Пока мужики занимались отделкой, баба Лиза принципиально не заходила в дом. Началось всё с того, что она попыталась меня «обучить», как положено белить. Бабушку я деликатно остановил, сказав, что и сам знаю, что делаю. Она, конечно, немного обиделась.

— Ну-ну, — только и сказала баба Лиза. — Делайте как знаете. Молодые нынче умнее стариков стали.

После этого она демонстративно перестала интересоваться ремонтом. Даже когда мама пыталась рассказать ей, что там получается, бабушка лишь поджимала губы и отвечала:

— Вот закончат — тогда и посмотрим.

Всё это время баба Лиза готовила еду для всей этой оравы под наскоро сколоченным навесом возле сарая, а порог дома впервые переступила только тогда, когда стены окончательно просохли. Зашла, остановилась, огляделась, а потом всплеснула руками и присела на табуретку.

— Валюшка… Это ж надо так придумать! Чисто как в санатории ЦК или в Москве на выставке! Светло-то как… и дышится легко!

Старший из артели, дядя Степан, тут же поддержал бабушку:

— Мы тоже сначала думали — пацан молодой, блажь в голове. Ну, покрасим, поштукатурим, деньги переведём, а потом хозяин сам поймёт, что намудрил.

Он оглядел стену, провёл по ней широкой ладонью и уважительно покачал головой.

— А теперь, гляди-ка… Оно ведь и вправду держится. И смотрится, зараза, богато. Вроде ничего особенного: песок, гипс, тряпьё да клей.

Со стенами разобрались, но красивый интерьер без исправной электрики многого бы не стоил. Естественно, в доме я полностью переделал всю проводку. Её с трудом удалось достать за совершенно сумасшедшие деньги. Снова я применил прием из будущего — зонирование освещения. Вместо одинокой лампы по центру потолка я вывел отдельные точки: одну — у изголовья будущей кровати, другую — над моим рабочим столом.

И если с комнатами все было более менее понятно, то кухня требовала совершенно другого подхода. В комнатах можно было позволить себе всякие эксперименты с фактурой, цветом и «буржуйским» блеском стен. Но на кухне все должно быть функционально.

Посреди кухни стояла большая печь. В ней готовили, пекли хлеб, сушили одежду, а зимой она ещё и отдавала тепло примыкающей к ней маленькой комнаты, где жили Беловы (раньше жили). В углу на кухне стоял керогаз, рядом — ведра с водой. Здесь же мама стирала белье в корыте, здесь зимой грели воду для мытья.

Красота красотой, но разводить здесь нежные кремовые стены и любоваться ими, пока на них летят брызги воды и жирная копоть, было бы верхом глупости. Поэтому нижнюю часть стен я решил сделать по-старому, но с умом.

Примерно на высоту полтора метра стены покрыли плотной известковой штукатуркой с добавлением мелкого песка. Поверх нее нанесли несколько слоев зелёной масляной краски. Цвет я не выбирал. Какой удалось достать, тем и покрасили. Выше этого уровня стены оставили светлыми, кремовыми, как и в остальных комнатах.

Получилось неожиданно прилично. Темная практичная нижняя часть не боялась ни мокрых рук, ни брызг от корыта, ни неизбежной кухонной грязи. Протер тряпкой — и снова чисто.

С полом пришлось думать ещё серьезнее.

Старые доски за десятилетия жизни дома потемнели, рассохлись и местами пружинили под ногами. Полностью настил менять было дорого, да и хороших сухих досок сейчас не достать. Поэтому я решил старый пол не ломать, а привести в порядок.

Казаки подтянули просевшие лаги, заменили несколько совсем сгнивших досок и тщательно подогнали остальные. Щели, где это было возможно, законопатили паклей, смешанной с масляной замазкой. После этого весь пол несколько раз пропитали горячей олифой.

Мама сначала отнеслась к этой процедуре с большим недоверием.

— Валя, ты чего это удумал? — спросила она, глядя, как рабочие кистями гоняют по доскам густую янтарную жидкость. — Пол маслом мазать?

— Не маслом, мам. Олифой. Дерево пропитается, меньше будет воду тянуть. И мыть легче.

Олифа действительно преобразила старые доски. Когда пропитка высохла, сверху пол покрыли несколькими слоями коричневой масляной краски.

Возле печи и у того места, где стояло корыто для стирки, я велел положить съёмные деревянные решётки. Их можно было вынести во двор, вымыть, просушить на солнце и положить обратно. Зимой такая решётка спасёт ноги от холодных досок.

Перед печью Корней Игнатович настоял сделать защитную площадку из кирпича.

— Тут уж ты, Валентин, не мудри, — заявил он. — Искра вылетит, уголек выпадет — и что? По масляному полу побежишь с ведром?

Спорить я не стал.

Из старого, но ещё крепкого кирпича они выложили перед топкой ровную площадку. На неё можно было поставить ведро с горячей водой, тяжёлую кастрюлю или корыто, не опасаясь ни продавить старые доски, ни подпалить их случайно выпавшим из топки угольком. Когда кухня была закончена, мама долго стояла в дверях и молча оглядывала результат.

Огромная печь по-прежнему занимала добрую часть помещения. В углу стояли вёдра, керогаз и кухонная утварь. Никуда не делись корыто, таз и прочая необходимая в хозяйстве посуда. Но теперь кухня выглядела чистой, светлой и вполне функциональной. Всё в ней было под рукой, и при этом помещение уже не напоминало закопчённую хозяйственную пристройку.

Оставалось обзавестись мебелью. Покупать что-то я особого смысла не видел: отдельных предметов в доме и без того хватало, а для своей новой комнаты я предпочёл изготовить всё необходимое специально. Досками мой снабженец обеспечил меня ещё в начале ремонта. Это оказалось едва ли не самым простым материалом из всего, что удалось тогда раздобыть почти без особых проблем. Досок я хапанул с запасом, рассчитывая и на окна, и на двери, и на разные хозяйственные нужды, но в результате окна и двери удалось приобрести уже готовые, снятые с каких-то старых домов. Они были вполне крепкими и после небольшой подгонки прекрасно встали на место.

Доски так и остались лежать штабелем вдоль длинного коридора. Так почему бы не пустить их на мебель? Среди моих амнистированных нашёлся дядя Степан — плотник с золотыми руками. Узнав, что я хочу не просто сколотить табуретки и полки, а изготовить для комнаты полноценную мебель по собственным эскизам, он спорить не стал.

Моя новая комната получилась просторной — без малого двадцать квадратных метров. Но из-за того, что дому понадобилась новая прихожая, часть комнаты ушла под неё. Теперь с улицы в дом вели три бетонные ступеньки, за которыми располагалась небольшая прихожая, переходившая в узкий коридор. Коридор делал крутой поворот, выводя в тот, что у нас был раньше. За счёт этого в моей комнате образовался небольшой уютный закуток и я решил, что именно там будет спальная зона, которую нужно было чем-то отгородить.

На ум пришла ширма — вещь для пятидесятых годов вовсе не экзотическая. Их обычно делали аляповатыми, с цветочками и пёстрой тканью, либо обтягивали тяжёлыми портьерами. Я же задумал иное. Мебель для своей комнаты спроектировал строгую и простую, с оглядкой на японский минимализм, который был мне знаком по двадцать первому веку. Никаких пузатых комодов, резных завитушек, филёнок и украшений ради украшений. Главная фишка заключалась в сочетании цветов.

Мебель пятидесятых годов обычно была либо блекло-жёлтой, либо приторно-рыжей от лака и морилки. Я же хотел получить непривычный для здешнего глаза контраст: тёмное дерево почти шоколадного оттенка и светлые бежевые поверхности. С бежевым проблем не возникло, а вот над тёмным деревом пришлось поколдовать. Настоящего венге, разумеется, у меня не имелось.

Сначала сосновые доски тщательно отшлифовали. Затем я приготовил несколько составов тёмной морилки и заставил дядю Степана испытывать их на обрезках. Первый вариант оказался слишком рыжим, второй ушёл в грязно-серый, третий после высыхания выглядел так, словно доску несколько лет держали под дождём. Наконец мы нашли нужную пропорцию. Несколько последовательных слоёв тёмной морилки глубоко прокрасили сосну, а дополнительная обработка позволила ещё сильнее затемнить древесину и подчеркнуть её рисунок. После высыхания поверхность приобрела глубокий тёмно-коричневый цвет — почти чёрный в тени и шоколадный на свету.

Выглядело это фантастически дорого.

— Вот ведь чертовщина, — уважительно сказал дядя Степан, разглядывая готовую доску. — Сосна как сосна была. А теперь будто чёрное дерево какое-то.

— Технология, — важно ответил я.

По моему эскизу мужики соорудили вдоль одной из стен большой встроенный шкаф от пола почти до самого потолка. Он не загромождал комнату и сразу решал проблему с одеждой, книгами и всяким хозяйственным добром. Для себя я заказал простую низкую кровать, которую мы спрятали в том самом закутке за лёгкой складной ширмой.

Каркас ширмы дядя Степан сделал из реек, а вместо рисовой бумаги мы натянули плотную неокрашенную двунитку приятного бежевого оттенка. Получилось даже лучше, чем я ожидал. Ткань хорошо пропускала свет, но при этом размывала силуэты и скрывала спальную зону от случайного взгляда.

Позаботился я и о друзьях. Тот же Васька Татаринов частенько засиживался у меня допоздна, да и другие парни вполне могли нагрянуть с ночёвкой. Для них у противоположной стены дядя Степан сбил широкую, прочную тахту. Матрас мы раздобыли без особых проблем, а вот где взять целую кучу небольших подушек, я сначала не представлял.

Ответ неожиданно нашёлся у бабы Лизы.

— Валя, пошью, — заверила она меня. — На чердаке три мешка старого барахла лежит. Постираем, высушим.

Баба Лиза не подвела. Посовещавшись с мамой, они как-то хитро скомбинировали старые тряпки и лоскуты, что я только диву дался. Из того самого барахла, которое пылилось на чердаке сумели соорудить чехлы и набивку для подушек.

Со шторами вышло сложнее. Мама через кого-то из своих школьных приятельниц раздобыла хорошую плотную ткань. Поскольку окон в моей новой комнате было два, материала требовалось немало, и маме пришлось прилично потратиться. Зато купила она его с таким запасом, что после раскроя штор осталось достаточно ткани ещё на два больших покрывала. Одно пошло на мою кровать, другое — на тахту. Из остатков баба Лиза сшила чехлы для тех самых «дизайнерских» подушек, и в результате вся комната неожиданно получила единый, продуманный вид.

Центром рабочей зоны стал наш старый круглый стол. Дядя Степан помог мне снять с него три слоя потрескавшегося лака. Работа оказалась той ещё каторгой. Старое покрытие местами держалось намертво. Пришлось долго циклевать столешницу, затем шкурить её, пока дерево наконец не стало чистым и светлым.

Зато потом произошло настоящее превращение. Я покрыл столешницу тем же самодельным составом под венге, которым мы обрабатывали остальную мебель. Дерево постепенно потемнело, проступил рисунок волокон, и старый стол, вдруг приобрёл совершенно иной вид. Теперь он выглядел строго, дорого и функционально. За ним можно было и обедать, и работать, и читать.

Финальным штрихом стали стулья. Четыре старых стула с ободранными сиденьями до этого стояли в разных углах дома. Выбрасывать их я не собирался: сами каркасы были ещё крепкими, а форма у стульев оказалась на удивление удачной. Баба Лиза сняла остатки старой обивки и одела сиденья в строгие чехлы из плотной светлой бежевой ткани. Сзади каждый чехол аккуратно стягивался завязками.

Когда все четыре стула заняли места вокруг обновлённого стола, я сам засмотрелся, настолько удачно всё встало. Получилось именно то, чего я добивался.

С мужиками я расплатился честно — по тысяче рублей каждому, добавив сверху по хорошему куску сала от бабы Лизы. Для бывших «указников» это были вполне приличные деньги, да и работа, надо признать, получилась немалая. Они уходили довольные. На прощание дядя Степан даже пообещал, что, если понадобится что-нибудь ещё сделать по хозяйству, достаточно будет передать ему через дядю Гришу.

А мы остались посреди этого строительного разгрома и начали последнюю, самую неблагодарную часть работы — генеральную уборку. Женщины принялись перемывать окна и полы. Мы с Васькой таскали воду, расставляли мебель. Мама с бабушкой вернулись в свою комнату. Тётю Машу поселили в маленькой, которая примыкала к кухне, оговорив с ней тот момент, что вокруг чужие вещи и когда Белов вернется из армии, это будет его жильё. Василий занял бывшее моё жильё. Собственно мы с ним в ней и обитали весь последний год.

Перестройка дома наконец завершилась. Через два дня снова нужно было идти в техникум, но главное — теперь я мог не переживать. Успели. Всё, что я задумал ещё в начале лета, было закончено, рабочие разошлись, мусор убрали, а дом наконец приобрёл жилой вид.

Вечером я включил локальный свет над столом. Темное дерево мебели, мягкие бежевые фактурные стены, строгая ширма и куча подушек на тахте создавали ощущение невероятного стиля. Уверен, в СССР пятьдесят четвёртого года такого интерьера не было ни у кого.

В комнату заглянул Васька, удерживая в руках две кружки с чаем. Поставив их на стол, он обвёл взглядом мою новую берлогу и восхищённо выдохнул:

— Ну и ну, Жериков… Чисто дворец. Я, пожалуй, сегодня у тебя и заночую. На испытание тахты, так сказать.

Татаринов развалился на тахте, оглядывая результат наших трудов и вдруг замер.

— Слышь, Валь… Никак пищит кто-то?

Я прислушался.

Из темноты двора сквозь открытую форточку донёсся тонкий, жалобный писк. Похоже было на птицу, но для птицы время было слишком позднее.

— Пойду гляну, — тут же подхватился Васька.

Его не было минуты три. Вернулся Васька, держа в ладонях что-то маленькое, пушистое и отчаянно недовольное жизнью.

— Гляди, подбросили, — протянул он находку. — Известное дело, Кубань… Нарожает у кого кошка, хозяева сунут котят за пазуху, идут по улице и оглядываются. Как свидетелей нет — швырь через чужой забор.

Васька бережно опустил котёнка на тахту.

— Ну надо же… — я невольно улыбнулся. — Вась, прямо на новоселье подкинули.

Малыш оказался тёмно-коричневого, почти шоколадного окраса, с чёткими, ровными чёрными полосками по всему телу. На фоне светлой ткани тахты он выглядел так, будто специально пришёл пришёл под мой новый интерьер.

— И правда, — хмыкнул Васька и осторожно почесал котёнка пальцем между ушами. — Под твою мебель маскируется, жук. Ты глянь, какой деловой. Ещё небось решил, что тут хата теперь его.

— Ладно, оформляем жильца, — решил я. — Неси его на кухню. Покажем бабе Лизе нового квартиранта.