— Ну что, товарищи третьекурсники. С началом учебного года! — начал приветственную речь Максим Сергеевич. — Времени на раскачку нет. Стране нужен кубанский хлеб, овощи и масло. В этом году крайком партии решил далеко вас не везти. Эшелоны ушли на Целину, а мы с вами мобилизуемся на ближний рубеж. Будем помогать колхозу имени Ленина в станице Пашковской.

Аудитория дружно выдохнула. Пашковка! Да это же буквально под боком. Туда двенадцатый трамвай ходит.

— Работы много, — продолжал директор. — Уборка подсолнечника, заготовка силоса и сбор яблок в колхозных садах. Комсорг Жериков, организуешь учёт выработки и дисциплину. Вы ребятки уже взрослые, поедет с вами один преподаватель, Антонина Васильевна. Стартуете завтра утром прямо от трамвайного кольца.

Домой из Пашковской каждый день, конечно, ездить не получится. Жить нам предстояло где-то на полевом стане, зато в выходной вполне можно было вернуться в Краснодар. Когда студенты с шумом повалили из аудитории, обсуждая неожиданную удачу и строя планы на ближайшие недели, Максим Сергеевич незаметно придержал меня за локоть.

— Жериков, задержись на минуту. К тебе тут… посетитель.

Зайдя вслед за директором в его кабинет, я мысленно выругался. За столом сидел доцент КИППа Николай Александрович Валежников — тот самый заведующий кафедрой виноделия, к которому я ходил по поводу своего экспресс-теста на железо.

— Здравствуйте, Николай Александрович, — вежливо поздоровался я.

— Здравствуй, Жериков, здравствуй, Ломоносов местного разлива, — Валежников улыбнулся и перевёл взгляд на директора. — Ну что, Максим Сергеевич, растёт у тебя парень?

— Работаю в рамках учебной программы, Николай Александрович, — скромно ответил я, удерживая на лице маску исполнительного дурачка.

— Ну-ну, — доцент поднялся, подошёл ко мне и похлопал по плечу. — Ты мне зубы не заговаривай. Статья по экспресс-маскированию железа диметилглиоксимом в вестнике Академии наук КИППа уже свёрстана, в октябре выйдет. Так что твоя бронь на факультет бродильных производств железная. Жду тебя после окончания техникума.

Я поулыбался, скромно поблагодарил и, так и не сказав этим серьёзным дядям ничего толкового, распрощался. Как я понял, меня специально пригласили, чтобы сообщить о выходе статьи и заодно дать понять: моё будущее поступление в институт уже практически решённый вопрос. Ну и ещё сообщить, что у статьи будет аж четыре автора, причём я, разумеется, стоял в списке последним. Чего, собственно, и следовало ожидать.

Впрочем, в данный момент меня это совершенно не волновало. Впереди был целый сентябрь в Пашковской, колхозные сады, подсолнухи и… что там у них ещё растёт?

У мамы в школе тоже были новости. Спустя одиннадцать лет мужские и женские школы СССР снова объединили, оставив только выпускные классы без изменений. Мама вернулась из школы сама не своя. Швырнула на стол сумку, без сил опустилась на стул и, даже не сняв жакет, разрыдалась от обиды и бессилия. Мы с бабой Лизой переглянулись. Такой потрясённой я её давно не наблюдал.

Мама действительно не видела изнанку мужских школ. Я никогда не рассказывал о своих проблемах и той жестокой иерархии, которая существовала в классах для мальчиков. Мама же последний раз работала в смешанных классах ещё в эвакуации, в Чугуевке, в 1946 году. Но тыловые ребята военных лет и близко не походили на эту послевоенную краснодарскую шпану, выросшую на улицах без отцовского ремня.

— Валя, это же какой-то кошмар! — возмущалась мама, утирая слезы платком. — Они же совершенно неуправляемые! Пришли эти… «орлы» из тридцатой мужской школы. Сразу разделились: сидеть с девочками для них, видите ли, позор! С боем оккупировали задние ряды. Но ладно бы просто шумели! Они курят! Прямо в школьном туалете, Валя! Дым коромыслом, плюют на пол, матерятся!

Мама всплеснула руками, и голос её снова задрожал от негодования.

— Бедная Елена Петровна, наша географичка, зашла к ним, попыталась сделать замечание — интеллигентная же женщина, тихонько так, пристыдить хотела. А они? Ноль внимания! Один развалился на подоконнике, сплюнул под ноги и демонстративно затянулся своей махоркой прямо ей в лицо! Елена расплакалась и убежала. Они же ни в грош не ставят учителей, которые с ними вежливо, по-человечески разговаривают! Привыкли, что в мужских школах на них директора-фронтовики орали и кулаком по столу стучали. А наших тихих женщин они просто не замечают, как пустое место!

Баба Лиза, слушавшая этот поток маминого возмущения, лишь понимающе качала головой, аккуратно расправляя кружевную салфетку на комоде.

— Эк их разнесло, — неторопливо проговорила она, и в её голосе послышалась ирония. — Ничего, Нина. Помяни моё слово: девки их быстро научат. Пройдет месяц-другой — и при девчонках материться постесняются, и шеи мыть начнут, вот увидишь. Пацанам этим просто перед девчонками форсить хочется, вот они дурость свою и показывают.

Васька, заглянувший к нам, понимающе хмыкнул, посоветовал маме Нине теперь проверять свой стул за учительским столом на предмет кнопок и вернулся к сборам. Да и я поспешил заняться тем же. В принципе, вещи для поездки в колхоз я уже приготовил. Пряники, сахар и чай купил. Оставалось всё это разместить в рюкзаке и проверить, не забыл ли чего.

Патя, спавший до этого на тахте, поточил когти о плотную брезентовую ткань, попытался влезть внутрь рюкзака. Пришлось его сгонять.

— Иди маму Нину успокаивай, она котов любит. На тебя отвлечется. — Я легонько подтолкнул кота к выходу.

На следующее утро мы всем курсом попытались вместиться в один трамвай. Ожидаемо, удалось это примерно трети учащихся с Антониной Васильевной, остальные остались на остановке ждать следующий вагон. Мне пришлось контролировать всю эту погрузку, дождаться следующего трамвая, убедиться, что никто не потерялся и отстал.

Лишь когда последний вагон увёз последних третьекурсников «Аналитической химии», мы с Васькой тоже загрузились. В самой Пашковской нас уже ждал колхозный «ГАЗ-51» с нарощенными деревянными бортами. Машина работала челноком: часть студентов она уже отвезла на полевой стан, теперь вернулась за следующими.

В кузов нас набилось человек тридцать — плечом к плечу, как сельдей в бочке. С Васькой мы, естественно, оказались среди последних.

Полевой стан колхоза имени Ленина открылся из-за лесополосы внезапно. Подсознательно я ожидал увидеть что-то вроде того места, где мы жили в прошлом году. Однако за лесополосой обнаружилось совсем другое.

Это был огромный, огороженный плетнем двор прямо посреди бесконечного, уходящего за горизонт моря цветущего подсолнечника. В центре высились два длинных бревенчатых барака с земляными крышами — бывшие зерносклады, наспех переоборудованные под жилье. Рядом дымила полевая кухня, сооруженная из огромного чугунного котла на кирпичах, вокруг которой суетились две дородные станичные казачки в белых платках. Воздух пах жареным луком и чем-то вкусным.

— Приехали, орлы! Выгружайся! — гаркнул шофер, хлопая дверцей кабины.

— Жериков, принимай хозяйство! — ко мне подбежал Гриша. — Левое крыло — пацаны, правое — девчонки. Внутри настилы из досок, солома свежая, утренняя. Каждому нужно получить по матрасовке, набить соломой самостоятельно. И быстрей, пока обед не остыл!

Не успел я бросить свой рюкзак на свободный угол нар, как над самой крышей барака раздался такой оглушительный рёв, что доски над головой мелко завибрировали, а с потолка посыпалась сухая земля. Несколько девчонок на улице испуганно взвизгнули.

Я выскочил наружу, задрал голову и замер.

Прямо над макушками подсолнухов, едва не цепляя шасси лесополосу, шёл на посадку серебристый двухмоторный Ли-2. Воздух над станом обдало плотной волной тепла и запахом сгоревшего авиабензина.

— Ишь, разлетались, черти керосиновые, — добродушно проворчал проходящий мимо дед-колхозник в соломенной шляпе, ведя под уздцы лошадь с водовозной бочкой. — Это из Москвы пришвартовался. К дождю, наверное, так низко берёт…

Самолёт приземлился и покатился по грунтовой полосе Пашковского аэродрома, скрытого от нас лишь узкой полосой тополей. Шум двигателей начал стихать, переходя в ровное, глухое поршневое ворчание. Мда… забыл я, что Пашковский аэродром расположен буквально рядом.

— Жериков! Ну ты чего застыл, как памятник? — окликнул меня однокурсник Серега, таща под мышкой пустой серый матерчатый мешок. — Идём матрасы набивать, а то девчонки всю самую мягкую солому растащат!

Утренний подъём объявили в полшестого. Зубы отчаянно стучали от утренней прохлады. После быстрого завтрака, состоящего из разваренной пшенной каши со шкварками и огромных ломтей серого хлеба, бригадир колхоза дядя Митя повёл нас на «рубеж».

— Ну что, хлопцы и девчата, — зычно начал он. — Инструмент у нас простой, надежный, осечек не дает. Работать будем на подсолнухе.

В качестве «орудия труда» нам предложили самодельные резаки — куски широких ножовочных полотен, насаженные на грубые деревянные рукоятки и обмотанные изолентой.

— Технология такая, — дядя Митя ловко перехватил резак, подошёл к ближайшему стеблю и одним махом срезал тяжёлую шляпку подсолнуха. — Раз! Шляпку в корзину. Стебель не трогать, его потом трактор на силос скосит. Работаем парами: один режет, второй с лозовой корзиной сзади подбирает. Как наполнили — тащите к краю межи, там учетчик запишет. Вопросы?

Вопросов не было. Был легкий шок от предстоящей работы.

Подсолнухи в 1954 году — это не те низкорослые масличные гибриды из будущего, которые едва достают до груди. Здесь стояли огромные, высотой под два с половиной метра заросли с толстыми, как крепкие палки, мохнатыми стеблями. Стоило углубиться всего на три шага в ряды — и вокруг сразу образовывался колючий зелёный лабиринт.

Я встал в пару с Васькой. Мне достался нож, ему — тяжёлая плетёная корзина.

Первые полчаса работа шла весело. Хруст, удар — тяжёлая шляпка летит на землю. Но уже к девяти часам утра кубанское солнце включилось на полную мощность. Воздух в густых зарослях стал жарким и неподвижным. Листья подсолнухов, покрытые жёсткими ворсинками, нещадно кололи лицо и шею, оставляя зудящие красные полосы. На ладонях, несмотря на все предосторожности, начали наливаться водянистые мозоли.

— Хадыжа, у меня спина сейчас отвалится, — стонал Васька. — Давай меняться, я буду шляпки резать.

Корзина у него на плече была уже полна до краев, и он, видимо, решил, что на резке работа будет полегче.

Вдруг где-то на окраине аэродрома раздался звук работающего мотора. Через минуту над полем, оглушая нас треском, пронесся фанерный По-2. Биплан шел по дуге, и из-под его нижнего крыла потянулся шлейф сероватой взвеси — самолет опылял дальний участок.

Пыль и мелкие капли химикатов, подхваченные воздушным потоком от винта «кукурузника», долетели и до нас. В горле мгновенно запершило, а на губах появился сладковато-мыльный привкус.

— Тьфу ты, зараза! — Васька сплюнул в пыль. — Дустом сыплют. Хоть бы предупреждали, летуны хреновы.

— Это не дуст, — я утер пот со лба. — Это химикат какой-то, скорее всего, пестициды. От лугового мотылька спасают. Вон, посмотри на листья, они же все побитые.

— Ты откуда знаешь? — уточнил он.

Я осёкся, мысленно обругав себя за то, что опять высунулся со знаниями из своего двадцать первого века.

— Ладно, давай корзину, — не стал я отвечать на заданный вопрос.

В целом могу сказать, что эта поездка в колхоз показалась мне самой лёгкой. И не мне одному. Возможно, мы просто выросли и стали крепче, но не стоило отметать и тот факт, что однообразная работа утомляет гораздо сильнее. В Пашковской каждые три-четыре дня нас перебрасывали на новый участок, и работа постоянно менялась.

Мы и яблоки собирали, и томаты убирали, и виноград немного успели снять. Виноградники в колхозе тоже имелись, а для нас эта работа была знакомой. После бесконечных подсолнухов, где целый день приходилось продираться через колючие стебли, виноградник вообще казался почти отдыхом.

Васька, правда, с этим был категорически не согласен. Но все равно работал исправно. Как и остальные. Домой по выходным мы ездили, конечно.

Пока я был в колхозе, к нам в гости приходили Толик и Мишка. Они были сильно удивлены случившимся преобразованиям. Поначалу даже решили, что ошиблись домом: давно не были у нас и, наверное, перепутали улицу. Но калитка была знакомая. Да и хитрая защелка на ней поддалась привычно.

Во дворе пацанов встретила уже баба Лиза. Те хотели ей чем-то помочь, но бабушка отказалась, заверив, что работы для них нет. Выдав им на двоих пять рублей, она отправила мальчишек в кино.

Мы же с Васькой сходили проведать учеников спецшколы ВВС уже в начале октября, когда вернулся из колхоза. Я купил килограмм разных конфет и вручил Толику и Мишке в комнате для свиданий, куда нас пригласил дежурный.

Мальчишки выглядели измотанными. Под глазами залегли тени, а воротнички гимнастерок, хоть и были традиционно белоснежными, казались великоватыми — парни явно похудели.

— Вы чего такие пришибленные? — спросил я, придвигая кулек с конфетами ближе к середине стола. — Опять наряд вне очереди схлопотали?

— Хуже, Валя, — Толик закинул конфету в рот и покрутил головой. — Всё, кончилась наша лафа с воскресными увольнениями. Можешь бабе Лизе передать, чтоб по выходным пироги на нашу долю больше не пекла. Не придем мы. Зажали так, что вздохнуть некогда.

— Накатал кто-то? — подал голос Васька.

— Да если бы! — Мишка сокрушённо махнул рукой. — Программу третьего курса уплотнили, гонят галопом. Позавчера генерал из округа приезжал, зачитал приказ. Военная авиация на реактивную технику переходит, новые части на «МиГи» перевооружают. Нам так и сказали: стране теперь нужны не просто лётчики, а люди, которые в этой новой технике понимать будут. Нагрузку по математике, физике и аэродинамике чуть ли не втрое подняли. Нас теперь по воскресеньям вместо увольнительных заставляют в учебных классах сидеть — зубрим матчасть новых самолетов и двигателей.

— Начальник школы объявил, что режим закрытого лагеря продлится до самых экзаменов, — хмуро добавил Толик. — Кто хоть одну контрольную завалит — к лётным испытаниям в Краснодарское училище летом даже близко не подпустят. Сразу отправят туда, где от него больше пользы будет: в техническую службу или в другие войска. Так что теперь мы тут безвылазно. Извиняйте, хлопцы. Свободного времени — полчаса перед отбоем, да и то только на подшивание подворотничков и чистку сапог хватает.

Я понимающе кивнул. Послевоенные преобразования в армии начинали раскручивать свои маховики, и эти пацаны одними из первых попали под новую систему подготовки. Зато мальчишки были надёжно пристроены и присмотрены.

— Ну, вы держитесь, будущие асы, — я ободряюще хлопнул Толика по плечу. — Зубрите. Стране нужны реактивные соколы. А конфет я вам ещё принесу, как время будет.

То, что в армии вообще начинались какие-то серьезные перемены, я понял и из писем друзей. Иван, например, жаловался на дикую физподготовку. Назначенный недавно командующим ВДВ Маргелов*, судя по всему, решил взяться за десантников всерьез. Кроссы, марш-броски, постоянная гимнастика, борьба, работа с оружием — Иван писал, что их гоняют до седьмого пота. К вечеру у него до синяков стёрты плечи от лямок парашютной системы, а ног к отбою он уже просто не чувствует.

Зато кормили в ВДВ, по его словам, отлично. По усиленной норме: масло, сахар, мясо. Иван шутил, что в десанте человека сначала как следует откармливают, а потом весь день гоняют по земле, чтобы лишнее не отложилось.

Борис из армии писал много технического мата. И хотя цензура по-прежнему продолжала читать все письма из армии, эти выражения Бориса вполне пропускала. Ему, молодому шоферу, достался старый, раздолбанный «ГАЗ-ММ» — знаменитая полуторка, пережившая войну и несколько поколений водителей.

Борта у машины были дырявые, кабина — фанерная, а вместо нормальных дверей висели брезентовые шторки. Боря писал, что почти безвылазно сидит в неотапливаемом боксе, постоянно крутит гайки, а руки у него по локоть в мазуте и автоле. Из инструмента — кувалда, зубило и какая-то матерь.

Новенькие полноприводные «ГАЗ-63» в части тоже имелись, но их строго держали под брезентом и без особой нужды не трогали. Молодому шоферу, естественно, досталась техника попроще и постарше.

Впрочем, сквозь жалобы на капризный карбюратор, вечно летящие прокладки и очередной ремонт в письмах пробивались и куда более серьезные армейские новости. Борька на правах штабного водителя — а он часто возил какого-то усатого майора-интенданта по складам — умудрялся краем уха ловить некоторые разговоры.

«Валя, у нас в батальоне разговоры ходят нехорошие, — писал Борис. — Офицеры наши фронтовые ходят чернее тучи, шепчутся по углам. Что-то наверху опять мудрят с армией. Одни говорят — части будут переформировывать, другие — что народу в армии слишком много. Нашего зампотеха, золотого мужика, уже зачем-то в штаб дивизии вызывали. Вернулся злой, ни с кем не разговаривает».

Но больше всего Борька и его сослуживцы-шоферы боялись другой напасти, которая осенью пятьдесят четвёртого года гремела из каждого репродуктора страны.

«Тут ещё слух прошёл, что в зиму несколько наших рот могут снять с обычной службы и эшелоном двинуть на Целину — зерно возить, грузы таскать, дороги обслуживать. Ребята, кто оттуда вернулся или письма от знакомых получил, рассказывают страшное. Степь голая, ветер такой, что человека с ног валит, а зимой морозы лютые. Жить приходится чуть ли не в палатках, техника там мрет пачками. Говорят, машины по ночам кострами отогревают, чтобы масло не застыло. Уж лучше я здесь, на Волге, буду свою старую полуторку крутить, чем в тех степях кости оставлю».

В общем, всё там в армии было непросто, и я, к сожалению, мало что помнил о происходящем в это время из учебников истории двадцать первого века. Никогда особо не интересовался тем, что творилось в начале пятидесятых. На слуху были разве что Хрущёв с его кукурузой да будущие громкие события с космосом, до которых пока оставалось ещё несколько лет.

Зато реальность пятьдесят четвёртого года сейчас сама лезла в глаза и уши. Стоило пройтись по улице Сталина, как взгляд натыкался на свежие газетные стенды. Там вовсю гремел визит Никиты Сергеевича в Пекин. Со страниц газет на нас смотрел круглолицый Мао Цзэдун, а разговоры о дружбе Советского Союза и нового Китая заполняли газетные передовицы.

Из открытых окон домов доносился бодрый мотивчик «Лодочки» из новой комедии «Верные друзья» — одного из главных кинохитов этой осени. Город жил своей мирной жизнью: у касс драмтеатра толпились нарядные люди, разглядывая афиши столичных гастролей, трамваи с привычным звоном катились по улице, а в газетах рядом с фотографиями китайских руководителей печатали новости об урожае, строительстве и очередных успехах социалистического хозяйства.

В техникуме тоже всё было привычно. С нас снова чего-то хотели, чего-то требовали и немедленно назначали ответственными. Как комсорг третьего курса, я с первых же дней попал под раздачу в комитете комсомола техникума, где меня огорошили очередной директивой.

Оказывается, наверху снова вспомнили о борьбе с «религиозными пережитками». Секретарь комитета комсомола зачитывал выдержки из свежего циркуляра. Комсомол, как следовало из бумаги, обязан был усилить научно-атеистическую пропаганду среди молодежи и решительно бороться с религиозными предрассудками. От меня, как от вожака выпускного курса, потребовали не просто провести формальное собрание, а составить график лекций и бесед.

Слушая этот монолог, я продолжал удивляться. Моё послезнание из двадцать первого века здесь буксовало. Я-то привык воспринимать хрущёвскую оттепель как время, когда после смерти Сталина людям наконец дали немного свободнее дышать. И совершенно не помнил про вот эту новую волну борьбы с религиозными пережитками.

Вернувшись домой, я первым делом заглянул на кухню, где баба Лиза привычно хлопотала у плиты.

— Баб Лиз, — позвал я её. — Ты это… иконку свою лучше куда-нибудь спрячь от посторонних глаз.

— Да что ты, Валенька? — удивилась она, вытирая руки о фартук. — Чай, не тридцатые годы на дворе. Вон, после войны сколько храмов открыли, в станицах люди и крестятся, и праздники помнят…

— По комсомольской линии бумага новая пришла, — вздохнул я, присаживаясь на табурет и принимая из её рук кружку горячего чая. — Велено усиливать атеистическую работу. Пока, может, это всё больше для отчетности, но ты же знаешь, как у нас бывает. Сначала требуют провести лекцию, потом начинают интересоваться, кто в церкви был, а потом какой-нибудь особо сознательный активист решит отличиться.

Баба Лиза сразу посерьёзнела.

— И что теперь? Образок прятать?

— Не выставляй напоказ, — посоветовал я. — Вдруг кто-нибудь из особо бдительных товарищей увидит и решит донести. Я же комсорг курса, сама понимаешь.

Бабушка испуганно всплеснула руками и пошла прятать икону.

— Господи прости, — прошептала она по пути. — И чего им, иродам, боженька-то помешал…

— Государственная политика, бабуль, — усмехнулся я, отпивая чай. — Ладно, ты главное на улице при людях лишний раз не переживай вслух.

Сам я, разумеется, к вере бабы Лизы относился абсолютно лояльно — в моём времени каждый верил во что хотел, и это никого особенно не волновало. Но здесь, в пятьдесят четвёртом, мне приходилось играть по чужим правилам.

В середине октября маразм с антирелигиозной кампанией докатился до того, что райком ВЛКСМ обязал наш техникум выделить активистов для «воскресного дежурства». Даже ехать никуда не пришлось — наш химико-технологический делил здание с монтажным техникумом на углу улиц Мира и Коммунаров, а рядом, в том же квартале, возвышался огромный Свято-Екатерининский собор. Меня, как комсорга, разумеется, припахали старшим.

Вместо законного выходного дня нам выдали задание: торчать с утра пораньше неподалеку от ворот собора и бдительно присматривать, не затешется ли среди молящихся старушек городская молодежь. Ну и проводить «разъяснительные беседы о вреде религиозных предрассудков», если кого заметим.

Стоя на холодном ветру и переминаясь с ноги на ногу, я мысленно исходил глухой яростью. Мой внутренний человек из двадцать первого века просто отказывался понимать эту показуху. В городе хватало дел поважнее, которыми можно было бы занять молодых здоровых парней, но вместо этого нас поставили караулить церковные ворота.

После большой амнистии пятьдесят третьего года в стране и без того хватало тревоги. На свободу вышло огромное количество людей. Вечерний Краснодар в этот период спокойным городом точно не назовёшь. Грабежи, квартирные кражи, драки и поножовщина никуда не делись. Но у государства отчего-то главными виновниками всех бед стали верующие!

— Жериков, глянь, никак наша тётя Паша, техничка из корпуса аналитиков, ковыляет? — заметил Фёдор Бондаренко, зябко кутаясь в штормовку и кивая в сторону церковных ворот. — Записывать её?

— Картошку ты в кулинарную книгу запиши, Федя, — раздражённо буркнул я, провожая взглядом сгорбленную женщину в чёрном платке, которая всю неделю мыла за нами полы в лаборатории. — Кому мешает эта пожилая женщина? Оставьте её в покое. Мы тут комсомольцев ловим, а не техперсонал.

— Так инструкция же… Райком строго наказал проверять, а если наши попадутся…

— Если бы райком соображал, он бы нас в совместные патрули с милицией по Дубинке или Пашковке отправил, — в сердцах высказал я. — Там по вечерам честному человеку пройти страшно, уркаганы средь бела дня часы с рук срывают. Вот где комсомольская сила нужна — шпану по подворотням прижимать, чтобы люди спокойно домой ходили!

Я сердито махнул рукой в сторону собора.

— А мы тут стоим и караулим, не пошёл ли кто из молодых свечку поставить. Нашли, тоже мне, главных врагов советской власти!

Фёдор испуганно притих, озираясь по сторонам. В пятьдесят четвёртом году на улице такие речи не стоило произносить. Но я был слишком злой, чтобы в тот момент фильтровать каждое слово.

Слава богу, никто из студентов в этот день к собору не сунулся. Часам к одиннадцати, когда служба закончилась и прихожане начали расходиться, я написал на листке:«Нарушителей комсомольской дисциплины среди учащихся не выявлено», распустил пацанов и с чистой совестью пошагал в техникум.

Чтобы сдать рапорт, мне пришлось выстоять очередь. На столе у секретаря лежал свежий номер «Крокодила», раскрытый на очередной антирелигиозной карикатуре. Художник изобразил упитанного попа в расшитой рясе, который через лупу высматривал что-то среди пионеров, а из кармана у него вызывающе торчала сберкнижка с круглой суммой.

Наша местная «Советская Кубань» от центральных сатириков тоже не отставала. В рубрике «Наука против суеверий» как раз вышла статья какого-то доцента, который с жаром разоблачал различные «церковные чудеса», в том числе истории о плачущих иконах. Среди прочего автор на полном серьёзе расписывал химические реакции, способные давать на поверхности дерева бурые или красноватые подтёки, и доказывал читателю, что всякая мистика при ближайшем рассмотрении обязательно имеет вполне материальное объяснение.

Но куда больше меня удивлял сам тон прессы. Ещё совсем недавно о религии в газетах предпочитали говорить осторожно, а теперь, казалось, сверху словно повернули какой-то вентиль. И из каждого газетного листа полезли темы о «темноте», «пережитках прошлого» и «мракобесии», которые почему-то вдруг начали мешать и научному прогрессу, и воспитанию молодёжи.

Секретарь комитета мельком глянул в мой абсолютно чистый рапорт и недовольно поморщился.

— Что, Жериков, ни одного комсомольца не зафиксировал? Плохо ищешь. Пережитки прошлого сами себя не изживут! Нам работа нужна, а у тебя в отчёте тишь да гладь.

— Научно-технический прогресс — лучшее лекарство от суеверий, — заявил я с самым серьёзным видом.

И, не слушая возражений, развернулся и вышел из кабинета.

Как обычно у нас это бывает, начались «перегибы на местах». Вопреки закону, местные власти под разными предлогами начали закрывать церкви, которые Сталин разрешил открыть в годы войны. Комсомольские патрули не просто дежурили у церквей — они заходили внутрь, громко смеялись, фотографировали верующих, чтобы потом вывесить эти снимки на «доски позора» на заводах и в институтах. С верующих на улицах срывали крестики. Передовых рабочих и колхозников начали увольнять с работы или лишать премий только за то, что они крестили детей. Пожилых людей выгоняли из партийных и профсоюзных организаций. Активисты в станицах ходили по домам и требовали выбрасывать иконы.

Уже через месяц Хрущёву пришлось выпускать экстренное тормозящее постановление «Об ошибках…», потому что комсомольцы умудрились довести верующих до массового возмущения**. На этом агрессивное внедрение атеизма в массы временно отступило, а излишне ретивые безбожники сами получили по шапке за перегибы.

* * *

* Василий Филиппович Маргелов руководил Воздушно-десантными войсками (ВДВ) более 20 лет и полностью преобразил их, сделав гордостью армии. «Войска дяди Васи» так солдаты и офицеры расшифровывали аббревиатуру ВДВ, выражая ему глубокое уважение.

**В ЦК КПСС, прокуратуру и лично Хрущёву пошёл лавинообразный поток жалоб. В некоторых станицах и рабочих поселках дело доходило до открытых столкновений: верующие собирались толпами, живой стеной окружали свои храмы и буквально силой выдворяли комсомольские оперотряды со своей территории.

Политуправление КГБ и МВД доложило наверх: кампания подрывает авторитет советской власти и сплачивает людей вокруг церкви, вместо того чтобы отдалять от неё.

Постановление ЦК КПСС от 10 ноября 1954 года осудило оскорбления религиозных чувств, административное закрытие церквей и ущемление прав верующих, потребовав перевести антирелигиозную пропаганду исключительно в научно-просветительское русло.