Покрутив денежную тему и так и эдак, мы с Борисом решили, что все наличные привезу ему я на поезде. По другому никак не получалось. Рискованно, конечно, но я-то не девятнадцатилетний пацан, как это выглядит со стороны.

И если с деньгами мы вопрос закрыли, то с самой подготовкой документов во ВГИК нас ждал один подводный камень, о который могла разбиться вся Борькина мечта. Анкета абитуриента. В пятьдесят пятом году советские вузы, а особенно творческие, трясли подноготную до третьего колена. А у Борьки за спиной тикала идеологическая мина — в пятьдесят первом его отца осудили по 58−10, за антисоветскую агитацию.

Спасло друга то, что покойная Борькина мама, царство ей небесное, сразу после приговора мужу оформила развод, вернула девичью фамилию Белова и выправила сыну новый паспорт. Пока Борька был в армии, его маму зарезал на улице какой-то урка ради кошелька. Родственников у Белова не осталось, а где сейчас мотал срок его отец и жив ли он вообще — Борька понятия не имел. Мать, оберегая репутацию сына, никаких писем в лагеря не отправляла.

— Пиши в графе «отец» — сведений не имею, родители в разводе с пятидесятого года, — диктовал я Борису.

— Валёк, а если проверять станут? — переживал друг. — Вдруг выплывет прежняя фамилия? Скажут, скрыл происхождение, враг народа…

— Ничего не выплывет, — категорично заявил я, потому что действительно был в этом уверен. Совсем скоро это всё станет никому не важно. — Ты отслужил в армии? Отслужил. Характеристика из части золотая? Золотая. Паспорт у тебя чистый, на Белова. Для первого отдела ВГИКа ты — дембель и рабочий парень с автобазы, а родителей рядом вообще нет. Искать в Борьке Белове сына осуждённого они не станут, у них в Москве таких Беловых тысячи. Главное — сам не вздумай где-нибудь сболтнуть по пьяни. Пиши: «Родители в разводе, связи с отцом не поддерживал, воспитывался матерью-одиночкой».

Осуждённых по политическим статьям в эти годы действительно постепенно освобождали и пересматривали многие старые дела. Пока в большие города некоторым из них доступ оставался закрыт, но это уже начинало меняться. Кстати, Лёнька Радченко передал от отца деньги, которые я ему одолжил. Рассказал, что у того в станице всё хорошо: он уже не просто фельдшер, а заведующий местной участковой больницей.

Районное начальство, как только узнало, что у них в станице сидит целый профессор медицины и практикующий хирург, тут же вцепилось в него обеими руками. Назначили без лишнего шума, по линии здравотдела, закрыв глаза на прошлую судимость — лечить людей было некому. Лёнька сообщил, что к отцу теперь со всего Таманского полуострова на телегах да попутках больных везут, а председатель колхоза выделил ему под жильё крепкий дом и помогает со снабжением медикаментами. Мама туда же перебралась и работает в регистратуре.

Сам Лёнька тоже вовсю паковал чемоданы. До экзаменов оставались считанные дни, а предраспределение он уже прошёл. Моя подсказка на первом курсе насчёт синтетических моющих средств сработала идеально. Лёнька развил тему, защитил по ней курсовую, и на жировом отделении техникума его считали очень перспективным. На майской комиссии по распределению за него развернулась настоящая драка. В итоге Радченко получил направление на строящийся Шебекинский химкомбинат под Белгородом — туда как раз требовались технологи в новый цех.

— Рад за тебя, Лёнь, — искренне сказал я, когда мы вышли на крыльцо техникума. — Место перспективное, хрущёвская химизация только обороты набирает. Будешь у истоков стоять.

— Да какое там «стоять», Валёк, — вздохнул Радченко. — Отработаю от силы три-четыре месяца. Мне ж в сентябре двадцать один стукнет. На осенний призыв заберут в армию. Отсрочка-то всё, тю-тю.

— Ничего, три года оттрубишь в армии и вернёшься инженером на готовое место, — успокоил я друга. — Завод от тебя никуда не денется, по закону они обязаны за тобой должность сохранить. Главное — на комсомольских собраниях в части поменьше про отца распространяйся. Служи как все.

У Лёньки всё было хорошо, у Бориса, надеюсь, тоже, зато Медведь преподнёс очередной сюрприз. Он решил подавать документы на специальность виноделие!

Я аж поперхнулся, когда услышал.

— На виноделие⁈ Вань, ты в своём уме? Мы же договаривались.

— Договаривались, да переговорились, — прогудел Медведь. — Ты сам подумай. Винодел — это же белая кость! Чистый халат, лаборатория, уважение в обществе. На Кубани вино — это жидкое золото. Закончу, распределят меня в какое-нибудь «Абрау-Дюрсо». Море Чёрное. Девушки на пляже гуляют… Буду главным технологом, а там и до директора рукой подать. К директору первый секретарь райкома на поклон ездит за хорошим грузинским или коллекционным шампанским к праздникам. Там и дома крепкие, и снабжение по первому разряду, и дефицит любой со склада достанут. Не, Валёк, тут выгода железная. Жизнь одна, и прожить её надо в тепле, ты же сам меня этому учил.

Спорить с практичным Медведем было бесполезно — психология вчерашнего поселкового жителя, выросшего в послевоенной бедности, требовала твёрдых гарантий сытой жизни. Чертыхнувшись про себя, я согласился. Ладно, виноделие так виноделие. Из будущего я прекрасно помнил, на чём погорит советское виноделие в хрущёвскую и брежневскую эпохи — на погоне за объёмами и копеечной «бормотухе». Но Медведя я направлю в правильном направлении. В любом случае факультет у нас будет один, часть лекций совпадёт. Скорее всего первые два года мы будем учиться на одном потоке, лишь потом нас разделят по специализации.

Спасибо, что Василий никаких сюрпризов не преподнёс. Он просто готовился к выпускным экзаменам. Его поступление на вечернее отделение будет в августе. Химию он сдаст без проблем, сочинение, думаю, тоже, но физика и две математики — устная и письменная — могли стать небольшой проблемой, и к ним придётся его натаскивать основательно.

Второго июня я посадил на самолёт Борьку. Он отправился в Москву подавать документы во ВГИК. Взял с него слово дать телеграмму о любых новостях, будь то плохие или хорошие. Ну и письмо обязательно подробное написать.

За Белова я, конечно, переживал, но его главный козырь был при нём — учётная карточка автора и официальное извещение от ВУОАП. Парень ехал покорять столицу, уже будучи официальным автором двух песен. На самих прослушиваниях он планировал брать харизмой. Весь апрель и май Борька исправно ходил заниматься танцами к Верочке — бывшей балерине.

Именно она, кстати, и просветила его насчёт московского быта. Я-то в тонкости расселения абитуриентов не вникал, а Верочка сразу Борьку предупредила, что на общежитие ВГИКа во время экзаменов не стоит рассчитывать. Со своими площадями у института катастрофа, студентов даже по кельям старых монастырей селят.

Телеграмма о Борьке пришла краткая. Документы он отнёс, поселился в каком-то клоповнике, но ищет нормальное жильё на время экзаменов.

Письмо с подробностями пришло через две недели после его отъезда.

'Здравствуй, Валёк!

Докладываю из столицы нашей Родины. Документы во ВГИК я сдал. Приёмная комиссия полистала мои бумаги от ВУОАП, и разговор сразу пошёл в другом тоне. Официальные прослушивания и творческие туры начнутся только с первого июля. Времени у меня вагон.

Верочка оказалась права на все сто процентов. В приёмной комиссии мне сразу заявили: «Общежитие абитуриентам не положено, устраивайтесь сами». Возле института ходили тётки, предлагали жильё. Снял у одной. Далеко, добираться неудобно, грязища. Та требовала за месяц сто пятьдесят. Сразу ей платить всё не стал, отдал половину суммы, сказав, что не рассчитывал на такие цены. Пообещал отдать, как только получу деньги от родителей по почте. Сам продолжил искать. Мне подсказали походить возле других институтов. Покрутился возле МИИТа и снял небольшую комнату в частном секторе. Хозяйка, строгая бабка, запросила двести пятьдесят рублей в месяц. Для обычного абитуриента — грабёж, но я согласился.

Валёк, ты не поверишь, какие тут цены! Москва в этом плане — сумасшедший город.

Дом ищу. У газетных киосков и на заборах всё облеплено рукописными записками об обмене и продаже жилья. Читал объявления в «Вечерней Москве», сходил по нескольким адресам. Дома в частном секторе почти сплошь деревянные, а стоят в два раза дороже, чем у нас в Краснодаре, кирпичные, с садом. На первом же адресе узнал, что оформить покупку дома жителю Краснодара в черте Москвы не получится. Нужна постоянная прописка.

Потому я отправился в ближайшие рабочие посёлки. Съездил в Мытищи и Одинцово. Не понравились дома и дороги. Оттуда до института буду по два часа добираться, намучаюсь с пригородными поездами. И тут подвернулся вариант в городе Бабушкин. От трамвайного кольца у Выставки всего одна остановка на электричке до платформы Лосиноостровская.

Дом двухэтажный, крепкий. Низ — основательный кирпич, а второй этаж — бревенчатый сруб. Выглядит отлично. Хозяин — пожилой старик, бывший архитектор, хочет за весь дом семьдесят пять тысяч рублей.

Двадцать три тысячи моих авторских отчислений за песни я перевёл из Краснодара почтовым переводом, уже получил их здесь через сберкассу, так что деньги под рукой. Но остальные шестьдесят тысяч, сам знаешь где.

Меня смущает другое. В этом доме целых пять комнат. Зачем мне одному такая прорва площади? Боюсь, как бы меня с такими хоромами не посчитали кулаком или буржуем и попаду на подселение. Жду твоего ответа. Ваське привет.

Твой друг, Борис. 10 июня 1955 г.'

Прочитав письмо, я лишь усмехнулся борискиной непрактичности. Дом замечательный. С транспортом лучше некуда. Я сразу же оделся и поспешил на центральный телеграф, чтобы отправить Борьке срочную ответную телеграмму. Текст пришлось сокращать, но суть я донёс чётко.

На бланке я написал:

«МОСКВА ЯРОСЛАВСКОЕ ШОССЕ 3 ВГИК ПРИЕМНАЯ КОМИССИЯ БЕЛОВУ БОРИСУ ЗПТ ДОМ БЕРИ НЕМЕДЛЕННО ТОЧКА ДАЙ ХОЗЯИНУ ПРЕДОПЛАТУ ИЗ СБЕРКАССЫ ЗПТ ОСТАЛЬНЫЕ ПРИВЕЗУ САМ ТОЧКА ТЫ ОФИЦИАЛЬНЫЙ АВТОР ПЕСЕН ВУОАП ЗПТ ПО ЗАКОНУ ИМЕЕШЬ ПРАВО НА ТВОРЧЕСКУЮ МАСТЕРСКУЮ ТОЧКА ВЫЕЗЖАЮ ТРИДЦАТОГО ТОЧКА ВАЛЕНТИН»

Мои все были в курсе, что я собирался отправиться в Москву к Борису. Официально — чтобы его поддержать, но мама надеялась, что у меня будет время посетить тут же Третьяковку и прочие музеи для, так сказать, культурного просвещения.

Вопрос стоял лишь в том, чтобы приобрести билет на поезд. Нужных знакомств у меня не имелось, давать взятки я не умел, да и не знал, кому их положено давать. Деньги позволяли купить с переплатой и мягкий вагон. Так что пошёл я к Максиму Сергеевичу с просьбой, будучи уверенным, что у него имеются связи в управлении дороги. Директор не подвёл и достал мне билет.

Он вообще пребывал в благодушном настроении. Так-то он знал, что я иду на красный диплом, но мало ли какие могли случиться непредвиденные обстоятельства. Оставался последний экзамен по истории СССР — и на этом всё. Мои знания были при мне, экзаменаторы все были «свои», палок в колёса никто не вставлял. Максим Сергеевич был доволен ещё и тем, что вся моя группа шла ровно: все сдавали не ниже четвёрок. Васька же по двум экзаменам по химии получил отличные оценки. Что радовало не только директора, но и меня.

И наконец — выпускной.

Все места в зале были заняты выпускниками и взволнованными родителями. Моя мама с бабушкой сидели в пятом ряду и с гордостью поглядывали на меня. Пусть мама и была против техникума, но красный диплом — это красный диплом. К тому же она была в курсе, что в институт я всё же поступаю и в этом году.

— Слово предоставляется директору техникума, товарищу… — разнёсся над залом голос парторга.

Максим Сергеевич поднялся, одёрнул пиджак и заговорил. Речь его была типичной для этого времени: говорил он о задачах шестой пятилетки, о бурном росте советской химической промышленности, о том, что Родина ждёт от нас трудовых подвигов на заводах и комбинатах. Но когда он перешёл к объявлению результатов, в его голосе прорезалась искренняя, почти отцовская гордость.

— А теперь переходим к вручению дипломов с отличием, — Максим Сергеевич сделал паузу, многозначительно обведя зал взглядом. — На сцену вызывается… Валентин Жериков!

Зал взорвался аплодисментами. Максим Сергеевич шагнул мне навстречу из-за стола президиума.

— Молодец, Валентин, — негромко сказал директор, крепко пожимая мою руку. — Оправдал надежды. Стране нужны такие головы.

Нашему курсу он разрешил устроить последние посиделки и выделил аудиторию, строго регламентируя время до 20:00. Передав маме диплом и общую фотографию курса, я подключился к всеобщей суете вокруг столов с напитками и закусками.

Девчонки из общаги уже расставляли разномастные домашние тарелки и раскладывали вилки, а Васька с парнями с гордостью водрузили в центр сдвинутых столов батарею из кубанского портвейна, «Жигулёвского» в трёхлитровом бидоне и двух бутылок «Советского шампанского». По аудитории тут же поплыл аромат молодой варёной картошки с укропом, домашнего сала, свежих и малосольных огурцов, которые резали прямо на газетных листах.

В 1955 году распивать спиртные напитки в техникуме можно было вполне легально с разрешения руководства. Сам я в приготовлении стола участия не принимал, просто сдал деньги. Зато Васька полностью взял на себя покупку спиртного, да ещё и граненые стаканы где-то раздобыл в количестве двадцати штук. Правда, на девяносто человек нашей оравы посуды всё равно катастрофически не хватало, но это только прибавляло веселья. Стаканы пускали по кругу, все шутили, смеялись, ели и пили.

Как и договаривались с Максимом Сергеевичем, ровно в восемь вечера мы стали собираться. Девчонки сложили пустые кастрюльки по сумкам, а Васька бережно забрал свои стаканы — как он выразился, на будущее.

Уже за воротами техникума мы разбились на группы и пошли провожать девушек по домам. Шли по вечернему Краснодару весело, шумно и с песнями на всю улицу.

На следующий день я отнёс документы в КИПП. Приёмная комиссия приняла их, сделала отметку «без экзаменов» и спокойно отпустила меня до августа, когда выйдет приказ о зачислении.

А ещё через день я, с рюкзаком, где под немногими вещами лежали Борькины шестьдесят тысяч, отправился в Москву.

Двухместное купе порадовало меня непривычной роскошью: тяжёлые бархатные шторы, широкие мягкие диваны, на полу — ковровая дорожка. Моим попутчиком оказался подполковник интендантской службы. Он вежливо кивнул, уткнулся в журнал «Знамя» и с расспросами не лез, что меня более чем устраивало.

Все тридцать часов пути я пребывал на нервах и практически не спал, чутко прислушиваясь ко всему, что происходило в коридоре. Ни на одной из станций я не покинул купе, да и в туалет за всё время сходил всего три раза. Сосед немного удивился моей нервозности, но я соврал ему, что раньше никогда поездами не путешествовал и мне непривычно всё это.

Дядька тут же разродился историями о том, сколько раз и куда ему довелось ездить. Как мотался после войны от Кубани до Волги, как добирался с пересадками через полстраны в тот или иной город. Я слушал с вежливым вниманием, охая в нужных местах. Думаю, сосед посчитал меня идеальным собеседником.

После он попытался сводить меня в ресторан, но я категорически отказывался, несмотря на то, что он обещал угостить. Отговорился тем, что в сумке у меня хватит припасов до самой Москвы, могу и с ним поделиться — бабушка меня основательно собрала в дорогу.

В ресторан сосед сходил сам, вернулся с бутылкой коньяка и снова попытался угостить. Проявляя чудеса дипломатии, я всё же отказался.

— Эх… Не та нынче молодёжь, — вздохнул он и ополовинил бутылку самостоятельно.

Спасибо, что курить в купе не стал, а вышел в тамбур. Жара стояла такая, что мы с ним обливались потом.

В Москву поезд прибывал рано утром. За разговорами и духотой оставшаяся часть пути пролетела быстрее, чем я ожидал. Телеграмму Борису я отправил, но с трудом представлял, как он доберётся к шести утра на вокзал. И судя по помятому и сонному виду друга, просидел он здесь с вечера, ожидая меня. Оно и правильно. Одному мне на вокзале находиться слишком тревожно. Пусть в столице милиция бдит, но криминальных личностей на вокзалах хватает. Оглянуться не успеешь, как ограбят.

В кассе Ярославского вокзала мы спокойно купили два билета до станции Лосиноостровская. Да и ехали потом практически в пустой электричке. Весь поток рабочих утром двигался в обратную сторону, к Москве.

Буквально через двадцать минут сошли на деревянный перрон Лосинки. Город Бабушкин в 1955 году — это тихий, утопающий в зелени подмосковный городок. Дороги здесь оказались большей частью грунтовыми или выложенными булыжником.

Хозяин дома, Всеволод Николаевич, очень обрадовался, что мы прибыли так рано. Нам предстояло отстоять немалую очередь к нотариусу, и стоило поспешить. Быстро осмотрев дом, я изложил ему план передачи денег. Продавал он его за семьдесят пять тысяч рублей — сумма для Москвы пятьдесят пятого года серьезная, но дом того стоил. Мужчина выслушал мой финансовый расклад молча, лишь изредка понимающе кивая головой.

— Схема разумная, молодые люди, — наконец произнёс он. — В наше время светить всей суммой в нотариальной конторе — это верный способ обеспечить себе бесплатную путёвку в места, откуда многие только-только возвращаются. Пишем в договоре тридцать тысяч рублей. Это инвентаризационная стоимость по документам БТИ. Сумма большая, но для композитора вполне обоснованная.

Далее не мешкая поспешили к нотариусу. Хоть и пришли за час до начала работы, но были далеко не первыми и попали на приём только спустя три с половиной часа. Толстая, строгая нотариус придирчиво изучала паспорта и Учётную карточку автора из ВУОАП, которую Борька выложил на стол первым делом. Увидев официальную запись с начисленными двадцатью тремя тысячами рублей гонораров, она заметно подобрела.

Чтобы у фининспекторов не возникло вопросов, откуда у вчерашнего студента нашлись свободные деньги, я заранее попросил Всеволода Николаевича внести в текст договора хитрый, но абсолютно законный пункт:

«Покупатель обязуется выплатить указанную сумму в тридцать тысяч рублей в следующем порядке: двадцать тысяч рублей передаются Продавцу наличными в момент подписания настоящего договора, а оставшиеся десять тысяч рублей выплачиваются с рассрочкой платежа равными долями в течение последующих пяти лет за счет поступающих авторских отчислений».

Нотариус кивнула, не найдя к чему придраться. Имея на руках официальные двадцать три тысячи от ВУОАП, Борька полностью перекрывал первый легальный взнос в двадцать тысяч, и у него ещё оставался законный хвостик на сберегательной книжке. Остальное он якобы рассчитывал закрывать будущими гонорарами за песни, которые сейчас гремели по радио. Такая схема выглядела безупречно для любой проверки.

Настоящие деньги, которые я привез в рюкзаке как всю долю Борьки оставались в тени. Их я стал выгружать, только когда мы вернулись из конторы обратно в дом.

Всеволод Николаевич плотно задернул шторы, сел за стол и быстро, ловко, по-банковски пересчитал пачки. Пять тысяч Борис отдал в залог и получил за них расписку, двадцать тысяч пошли как первый взнос по официальному договору и плюс, пятьдесят. Далее он сгрёб рубли в свой саквояж, заметно повеселев. Он, видимо, решил, что провернул идеальную сделку с наивными кубанскими хлопцами: деньги на руках, а по договору Борис ему ещё десять тысяч в рассрочку торчит. Попробуй потом докажи, что архитектор получил всю сумму целиком.

Но я на эту удочку ловиться не собирался. Опыт будущего подсказывал, что верить на слово в таких делах — верный способ остаться и без денег, и без недвижимости.

— Всеволод Николаевич, подождите. Нам нужно закрыть финансовый вопрос. Чисто по-советски, подстраховаться.

Благодушная маска мужчины сползла с лица.

— Так ведь пересчитали всё, товарищи, всё сошлось… — начал он.

— Пересчитали, — кивнул я, доставая из рюкзака чистый лист бумаги. — Только по договору Борька вам десять тысяч должен выплачивать пять лет. Нам нужен баланс. Пишите расписку.

— Какую расписку? — занервничал архитектор, косясь на свой саквояж. — Если я напишу, что получил от вас семьдесят пять тысяч, нас всех троих прямо у этого стола ОБХСС под белы ручки возьмет! Это же незаконный оборот!

— А мы про семьдесят пять тысяч, писать не будем, — спокойно ответил я. — Поэтому пишите: «Я, такой-то, получил от Бориса Белова сумму в десять тысяч рублей в качестве окончательного расчета по договору купли-продажи дома. Расчет произведен полностью, материальных и иных претензий к покупателю не имею».

Всеволод Николаевич недоверчиво прищурился, обдумывая текст:

— Погоди… Но в договоре-то написано, что вы мне эти десять тысяч пять лет отдавать должны частями. А в расписке выйдет, что я их уже получил?

— Именно, — кивнул я. — Вы получили свои наличные, так что в обиде не остались. А эта расписка — наша гарантия, что вы через полгода не придете к Борьке требовать остаток по договору. Старую расписку на пять тысяч предоплаты, кстати, верните.

Покряхтев и помянув недобрым словом слишком умную молодежь, Всеволод Николаевич сел за стол и под мою диктовку аккуратно написал бумагу. После вернул первую расписку. Проверив подпись и паспортные данные, я спрятал документы в карман. Вот теперь баланс был соблюден и Всеволод Николаевич протянул Борьке тяжёлую связку ключей.

— Ну, с новосельем, товарищ композитор. За домом приглядывай, крышу на веранде по осени проверь, старая она уже.

— Йехо-хо! — не удержался я от возгласа, когда бывший хозяин ушёл.

Первая база в Москве была взята. Свой опорный пункт в столице, да ещё и пятикомнатный, — это был колоссальный задел на будущее.

Борька робко улыбался. Похоже, сам не мог поверить в происходящее.

То ли ещё будет!

Мне и самому, честно говоря, не верилось. Слишком быстро и без проблем прошла сделка. Всё же в эти времена люди в некоторых вещах были гораздо доверчивее. Всеволод Николаевич получил ранее от Бориса двадцать три тысячи под расписку. Затем остался с нами один на один. Мы заключили договор у нотариуса, но оставшуюся сумму я передавал ему лично. А этот пожилой архитектор даже бровью не повёл. Не позвал ни свидетелей, ни родственников для подстраховки.

Впереди у меня было целых два месяца абсолютной свободы в Москве. Я мог спокойно прожить здесь весь июнь и июль, помочь Борьке основательно подготовиться к творческим турам во ВГИКе, которые стартовали первого июля, да и просто осмотреться в столице.