Часы в цеху показывали начало третьего ночи. Грохот вентиляторов не утихал ни на минуту, смешиваясь со свистом пара и тяжёлым гулом работающей мешалки. Савельев, сбросив пиджак и рубашку, оставшись в майке, лично стоял у вентиля подачи дистиллята. Лицо его блестело от пота.

— Ну что, Георгиевич*, манометр на нуле, воду погнали чистую, — крикнул он мне. — Загружаем акриламид?

— Загружайте, Семён Игнатьевич, — дал я отмашку. — Только инициатор вводите постепенно. Не вываливайте всю навеску сразу. Нам сейчас главное — не дать реакции рвануть.

Рабочие через широкую воронку начали загружать сырьё. Внутри реактора тяжело заворочались лопасти мешалки. Я не сводил глаз с термометра. Температура медленно поползла вверх: сорок, пятьдесят, шестьдесят…

— Пока держим, — предупредил я. — Охлаждение готово?

— Готово, — услышал я в ответ.

Ещё несколько градусов, и я дал команду на подачу охлаждающей воды в рубашку. Теперь оставалось только следить за температурой и не дать процессу уйти в разгон. Стрелка остановилась примерно на семидесяти градусах и некоторое время держалась почти неподвижно. Затем поползла обратно.

На этот раз тепло успевали отводить.

Через некоторое время аппаратчик сообщил, что масса начала заметно густеть. Мешалка всё ещё работала, но без прежнего натужного гула. Проверив температуру, я наконец дал команду готовить выгрузку.

Когда открыли нижний шибер, в подставленный стальной короб волной пошла густая, почти прозрачная масса, медленно оседая на дно.

— Мать твою… — выдохнул один из старых рабочих и осторожно ткнул массу пальцем в брезентовой рукавице. — Жидкое стекло. Не встало колом!

Савельев подбежал, зачерпнул немного геля, сжал в кулаке. Масса пружинила, но не расползалась между пальцами.

— Получилось… — пробормотал он. Потом посмотрел на меня. — Получилось, парень. На утреннюю сводку выходим.

Мне уже было всё равно, какая там будет сводка. За последние сутки я устал неимоверно. Наконец-то меня устроили на постой в заводском общежитии. Умывшись и сняв одежду, я рухнул на кровать. Суматошный получился денёк.

На следующий день с директором я встретился уже после обеда. Больше всего меня интересовало, как так получилось, что я, ещё не имея авторского свидетельства, практически сразу попал на промышленное производство гидрогеля?

— Авторское свидетельство? — переспросил Пал Палыч и весело расхохотался. — Твоя бумага сейчас небось где-нибудь по ведомственным инстанциям путешествует. Пока её там рассмотрят, пока эксперты разберутся, кто первый придумал и что именно ты там изобрёл, немало времени пройдёт. А производство ждать не будет.

— Как так? Почему вы тогда уже производство запустили? — продолжал я недоумевать. В моём представлении запуск чего-то нового небыстрый процесс.

— Вот тут-то и весь юмор! — хмыкнул директор. — Заявка — это одно, а служебная записка об испытаниях в Краснодаре — совсем другое. Наверх ушли сведения, что состав работает и способен удерживать в почве огромное количество воды. А стране сейчас нужен хлеб. После решений по освоению Целины сверху требуют конкретного результата.

Пал Палыч затянулся папиросой и продолжил рассказывать. Оказывается в Министерстве сельского хозяйства заинтересовались результатами испытаний, сведения попали дальше, по линии Госплана и Минхимпрома. Кто именно первым распорядился попробовать поставить полимер на производство, он не знал, но после этого на завод пришла телеграмма с заданием освоить выпуск и выдать первую промышленную партию к началу осенних сельскохозяйственных работ. Сроки, по его словам, поставили такие, что даже читать их было смешно.

— Нам прислали описание твоей технологии и результаты испытаний. Несколько листов. По ним наши технологи должны были сообразить, как получить промышленную варку. А это, между прочим, непросто. В лаборатории ты спокойно следишь за температурой, добавляешь реагенты небольшими порциями, можешь остановиться и всё проверить. Здесь аппарат размером с комнату, тепло отводить надо совсем иначе, сырьё приходит партиями, вода имеет свой характер. Вот и получили то, что ты ночью видел.

Он ткнул пальцем в папку с производственными записями.

— Первая варка кое-как прошла, но качество гуляло. Вторая прошла хуже, аппарат еле отмыли. После этого я и потребовал разработчика. Сказал начальству прямо: хотите промышленный продукт — дайте человека, который его придумал и знает, каким он должен получаться. Вот тебя и прислали.

Теперь всё становилось понятно. Меня вытащили сюда не благодаря авторскому свидетельству и даже не потому, что кто-то решил обойти бюрократию. Просто производство уже запустили по результатам испытаний, а когда на практике выяснилось, что лабораторная технология не превращается в заводскую, потребовался человек, который эту технологию знал.

— Так что никто здесь не ждёт твоей бумажки, — подытожил Пал Палыч. — Документы идут своим чередом, а нам полимер нужен сейчас.

Он затушил окурок в массивной чугунной пепельнице и посмотрел на меня с усмешкой.

— Пошли в цех, товарищ главный разработчик без диплома и свидетельства. Савельев должен был закончить сушку.

Готовые лотки с гелем мы осмотрели вместе. После сушки влажный гидрогель превратился в лёгкую ломкую крошку. Цвет получился не идеально белым, а слегка кремоватым. Я взял небольшую щепотку и бросил в стакан с водой.

Сухие крупинки почти сразу начали разбухать, постепенно забирая воду. Масса становилась всё более объёмной, а свободной воды на дне оставалось всё меньше. Получилось идеально!

— Эк… — крякнул директор. Радости на его лице уже не было. — Сварить-то мы сварили, Жериков. Молодцы. Савельеву и рабочим премию выпишу. А дальше что? Как мы это до Целины повезём?

Тут и до меня дошёл весь масштаб проблемы! В моей прошлой жизни сухой полимер фасовали в плотные полиэтиленовые мешки, герметично закрывали — и можно было хоть через полстраны везти. Здесь с тарой было гораздо сложнее: подходящей плёнки и промышленной упаковки в нужном количестве просто так не достать.

— Министерство выделило под это дело обычные рогожные и брезентовые кули, — продолжил директор, пнув стоящий в углу пустой мешок. — Но твой чертов порошок, пока в эшелоне через пол-страны едет, влагу наберёт. Туман, дожди, ночная роса, да просто сырой воздух. И приедут в Актюбинск не мешки с сухим продуктом, а здоровенные комья разбухшего полимера. Потом действительно ломами из вагонов вырубать придётся. Есть идеи, изобретатель?

Я лихорадочно соображал. Обычная бумага промокнет. Брезент сам по себе от воды не спасёт. Нужна многослойная тара с водостойким барьером. В пятьдесят пятом году выбор материалов был совсем не тот, к которому я привык в прошлой жизни. Но здесь, в Грозном, под рукой имелось то, чего не было у большинства заводов, — нефть и продукты её переработки.

— Пал Палыч, а во что у вас упаковывают химикаты, которым влага противопоказана?

— В крафт-мешки, — удивлённо ответил он. — Четырёхслойная бумага повышенной прочности. Но она от прямого дождя все равно размокнет.

— А если сделать мешок пятислойным, и один из внутренних слоёв пропитать лёгким нефтяным гудроном или битумом? Получится битумированная бумага. Она воду не пропускает вообще, а стоит копейки, у вас этого гудрона на НПЗ за забором — залейся! Делаем внутренний слой гудронированным, а внешние — обычный суровый крафт. Мешки зашивать наглухо машинным способом, а шов промазывать мастикой.

Директор и Савельев переглянулись. В глазах Пал Палыча снова загорелся тот самый азартный огонек крупного советского хозяйственника.

— Битумированный крафт… — медленно повторил директор. — Спец-тара. Хм. На бумажной фабрике в Астрахани у меня кум директором, рулоны крафта мы у него перехватим. А гудрон наш, грозненский. Савельев! Бери Жерикова, дуйте в лабораторию ПТО. Надо составить рецептуру пропитки, чтобы бумага на жаре не слипалась, а на кочках в эшелоне не трескалась.

Директор повернулся ко мне и оскалился:

— Ну что, Валентин Георгиевич. Хотел первого сентября в институт вернуться? Придётся тебе в КИПП телеграмму отбить. Оформим тебе министерское продление командировки. Пока мы эту тару не испытаем, пока первые десять эшелонов в Актюбинск не уйдут — я тебя отсюда не выпущу. Будешь ставить промежуточные опыты: проверим гель на слеживаемость, проверим разные фракции. Поздравляю с началом трудовой деятельности, товарищ Жериков!

Три недели пролетели быстро. Из технологического цеха я практически не вылезал, буквально переселившись в заводскую лабораторию.

Мы сидели в кабинете Савельева. Сам Семён Игнатьевич лениво щёлкал костяшками массивных деревянных счёт. Рядом хмуро листал производственные журналы Аркадий Васильевич, главный технолог.

— Так, давайте сводить баланс, — Савельев посмотрел на меня. — С учётом новой схемы очистки воды и бесперебойной подачи сырья наш третий цех за три недели выдал рекордные триста тонн сухого гидрогеля. Пятислойные мешки с влагостойкой прослойкой держат мёртво, влага внутрь не идёт. Первый эшелон уже разгружают в Актюбинской области.

— Триста тонн за три недели — это подвиг для нашего завода, — Аркадий Васильевич устало потёр переносицу. — Но давайте снимем розовые очки, товарищи. Нам сверху спустили директиву — обеспечить Целину. А что такое Целина? Это десятки миллионов гектаров! Савельев, посчитай норму внесения. Если полимер действительно должен заметно помогать удерживать влагу в сухой степи, расход даже в несколько килограммов на гектар уже даст огромные объёмы. Триста тонн — это всего на десятки тысяч гектаров. Капля в море! Тьфу! Да там тракторные бригады за один день больше распахивают. Чтобы закрыть хотя бы одну область, наш завод должен работать десятилетиями без перерыва.

Я же смотрел на разложенные на столе калькуляции себестоимости. Цифры выглядели безжалостно.

— Дело даже не в объёмах, Аркадий Васильевич, — ткнул я в отчёт. — Посмотрите на цену. Себестоимость одной тонны нашего гидрогеля с учётом специальной тары выходит золотой. На Целине выращивают пшеницу. Дешёвое, массовое зерно. Если мы заложим стоимость нашего полимера в гектар целинной пашни, то даже при заметной прибавке к урожаю экономика может просто не сойтись. Плановое ведомство в Москве через год опомнится, посчитает затраты и решит, что овчинка выделки не стоит. А вместе с ней прикроют и производство.

Савельев нахмурился.

— И что ты предлагаешь, Георгиевич? Сказать Хрущёву, что его затея — пустышка? Нас за такие разговоры… сам понимаешь.

Отвечать я не спешил. В памяти всплыли картины из моей прошлой реальности, из двадцать первого века. Там гидрогель никто не сыпал миллионами тонн на поля — это действительно было бы безумно дорого.

— Сказать нужно другое, — наконец произнёс я. — Наш полимер может оказаться очень полезным, но использовать его на бескрайних полях под хлеб — это как микроскопом гвозди забивать. Гидрогель нужно перенаправить туда, где его применение действительно может окупиться. На дорогие, высокодоходные культуры: сады, виноградники, хлопчатник в Средней Азии. Там каждый центнер на счету, а полив стоит огромных денег.

Савельев с технологом не перебивали, продолжая слушать.

— Для самой Целины у нашего геля должна быть другая, куда более важная миссия. Семён Игнатьевич, вы же сводки из Казахстана читаете? Какая там сейчас главная беда, кроме засухи? Ветра! Ветер гуляет по степи, поднимает тучи пыли и сносит верхний, плодородный слой почвы. Эрозия! А почему? Да потому что деревьев нет на тысячи километров. Сталинский план преобразования природы с его лесополосами до многих целинных районов ещё просто не дошёл. Степь без защиты — беда для урожая.

Я сделал паузу и продолжил:

— Вот здесь гидрогель может пригодиться совсем по-другому. Не сыпать его тоннами на всё поле, а использовать там, где он поможет лесополосам прижиться. Молодому саженцу в первые годы нужна вода, а в сухой степи именно с водой главная проблема. Если полимер сможет удержать влагу возле корней и пережить хотя бы несколько засушливых периодов, мы получим не просто удобную технологическую игрушку, а способ ускорить создание защитных полос. А уже лесополосы будут работать на миллионах гектаров.

— И как тут поможет твой гель? — заинтересовался Аркадий Васильевич.

— Напрямую! Посадить лесополосу в сухой казахской степи — адский труд, приживаемость саженцев там от силы десять-пятнадцать процентов. Они засыхают раньше, чем успевают пустить корни. Но если при высадке под корень каждого саженца закладывать всего по двести граммов нашего гидрогеля, смешанного с калийными удобрениями, шансы на приживаемость резко вырастут. Дерево легче перенесёт засуху и летний зной. Мы сможем за несколько лет вырастить мощные лесополосы, которые остановят суховеи, будут задерживать снег на полях и спасут Целину от превращения в пустыню. В моём… в общем, есть такой мировой опыт озеленения пустынь! Зелёный щит для степи — вот куда надо бить. На это Минфин деньги даст, потому что лесополоса сажается один раз на сто лет, а поле пашется каждый год.

Главный технолог перевёл взгляд на Савельева.

— Слышь, Игнатьич, — произнёс пожилой химик. — А ведь парень-то чертовски прав. Стратегически мыслит. Одно дело — сыпать дорогую химию под трактор, и совсем другое — закладывать основу под лесопосадки.

Савельев решительно придвинул к себе чистый лист бумаги и взял перьевую ручку.

— Так, Георгиевич. Садись рядом. Давай составлять докладную записку на имя Пал Палыча, а он уже на министра выйдет. Будем обосновывать применение гидрогеля специально для лесомелиорации. Пиши: «Ввиду высокой стоимости акриловых полимеров предлагается изменить тактику внедрения…»

И раз уж мы решили переориентировать использование геля, я подал очередную идею — закладывать сразу в него удобрения. Идею поддержали, Пал Палыч согласился, что дело нужное. Так хотя бы можно было оправдать высокую стоимость. Вот только наработанных технологий не имелось, и всё пришлось начинать с нуля.

И снова мы засели в лаборатории завода, делая пробы и отсекая варианты.

— Так, Валентин Георгиевич, голубчик, побереги пальцы, — Аркадий Васильевич аккуратно перехватил у меня стеклянную палочку. — Фосфат калия — штука капризная. Если мы просто бахнем его в готовый акриловый гель, ещё неизвестно, что получим. Высокая концентрация соли может изменить набухание полимера, гель начнёт отдавать воду, а вместо нормальной массы получим жёсткий ком. И пиши пропало.

Аркадий Васильевич был химиком старой школы, из тех, кто определял чистоту осадка на глаз и по звуку закипающей пробирки. За эти недели мы с ним успели много поспорить, но сейчас работали как один слаженный механизм.

— Не будем мы вводить соли в готовый полимер, — я пододвинул ближе штатив с мерными цилиндрами. — Давайте вводить фосфорную кислоту и раствор калийной соли ещё на стадии приготовления реакционной смеси, до начала полимеризации. Тогда соль окажется равномерно распределена в формирующейся полимерной сетке. Получится не просто губка для воды, а своеобразное депо для питания корней.

Технолог задумался.

— То есть саженец будет получать воду, а калий и фосфаты постепенно станут выходить из геля в почву?

— Именно, — кивнул я. — Только не сразу всё содержимое. По мере набухания часть солей будет переходить в окружающую почву. А если правильно подобрать концентрацию, дождь не смоет их моментально, как это происходит с обычной растворённой подкормкой.

— Дерзко, — пробормотал Аркадий Васильевич, но в его глазах уже загорелся чистый исследовательский азарт. — Очень дерзко! Ладно, давай пробовать. Включай плитку. Будем готовить следующий образец.

Несколько раз наши образцы превращались то в мутную жидкую жижу, то в серый хрупкий известняк, который с треском лопался при высыхании. Ближе к полуночи мы подошли к одиннадцатому образцу.

В химическом стакане остывала свежая варка. На этот раз масса не помутнела. Она была упругой, слегка желтоватой от калийных солей, но абсолютно однородной.

— Ну-ка, — отодвинул меня технолог.

Я взял пипетку и капнул на полученный образец дистиллированной воды. Полимер не отторг её. Напротив, он начал жадно, на глазах всасывать влагу, разбухая прямо в стакане и превращаясь в плотный, тяжёлый прозрачный студень, внутри которого были равномерно распределены драгоценные для растений элементы.

Аркадий Васильевич осторожно достал кусочек пинцетом, положил на предметное стекло и поднёс к свету.

— Голуба моя… — тихо, с придыханием произнёс старый химик. — Да это же не просто гидрогель. Это… это совсем другая штука. Ты понимаешь, что мы сейчас сделали? Полимер держит воду и одновременно служит носителем питательных солей. Если правильно подобрать состав, лесополосы в Казахстане действительно могут приживаться лучше!

Он повернулся ко мне, схватил за ладонь и крепко её потряс.

— Жериков, чертяка ты! Завтра же оформляем заявку на нас двоих на авторское свидетельство! Напишем: «Способ получения селективно-наполненных полимерных гидрогелей». Пал Палыч эту бумагу лично протолкнёт куда надо!

Я лишь устало улыбнулся, глядя на разбухший гель. Вымотался я за это время сильно. Хорошо, что хоть с голоду умереть мне не давали. Как командированному по срочному министерскому заданию, Пал Палыч распорядился выписать мне талоны в заводскую столовую для инженерно-технических работников. Вдобавок мне полагались командировочные — целых двадцать шесть рублей в сутки.

Павел Павлович, безусловно, ждал результат с нетерпением. Увидев наши с технологом довольные лица, сам радоваться не спешил. Напротив, нарочито нахмурился.

— Мне Савельев доложил, что вы третьи сутки из лабы не вылазите и жжёте казённый спирт.

— Пал Палыч, чёрт с ним, со спиртом! Вы на это посмотрите! — старый технолог выставил на стол тяжёлый стеклянный стакан с нашим образцом.

— Калий-фосфорная модификация гидрогеля, — взял я слово. — Теперь эта штука не просто держит воду. Мы распределили питательные соли прямо внутри полимерной сетки. При высадке лесополос саженец получит такую порцию под корень. По мере набухания полимера вода будет переносить часть растворённых солей в почву, и они окажутся рядом с корнями, а не сразу уйдут глубже. Насколько долго это будет работать, ещё предстоит проверить, но рассчитывать на постепенную отдачу в течение нескольких месяцев вполне можно.

— Нескольких месяцев? — с недоверием переспросил Пал Палыч. — И что, дерево гарантированно приживётся в сухой степи?

— Гарантировать пока нельзя. Но шансы должны стать выше.

Директор помолчал, снова посмотрел на стакан, а потом нахмурился ещё сильнее.

— Даже двести граммов на лунку в масштабах миллионов саженцев — это колоссальный объём ручного труда для целинников! Это же надо под каждое деревце норму отмерить, засыпать, с землёй перемешать… Трактористы в степи нас проклянут. У них аврал, штурм, им некогда с аптекарскими весами у каждой ямки стоять.

Я посмотрел на стакан с разбухшим полимером и вдруг понял, что директор опять ухватил самую неприятную сторону нашей замечательной идеи. Если хотим лесополосы, придётся придумать не только хороший гидрогель, но и способ его быстро и дёшево вносить.

Аркадий Васильевич согласно закивал, помрачнев:

— Тут ты, Павел Павлович, прав, голубчик. Наша пролетарская реальность такова, что в поле твою крошку просто бахнут ведром в одну лунку, а про остальные десять забудут. Человеческий фактор.

Хмыкнув, я подождал, пока они закончат обсуждение. Этот козырь я приберёг напоследок.

— Нам и не нужно ничего сыпать в лунки, Павел Павлович. И весы в поле не нужны. Прямо на месте, у кромки поля, целинники разведут его в обычных бочках с водой. Получится густая, сметанообразная гидрогелевая болтушка. Перед тем как воткнуть саженец в землю, рабочий берёт пучок саженцев и просто окунает их корни в эту бочку. Буквально на секунду! Гель налипнет на корни плотным влажным слоем. Всё! Дерево вынимают — корни уже в защитной влажной оболочке, с питательными веществами. Его сажают в сухую землю, а гель помогает корням не пересохнуть во время посадки и в первые недели зноя. Расход полимера при этом можно будет резко сократить — с сотен граммов до нескольких десятков граммов на одно дерево. А если подобрать концентрацию правильно, одной бочки хватит на очень большое количество саженцев.

— Обмакивать корни… — пробормотал себе под нос старый технолог. — Болтушка… Господи, да это же действительно снимает главную проблему! Никаких весов у каждой лунки, никакой возни с дозировкой. Полимер сразу оказывается там, где нужен. А если ещё и питательные соли из него действительно будут постепенно переходить в почву, получается совсем неплохая система.

Пал Палыч медленно поднялся со своего кресла. Его лицо, ещё минуту назад хмурое, теперь буквально светилось.

— Ну, Жериков… Ну, Георгиевич… — директор хищно и победно оскалился. — Вот теперь экономика начинает выглядеть совсем по-другому. За такое предложение нас в Госплане, глядишь, не пошлют подальше, а хотя бы выслушают.

Он снова сел за стол, быстро написал несколько строк на листе бумаги, а после снял трубку правительственного телефона-коммутатора:

— Барышня! Дайте мне спецсвязь. Телеграф Минхимпрома. Срочную, на имя министра Тихомирова. Копию — в Госплан СССР, Сабурову.

Директор дождался, пока на том конце установят связь, и заговорил громко, чеканя каждое слово:

— «МОСКВА. МИНХИМПРОМ. ТИХОМИРОВУ. НАШИМ ЗАВОДОМ СОВМЕСТНО С РАЗРАБОТЧИКОМ ЖЕРИКОВЫМ ПОЛУЧЕН МОДИФИЦИРОВАННЫЙ КАЛИЙ-ФОСФОРНЫЙ ГИДРОГЕЛЬ. ПРЕДЛАГАЕМ ИСПЫТАТЬ СПОСОБ ПРИМЕНЕНИЯ ПОЛИМЕРА ДЛЯ ЛЕСОМЕЛИОРАЦИИ ПУТЁМ ОБРАБОТКИ КОРНЕЙ САЖЕНЦЕВ ПЕРЕД ВЫСАДКОЙ. СПОСОБ ПОЗВОЛЯЕТ ЗНАЧИТЕЛЬНО СОКРАТИТЬ РАСХОД ПОЛИМЕРА И УПРОСТИТЬ МЕХАНИЗАЦИЮ ВНЕСЕНИЯ. ПРОСИМ РАЗРЕШИТЬ ПРОВЕДЕНИЕ ПОЛЕВЫХ ИСПЫТАНИЙ. ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЭФФЕКТ БУДЕТ ОПРЕДЕЛЁН ПО РЕЗУЛЬТАТАМ ИСПЫТАНИЙ. ДИРЕКТОР ЗАВОДА ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ ВАСИЛЬЕВ».

Он бросил трубку на рычаг, тяжело выдохнул и подмигнул мне:

— Ну всё, Валентин Георгиевич. Мосты сожжены. Телеграмма ушла на самый верх. Теперь, если твои дубки в Казахстане засохнут — пилить нам с тобой настоящие дубы где-нибудь под Магаданом.

* * *

*Отец Валентина — Юрий, но у белорусов Георгий и Юрий одно имя. Потому у меня в тексте Валентин Георгиевич.