Какой ажиотаж стоял во ВГИКе в день первого прослушивания — словами не передать! Насколько мне помнилось, конкурс здесь мог достигать ста пятидесяти — двухсот человек на одно место. Поступающих, конечно, разделили на группы, но в коридоре всё равно царило настоящее столпотворение. Какие-то дежурные старшекурсники безуспешно пытались утихомирить эту толпу:

— Тише, товарищи, идёт экзамен!

Да какое там! Коридор напоминал растревоженный улей. Сотни юношей и девушек в ожидании своей очереди судорожно шептали стихи, спорили, нервно смеялись и даже плакали.

Возле одной из таких рыдающих девиц собралась небольшая группа абитуриентов. Все с жадностью слушали её всхлипывания о том, что ей буквально слова не дали сказать. Она только начала читать, как её безжалостно прервали:

— Спасибо, достаточно. Следующий!

Понятия не имею, с какой интонацией она декламировала, но я сообразил, что выдавать максимум эмоций перед комиссией нужно с первой же секунды.

— Слышишь, Борька? Там конвейер, — сообщил я ему. — Не смей раскачиваться, долго входить в образ. Заходишь — и сразу бери их за глотку. Нахрапом, с первой секунды выдавай всю мощь, чтоб они проснулись и карандаши из рук выронили!

Фамилия «Белов» в списке была одной из первых, и Борису долго ждать не пришлось. Вскоре его вызвали. Подмигнув другу и вскинув руку в приветствии «Рот фронт!», я пропустил его в аудиторию.

Прижавшись спиной к стене рядом со створкой двери, я пытался расслышать хоть что-то. Очень удачно по коридору снова прошлись дежурные: пошикав на толпу, они обеспечили пару минут относительной тишины.

Честное слово, глядя на всех этих ребят — таких разных, надеющихся, бледных от волнения, — я почувствовал в груди лёгкий укол зависти. В техникум с золотой медалью я поступил без экзаменов, теперь и в институт без них прошёл. Никакой романтики, никакого преодоления себя!

Мои мысли прервал звучный голос Бориса.

— Волк ночью, думая залезть в овчарню, попал на псарню!..

Толпа абитуриентов на секунду онемела, уставившись на закрытую дверь. Борька вложил в эти слова столько артистической силы, что его отчётливо услышали даже в коридоре.

Усмехнувшись, я признал, что мой совет друг понял буквально, и продолжил ждать его. Пробыл он, кстати, гораздо дольше двух-трёх минут, выделяемых на обычного абитуриента.

Дверь аудитории наконец распахнулась, и Борис буквально вывалился в коридор. Его синяя летняя куртка-«москвичка» на молнии, которую так долго и тщательно подбирали для создания правильного образа, была расстёгнута, а на лбу блестели крупные капли пота. Вид у него был ошарашенный.

Ухватив друга за плечо, увлёк его за собой прочь из этого душного коридора, подальше от завистливых взглядов.

— Ну что? Чего они тебя там мариновали? — нетерпеливо спросил я.

Борис с трудом сглотнул и, привалившись к подоконнику, тихо выдохнул:

— Валёк… Ты не поверишь. Я только басню закончил, а тут сам Бибиков! — Он посмотрел в документы и спрашивает: «Белов, а „Идёт солдат по городу“ — ваша песня?»

Борька вытер лоб рукавом.

— Они про Крылова своего забыли сразу. Заставили петь! Пианистка как по клавишам ударила, я «Солдата» выдал. Бибиков сидел, карандашом по столу в такт стучал, улыбался. Сказали, что на второй тур я прошёл.

Слушая сбивчивую, восторженную речь друга, я почувствовал, как с души отлегло.

Выбравшись на свежий воздух в сквер возле института, я протянул ему бутылку воды и стал снова слушать, как он выступал перед комиссией. А после ещё четыре раза. Белова переполняли эмоции.

Первый рубеж Борис взял, но это было лишь начало. Он, безусловно, молодец. Или это я молодец, что так его замотивировал? Борька уже и дом купил, поскольку был уверен в поступлении. Да и готовился он основательно.

На первом туре комиссия косой прошлась по большей части поступающих, но на второй тур всё же пришло несколько сотен человек, и все они были зубастыми, готовыми грызть землю ради места на курсе. Лично я волновался, но Борису демонстрировал полную уверенность и спокойствие. Позволил себе немного эмоций лишь тогда, когда за Борисом закрылась дверь в аудиторию.

Снова он пробыл внутри не менее двадцати минут. Наконец дверь открылась. Борис вышел из неё с сияющими глазами.

Ну, всё понятно. На третий тур его допустили.

— Ну колись, — улыбнулся я. — Как всё прошло? Не томи.

— Валёк, это не тур, это чистая бойня! — выдохнул Борис. — Захожу. Думал, раз на первом этапе «Солдата» пели, сегодня поблажка будет. Чёрта с два! Бибиков сидит суровый, Ромм рядом — смотрят на меня, как рентгеном просвечивают. Никаких улыбок. Ну, встал я посередине, выдохнул, вспомнил, как ты меня вчера гонял по Шолохову, и выдал. Включил баритон на полную силу, на самом острие нерва. Читал: «Выкусите, гады! Патронов у меня много, на всех хватит!»

Борис продемонстрировал мне своё умение.

— Валёк, дочитал до финала, дух перевёл, жду. Думаю, ну всё, отпустят. А Бибиков поверх очков смотрит и говорит так въедливо: «Хорошо, Белов. Сила и стать в вас есть, а теперь проверим вашу веру. Представьте, что вы — тот же Давыдов, но вас ранили в плечо. Рука плетью висит. Вам нужно одной левой и зубами перевязать рану куском рубахи. Время — минута. Начали!»

Борис нервно хохотнул, подёргивая левым плечом.

— Пришлось крутиться как уж на сковородке. И зубами этот воображаемый лоскут рвать, и телом прикрываться, будто отстреливаюсь от кулаков. Извёлся весь, взмок как мышь. Зубы сжал, а сам эту марлю воображаемую кручу… Кончилась минута, Бибиков молчит. Потом кивнул так сдержанно: «Свободны, Белов. Координация в норме. Завтра на третий тур, к преподавателям пластики и хореографии».

Слушая восторженный монолог друга, мнеоставалось только с облегчением похлопать его по плечу. Главное было сделано. С пластикой у Бориса проблем возникнуть не должно, главное — не забыть с ним утром разминку устроить.

До вступительных экзаменов Бориса допустили. Первым шло сочинение, затем литература устно и последней — история СССР. Представляю, как обидно тем, кто прошёл прослушивание, но срезался на той же истории. К счастью, с Борисом такого не произошло. Он очень основательно готовился к каждому экзамену, а я за этим бдительно следил, взяв на себя все домашние дела и обеспечивая друга питанием.

Пока Борька сидел над учебниками, я и на рынки смотался, и по московским магазинам побегал. Прикупил ему посуды, которой не хватало. Бывший хозяин дома много чего вывез, почти всю мебель, кухонную утварь, тарелки и столовые приборы забрал подчистую. Мы с Борисом в первый вечер кильку из банки хлебом вымакивали, поскольку ни ложек, ни вилок не нашли.

Заодно присмотрел Борису холодильник. В Москве такие уже продавались, правда, за новым «ЗИС-Москва» очередь была немалая. Пришлось покрутиться, договориться о доставке и отдельно заплатить грузчикам. Аппарат оказался таким тяжёлым, что четыре мужика еле затащили его в дом. Зато теперь у Борьки был настоящий холодильник, а не таз с холодной водой, что сильно облегчит ему жизнь.

Бабушке такой холодильник тоже не помешал бы. Увы, в Краснодаре их достать было совершенно нереально.

Весь июль я считай «Золушкой» работал. Что-то отмывал, что-то подкрашивал, обновляя. Прикиньте, сам все старые шторы перестирал!

Борька, выходя утром к завтраку, только обалдевал.

— Ну раз в доме имеется столовая, то в ней и положено вкушать пищу. Зря я, что ли, сервиз на двенадцать персон купил?

Борька выдал мне на хозяйство три тысячи сразу, как только я перечислил, чего в доме не хватает, вот я и обеспечивал его. Ничего, пусть пока побарствует, скоро всё равно уеду.

Как оказалось, в августе мне делать здесь было нечего. Весь месяц Борис проведёт в кирзовых сапогах и штормовке, таская мешки с картошкой и весело распевая под гитару у костра в деревенском бараке. К моему удивлению, всю эту «творческую интеллигенцию», всех будущих известных режиссёров и артистов посылали в колхоз. Причём сразу после поступления, в августе.

Узнав о такой раскладке, я помчался покупать билет на поезд до Краснодара. В самый пик отпусков это было сделать не так-то просто, но мне удалось урвать один билет на плацкарт.

Впрочем, так даже лучше получилось. Ваську проконтролировать с экзаменами не помешает. Медведь уже телеграфировал, что поступил и поехал к своей родне в Хадыженск. А Василию ещё только предстоит сдавать вступительные экзамены.

Лето у меня получилось неоднозначное. То сам экзамены сдавал, то за друзей переживал и контролировал. Хотелось бы на море и отдохнуть от этой круговерти. Собственно, я почему и задумал машину купить — чтобы была возможность сорваться с места и поехать дикарём на курорт.

К слову, в Краснодаре приобрести машину очень сложно. Всё, что поступает, сразу как-то там распределяется по директорам и замам различных предприятий. Есть вариант взять с рук, но цену за неё ломят баснословную. Зато в Москве, даже с рук, приобрести машину обойдётся намного дешевле. Я специально всё разузнал.

И вот что обидно: свои деньги у меня имелись, почти двенадцать тысяч ещё осталось, но потратить их в открытую я не мог.

У мамы на книжке лежали пять тысяч. Можно было ей сказать, что я чуток насобирал и купил где-то за пять-шесть тысяч автомобиль в Москве — она это никак не проверит. Но вот беда: мама покупать машину уже не жаждала.

Мол, зачем? Да и куда на ней ездить? Лучше оставить деньги — вдруг Павлу понадобятся. Пришлось тему личного автотранспорта отложить на потом. Всё равно мне этим летом, действительно, ездить не с кем.

Потому после возвращения в Краснодар занимался домашними делами, помогая бабушке по хозяйству и гоняя Патьку от курчат. Повадился этот охламон в курятник лазить. Пару цыплят ещё маленьким придушил. Получил от бабушки нагоняй, но интерес к курятнику так и не потерял.

Совсем уж откровенно я не бездельничал. Через Зою Леопольдовну достал специальную литературу по химии. Наверняка в институте и учебников, и монографий гораздо больше, но доступа к ним у меня пока не было, так что довольствовался тем, что удалось достать.

В общем, сижу я весь такой себе расслабленный, книжки читаю, радуюсь Васькиному поступлению на вечернее отделение КИПП, и тут мне почтальон приносит бланк. Не повестка и не открытка, а официальное извещение. Одним словом — срочный вызов в деканат технологического факультета. У меня аж сердце ёкнуло.

По возвращении из Москвы я списки на стенде посмотрел, увидел фамилию «Жериков В. Г.» среди зачисленных на первый курс, почитал на вывеске, что общий сбор первокурсников назначен на первое сентября, и успокоился. Думал, до осени свободен. И вдруг — «явиться немедленно».

Помчался, конечно, сломя голову.

В последних числах августа в главном корпусе института было оживлённо. Строители наводили марафет перед учебным годом, а электрики таскали деревянные стремянки, проверяя плафоны. У кабинета декана так вообще толпилась целая очередь: целевики с производства, запутавшиеся с общежитием иногородние, чьи-то родители. Пришлось почти час просидеть, изнывая от жары и нервного ожидания, пока секретарь наконец не позвала меня.

Декан факультета, Пётр Иванович Кудинов не стал ходить вокруг да около. Он сразу выложил на стол отстуканную на телетайпе ленту:

«МОСКВА МИНХИМПРОМ СРОЧНО ТЕЛЕГРАММА ВЫСШАЯ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ…»

— Ну что, товарищ Жериков, — Кудинов с неподдельным интересом разглядывал меня. — Не успели мы издать приказ о зачислении, как на вас уже спецзаказ из министерства. Как вы это объясните?

— Ну… — начал я, собираясь с мыслями. — Комиссия из вашего института приезжала в декабре прошлого года. Я продемонстрировал им свой гидрогель. Председатель протокол подписывал, материалы для заявки на авторское свидетельство оформляли. Насколько я знаю, всё ушло дальше по ведомственной линии.

Брови декана медленно поползли вверх.

— Декабрьская комиссия?.. — переспросил он, о чём-то задумавшись. — Тогда понятно, отчего я не был в курсе. Проверяли вашу разработку при моём предшественнике.

Декан откинулся на спинку кресла и рассмеялся, качая головой.

— Ну и дела… А в Грозном-то уверены, что к ним отправится как минимум старший научный сотрудник! Мне из главка кричат: «Кудинов, не зажимайте кадры! Грозненский химический завод получает срочное задание по освоению нового материала для сельского хозяйства, а установка стоит! Срочно шлите автора технологии!» Я им отвечаю, что у меня на факультете таких закрытых тем нет. Обыскал все кафедры, поднял профессуру, доцентов растряс… А автор, оказывается, первокурсник!

Он резко посерьёзнел, придвинул к себе бланки и подписал верхний лист.

— Ладно, Жериков. Разбираться, как вы обошли классическую полимеризацию, я буду, когда вернётесь. А сейчас — время военное, хоть и мирное. Получите в секретной части командировочное удостоверение, предписание и проездные документы до Грозного. Поедете спасать союзное производство, товарищ изобретатель. Вылет завтра из Пашковского. Полномочия у вас министерские, но шкуру, если провалитесь, снимут в Грозном настоящую, рабочую. Готовы?

— Готов, — подтвердил я. Как будто у меня был выбор?

Оказалось, пока моя декабрьская заявка на авторское свидетельство неторопливо пробиралась по ведомственным инстанциям, Грозненский химический завод уже получил директиву сверху. Вся страна жила лозунгами об освоении Целины, и партийное руководство уцепилось за проект «влагоудерживающего полимера» как за возможное средство повысить урожайность на засушливых землях. Но на заводе технологию знали только на бумаге. Грозненцы через министерство надавили на Краснодарский крайком с требованием прислать им разработчика.

И теперь я, вместо того чтобы в сентябре вместе со всем «колхозом» первокурсников КИПП отправиться на уборку урожая, получил на руки командировочное удостоверение, предписание и проездные документы до Грозного.

Студент первого курса Валентин Жериков, ещё не видевший ни одной лекции, отправлялся спасать союзное производство!

Как вам такое⁈

Дома я на ходу, пока закипал чайник, сбивчиво обрисовал маме и бабушке ситуацию. В детали вдаваться не стал — честно выложил, что дело государственной важности, связано с «секретами химии» и Целиной. Бабушка только всплеснула руками и принялась собирать вещи. Зато мама стала задумчивой.

Она так была против моей учёбы в техникуме, настаивая на поступлении в институт, и тут вдруг выясняется, что в техникумах тоже неплохо учат. Настолько неплохо, что меня вон куда-то отправляют с секретным заданием.

Грозный встретил меня жарой и характерным запахом сырой нефти и пережжённого мазута. Этот запах мгновенно вернул меня на тринадцать лет назад, в сорок второй, когда мы жили в станице Ассиновской, что совсем неподалёку. В памяти намертво отпечатались те страшные осенние ночи, когда немцы засыпали Грозный зажигательными бомбами. Каждую ночь горизонт занимался жутким, багровым заревом.

— Жериков? Валентин Георгиевич? — резкий голос выдернул меня из воспоминаний.

Передо мной стоял невысокий, жилистый мужчина лет пятидесяти в помятом парусиновом пиджаке. Из-под кепки выбивались седые вихры. Рядом с ним переминался с ноги на ногу хмурый шофёр, позади них урчал «ГАЗ-69».

Мужчины продолжали осматривать меня с неким недоверием. Декан всё правильно предположил: ождали они кого-то более солидного. Не подойди я сам к автомобилю, где за стеклом лежала написанная от руки табличка «Грозненский химзавод», они бы ещё долго высматривали нужного им человека. По этой же причине встречающий в первую очередь попросил паспорт.

На лице мужчины отразилась целая гамма чувств: от недоумения до раздражения. Он явно ждал солидного специалиста, а не пацана.

— Начальник ПТО Грозненского химзавода, Савельев Семён Игнатьевич, — представился он, не протягивая руки. — Нам из главка телеграфировали, что летит «главный разработчик влагоудерживающего полимера». Я лично у директора выбивал лимит на бензин, чтобы «профессора» встретить… А прилетел комсомолец. Ты хоть реактор-то живьём видел, разработчик?

— Видел, — спокойно ответил я. — И, кажется, уже знаю, почему у вас полимер в осадок выпадает. Из-за нарушения температурного режима на стадии смешивания компонентов и, возможно, плохой очистки оборотной воды. Реакторы колом встали, верно?

Савельев осёкся и кивнул на автомобиль.

— Прыгай. На заводе третья смена реактор чистит, директор со вчерашнего дня из цеха не вылезает. Если твоя «каша» для Целины снова превратится в кусок резины — мы тут все партийные билеты на стол выложим. Трогай, Степан, гони на завод!

«Козлик» взревел и, поднимая тучи пыли, помчался по разбитой дороге. Затормозил он у кирпичной проходной Грозненского химзавода. Савельев даже не стал глушить мотор — махнул дежурному ВОХРовцу засаленным пропуском, и тяжёлые ворота поползли в стороны.

Мы въехали на территорию. Вокруг высились сплетения стальных труб, огромные газгольдеры и коробки цехов. В горле запершило. Здесь пахло уже не просто сырой нефтью, а тяжёлой промышленной химией.

Савельев привёл меня прямиком в цех, где стояли три огромных реактора, опутанных трубопроводами, манометрами и вентилями. Возле одного из них, распахнутого настежь, копошились рабочие в резиновых фартуках. Они ломами и скребками выковыривали из чрева машины похожие на серый студень куски застывшей массы.

— Пал Палыч! — крикнул Савельев, перекрывая гул вентиляции. — Доставил! Вот он, из Краснодара!

От группы рабочих отделился плотный, широкоплечий мужчина в прожжённом кислотой комбинезоне. Лицо в саже, глаза красные от бессонницы, на лбу — след от защитных очков. Он посмотрел на меня. Потом на Савельева. Потом снова на меня. Его кулаки непроизвольно сжались.

— Савельев, ты издеваешься? — явно с трудом сдерживая ярость, спросил директор. — Ты мне кого привёз? Десятиклассника? Юного химика из Дворца пионеров⁈

Рабочие у реактора побросали ломы и с любопытством уставились на нас. По цеху пошёл тихий смешок.

Доказывать что-то в этой ситуации можно было лишь делом, а не словами. Потому я подошёл к огромному корыту, куда рабочие сбрасывали брак, и подхватил пальцами кусок серого застывшего месива. Полимер был жёстким, резиноподобным. Он «умер» ещё внутри реактора.

— Это не полимер для Целины, — спокойно, так, чтобы слышал весь цех, произнёс я. — Это уже брак. Вопрос только в том, на каком этапе вы его получили.

Смешки среди рабочих моментально утихли.

— Ну… — хмуро буркнул Пал Палыч. — Какой Минхимпром поставил акриламид, такой и крутим.

— Технический, значит? — я бросил кусок брака обратно в корыто и вытер руку платком. — А очистка сырья какая? Воду перед загрузкой проверяли? И журнал покажите.

— Воду-то зачем? — удивился Пал Палыч.

— Затем, что если у вас примеси лезут выше нормы, они вполне могут вмешаться в процесс. Но сначала надо увидеть анализы. И журнал загрузки. Сколько мономера, сколько инициатора, в каком порядке подавали, какая температура была на каждом этапе. Без этого гадать можно до утра.

Директор перевёл взгляд на начальника ПТО. Савельев только развёл руками, мол, я же говорил.

— Как, говоришь, звать-величать, изобретатель? — уже без прежней злости поинтересовался он.

— Валентин Георгиевич Жериков. Первокурсник КИПП.

— Ну что, Валентин Георгиевич… — директор устало потёр переносицу. — Савельев! Организуй парню временный пропуск, синие рабочие штаны и талоны на обед в столовой. А ты, Жериков, принимайся за работу. Времени у нас до завтрашнего утра. Если к утренней сводке мы не выдадим первую нормальную варку для министерства, партийный билет я положу прямо на этот реактор. Показывай, что проверять первым.

Пристроив рюкзак с вещами в раздевалке рабочих и переодевшись в выданную спецодежду, я вернулся в цех и первым делом подошёл к реактору. На полу валялись скребки, лом и обрывки резиновых перчаток. Рабочие поглядывали на меня уже без прежних смешков.

Попросив журнал последней варки и несколько предыдущих записей, я просмотрел графы с загрузкой сырья, температурой и временем проведения операции. На первый взгляд всё выглядело нормально, но в последней варке температура на начальном этапе поднялась почти до пятидесяти градусов против положенных сорока. Одновременно с этим в журнале загрузки инициатора стояла цифра, рассчитанная для обычного режима. Для такой температуры это уже могло серьёзно изменить скорость реакции.

Но делать выводы по одному журналу я не стал. Реакция полимеризации штука капризная: если масса начинает быстро густеть, тепло отводится хуже, а дальше процесс может буквально сам себя разогнать. Получается замкнутый круг — температура растёт, реакция ускоряется, масса становится гуще, перемешивание ухудшается, и отвести тепло становится ещё сложнее. В итоге вместо нормального рыхлого гидрогеля можно получить тот самый серый резиноподобный ком, который сейчас выковыривали из аппарата.

Следующим делом я потребовал анализы сырья и воды за последние несколько варок. Вода оказалась заметно жёстче, чем в предыдущих анализах, а содержание основного вещества в последней партии технического сырья немного отличалось от прежнего. Само по себе это ещё ничего не доказывало, но вместе с перегревом уже выглядело подозрительно. Если дозировку считали просто по массе сырья, не учитывая его фактическую концентрацию, состав реакционной смеси мог уйти от расчётного.

К реактору подошёл Пал Палыч. К этому времени он, похоже, уже перестал воспринимать меня как студента и внимательно следил за тем, что я делаю. Я попросил проверить термометр, мешалку и подачу охлаждающей воды через рубашку аппарата. Самое неприятное обнаружилось почти сразу: по словам аппаратчика, в начале последней варки охлаждение шло с перебоями. Ненадолго, но именно в тот момент, когда температура и начала ползти вверх.

Картина постепенно складывалась. Плохое охлаждение дало начальный перегрев, повышенная температура ускорила реакцию, а слишком быстрый запуск полимеризации ещё сильнее поднял тепловыделение. Возможно, сказалась и партия сырья. А вот сшивающий компонент я пока решил не трогать: если сейчас одновременно изменить всё, мы не поймём, что именно исправило процесс.

Лабораторию я попросил подготовить воду из проверенной партии, отмерить сырьё заново и отдельно взвесить инициатор. Для следующей варки решил оставить состав максимально близким к рабочему, изменив только те параметры, в которых уже нашлись отклонения. Сначала нужно было получить нормальный полимер, а уже потом заниматься его свойствами.

Пал Палыч выслушал мои указания, помолчал и коротко распорядился выполнять. После этого в цехе всё задвигалось гораздо быстрее. Кто-то занялся промывкой аппарата, кто-то проверял систему охлаждения, из лаборатории понесли новые пробы и навески.

До утра оставалось совсем немного времени. И теперь мне предстояло не рассказать, как правильно делать гидрогель, а действительно получить его здесь, на грозненском заводе, из того сырья и на том оборудовании, которые мне достались.