у меня, как блох на бродячей собаке, и не дай бог чекистам узнать хотя бы о половине из них. Скорее всего, они просто подняли старые архивы и нашли в документах Самарина упоминание обо мне — из тех времен, когда заведующая аптекой покончила жизнь самоубийством. В дни похорон Сталина органам было явно не до мелкого комсомольца, а позже самого Самарина пустили под расстрел, подчищая бериевские хвосты. Видимо, папка осталась лежать на полке, и теперь капитан Морозов решил разыграть эту карту, чтобы показать, как много он знает.

Что ж, пусть думает, что держит меня на крючке. Сейчас меня волновала защита Васьки, потому на встречу я пошёл.

С Морозовым мы поговорили деловито, без лишних рассусоливаний. Вероятно через директора техникума он узнал, что за Ваську я встану горой, вот и пользовался этим. Составили план действий и разошлись.

Местом встречи в воскресенье Хлыщ назначил знакомый мне пустырь, где в пятьдесят втором я с Седым и Дедом Михеем пил мутный самогон.

Морозов из Комитета заранее наружку на Дубинку посылать не стал — чужаков местная шпана срисовала бы за три минуты. Вся надежда была на меня. Моя роль «живого хвоста» заключалась в том, чтобы просто быть рядом. Якобы трусливый Васька притащил на стрелку своего верного друга-студента ради моральной поддержки — эта картина укладывалась в психологию уркаганов безупречно. Хлыщ должен был увидеть именно то, что ожидал: испуганного пацана и его кореша, принесших добычу.

Осенние сумерки сгущались быстро, наползая со стороны Кубани холодным туманом. Васька, тащивший сумку с бутылями, то и дело спотыкался.

— Басурман, уйми дрожь, — не разжимая губ, негромко процедил я, глядя прямо перед собой.

— Не могу, Хадыжа… — так же тихо, сквозь зубы отозвался он. — Горло пересохло. Вдруг соврали в Комитете и мать уже порезали?

Чекисты обещали тайно вывезти тетю Машу с работы утром, под видом срочной путевки в ведомственный санаторий Горячего Ключа. Но проверить это мы не могли. Оставалось только верить Морозову на слово и играть до конца.

Наконец мы вышли к пустырю. Из темноты, со стороны полуразрушенной стены, вышли три фигуры. Васька шепнул, что Хлыщ тот, кто шёл впереди. Одет он был с претензией на воровской шик — длинное драповое пальто и лихо заломленная кепка. Двое парней за его спиной держали руки в карманах широких брюк, и у меня не было иллюзий по поводу того, что именно они там сжимают.

— Опачки, — Хлыщ остановился в пяти шагах от нас, смачно сплюнув под ноги. — Глядите-ка, Васятка-учёный пришёл. Да не один. Всё комсомолишь, сучонок?

— Привет, Хлыщ. Свои комсомольские дела я на заводе оставил. Сначала скажи: маму вы не тронули?

Хлыщ неприятно, по-змеиному осклабился, обнажая золотой зуб.

— Машка дома сидит, чай пьет, сыночка ждет. Если ты Васятка не сглупил и принес то, что Крюк просил, пальцем её никто не тронет. А вот если порожняк пригнали… — он сделал шаг к нам, и его спутники синхронно подались вперед. — То из Кубани вас двоих по весне выловят. Ну? Показывай товар, тех-х-хнолог…

Хлыщ вырвал сумку из Васькиных пальцев. Вынул одну из бутылок и что-то там попытался рассмотреть. Ну не идиот?

— Молодец, Васятка, можешь же, когда маму любишь, — Хлыщ аккуратно засунул бутыль обратно. — Свободны. Валите до хаты. Крюк проверит, если всё чики-пуки — живите спокойно. А если…

Договорить он не успел. За их спинами выросли крепкие фигуры. Всё произошло так быстро и бесшумно, что я успел только моргнуть.

Один из подручных Хлыща дернулся было назад, суя руку в карман брюк, но короткий, профессиональный удар под дых мгновенно согнул его пополам. Второй уркаган даже пикнуть не успел — его технично уложили лицом в грязь, заламывая руки за спину. Самого Хлыща двое оперативников прижали к полуразрушенной кирпичной стене так, что его щека вжалась в старую кладку, а кепка отлетела в сторону.

— Стоять, Комитет госбезопасности! Не рыпаться! — «представился» капитан Морозов, неспешно подходивший к нам.

Хлыщ, тяжело дыша и пытаясь повернуться, бешено зыркнул на Ваську, а потом на меня:

— Суки… Ментовские подстилки… Сдали пацанов… Крюк вас из-под земли достанет!

— Крюка твоего прямо сейчас на квартире на Верхней Дубинке берут, — спокойно, осадил его Морозов. — Так что не шуми, Хлыщ. Отработал ты свое на Кубани. Уводите.

Бандитов так же быстро и без лишней суеты уволокли в сторону дороги, где в темноте заурчали моторы спрятанных автомобилей. Минута — и на пустыре снова воцарилась тишина. Морозов подошел к нам. Достал из кармана пачку «Казбека», закурил.

— Ну что, студенты, — капитан выпустил струю дыма в туман. — Комсомол может спать спокойно. Ваша задача выполнена. Мать твоя, Татаринов, сейчас в санатории, завтра утром ей сообщат, что всё в порядке. На ЗИП характеристику тебе Максим Сергеевич подтвердит, работай честно. И язык за зубами держите оба. Про этот вечер забыли. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ капитан, — ответил я за двоих.

Морозов кивнул и последовал за своей группой.

Я повернулся к Ваське. Друг сидел прямо на каком-то бревне, обхватив голову руками. Его плечи больше не дрожали — он просто глубоко, с хрипом дышал, приходя в себя.

— Ну всё, Вася, — я похлопал его по спине. — Пошли домой. Завтра у тебя работа, а мне, слава богу, пора возвращаться в институт.

Медленно мы побрели прочь от пустыря.

* * *

*Концентрированные азотная и соляная кислоты в СССР были товарами строжайшего учета. Их нельзя было купить в хозяйственном магазине. Они поставлялись только на промышленные предприятия и в лаборатории по специальным фондам и накладным. В те годы на чёрном рынке ходило много «грязного» или ломаного золота (зубные коронки, награды, обломки дореволюционных украшений, технический лом). Бандитам нужно было превращать этот разношерстный хлам в чистое золото. Без «царской водки» (смеси азотной и соляной кислот) это сделать невозможно.