Вернувшись домой, Лусия помогла Агуэде выбрать свинцовую дробь из дичи. Затолкала зубчики чеснока птице под кожу, начинила мягкое нутро смородиной и обрезками свинины, перевязала ноги и насадила ее на железный вертел – такой тяжелый, что им с Агуэдой пришлось поднимать его вдвоем. Затем Агуэда принялась процеживать вязкий гранатовый сироп для соуса, а Лусия – медленно крутить вертел, установленный достаточно высоко, чтобы дичь пропеклась, но не пригорела. Лицо у Лусии раскраснелось и блестело от жара очага. Вскоре дичь предстоит обмазать медом и вином, чтобы корочка подрумянилась и угощение обрело аппетитный вид.

Птице было все равно, приготовят ее или оставят сырой, в мягком холодном теле или золотистом, брызжущем соками. Птицу уже не волновало, что огонь может ей навредить. Лусия слышала о еретиках и ведьмах, сжигаемых вместе с евреями и мусульманами, которых подозревали в справлении обрядов собственной веры даже после крещения. Подобным образом обошлись и с твоим прадедом, рассказывал отец. Таких людей тоже преображал огонь, а их сожжение преображало зрителей – зевак, что собрались помолиться и очистить собственные души, изгнав из своих рядов темные силы. Лусии не хотелось жалкого конца, но глядя на свой перепачканный сажей подол и ступни, огрубевшие почти как копыта, она не могла не признать: и пепел, и горести ей хорошо знакомы.

Ты слишком тщеславна, предостерегала мать, рассказывая Лусии о том, как она родилась и как город оплакивал королеву. Слишком много хочешь. Лусия и правда хотела многого – мягкую постель, красивую одежду, полный живот, возможность отдохнуть и еще что-то, чему не могла подобрать описания. Рядом с Хуалит Лусия ощущала себя иначе – в душе словно прорывало дамбу, и болото повседневности уступало путь бурному потоку воды, все прояснялось и оживало, язык принимался болтать опасные вздорности, не боясь навлечь серьезную опасность. Так Лусии хотелось жить всегда.

После того как на стол подали птицу на перине из розмарина, обложенную дольками гранатов, после того как груши, вымоченные в вине, были опробованы гостями, Лусия поднялась по лестнице, и на ее глазах в подсвеченной свечами комнате разбился бокал. Восторженные возгласы были для нее словно мед, золотивший дичь в тепле очага.

Может, эта радость и не продлится долго. Может, тетины предостережения отнюдь не напрасны. Чего она на самом деле достигла? Забралась отнюдь не на гору, а на низенький холм – но это не помешает ей наслаждаться открывшимся видом. И если уж путь ее лежит в костер, то почему бы не проделать его с решительностью?

Лусия подняла лицо – все гости смотрели на нее.

– Вы должны похлопать.

– Но ты еще ничего не показала, – нахмурившись, возразил дон Мариус.

– Чтобы получить молоко, нужно сначала покормить козу, – ответила Лусия.

– Какая грубость! – восторженно взвизгнула гостья, сидевшая рядом. И, чуть не опрокинув собственный бокал, захлопала в ладоши, и остальные присоединились к ней. Сегодня смех казался искренним – возможно, потому что пошутила сама Лусия.

Не обращая внимания на встревоженное лицо Валентины, Лусия под хлопанье гостей пропела свой мотив чуть громче обычного, и магия отозвалась, подыграла ей. Отбиваемый ладонями ритм явно пришелся ей по вкусу. «Что сменит вид, то сменит участь».

Осколки воссоединились с мелодичным «динь!», словно кто-то осторожно стукнул вилкой по бокалу. Звук наполнил комнату, а затем утонул в шуме аплодисментов. Но когда овации стихли, мужчина, сидевший в углу справа от дона Мариуса, подался вперед.

– А еще? – Эти слова повисли в воздухе, будто шипение свечи, затушенной пальцем.

Валентина нервно хохотнула.

У мужчины была короткая бородка, окрашенная в ржаво-рыжий цвет. Казалось, он испачкался в крови. Веки тяжело нависали над глазами, словно от заурядности сегодняшнего представления его раньше времени стало клонить ко сну.

– Все мы слышали про твой фокус с бокалом, – протянул мужчина. – Что еще ты умеешь?

Было чувство, что это Хуалит подослала рыжебородого, дабы возвратить Лусию на праведный путь. Вот она, возможность принять наказание, съехать с невысокого холма и в очередной раз затеряться у его подножия.

Возможно, родись Лусия в иной день или час, не услышь она плач по королеве, так бы она и поступила. Но предать саму себя Лусия не могла.

В тот вечер, когда она впервые починила бокал, спасая Валентину от презрения мужа, спасая себя от мучительного бремени унижения, Лусии показалось, будто она воспарила в ночи. Будто увидела Мадрид сверху, его извилистые улочки, темное пятно Прадо. Что она увидит, если воспарит еще выше? Старую квартиру, где мать вложила ей в руку перо, трущобы, среди которых отец когда-то торговал тряпьем, проклятый мост, где он погиб? Дороги, уходящие в предместья города, в отдалении – освещенные факелами стены Эскориала[12], луга, поля и сельские угодья, и совсем далеко – черную безбрежность моря, тусклое мерцание огонька во тьме, фонарь надежды, раскачивающийся на мачте корабля? Насколько больше станет мир?

Или можно остаться здесь, в этой комнате, в этом доме. Можно опять уйти в погреб с земляным полом и пустить там корни, как какая-нибудь репка. Можно пошаркать ногами и прикинуться дурочкой. Валентина ее побьет. Мариус поможет жене. Зато все они смогут отринуть разные заблуждения и возвратиться к прежней жизни. Все станет как раньше, и бокал, снова целый, пережив свой момент славы, отправится обратно на полку собирать пыль.

– Ну? – поторопил рыжебородый. – Поглядите, как она стоит – чисто чурка. И вы хотите, чтобы я поверил, будто Господь вложил истинную силу в руки подобного существа?

– Господь или дьявол, – пробормотала женщина, которая так заливисто смеялась над шуткой Лусии.

Рыжебородый усмехнулся.

– В качестве орудия соблазнения дьявол явно выбрал бы кого-то посимпатичнее.

– Похлопайте, – сказала Лусия, поразившись твердости в собственном голосе. Ее слова прозвучали как щелчок хлыста по спине лошади.

Смех рыжебородого оборвался. С какой стати челядь отдает приказы человеку его положения? Однако здесь и сейчас он попросил ее показать фокус, поэтому дерзость сойдет ей с рук. Столь же недолговечной властью обладали певцы, актеры, шуты.

– Похлопайте, – повторила Лусия, и гости повиновались.

Лусия ощутила песню на языке – та обжигала, словно перечные зерна. Шум скрыл ее мелодию, знакомый мотив, к которому она обращалась, когда затухали угольки в очаге. Ken vende el sol, merka la kandela. Предупреждение. Укор. «Торгуешь светом – покупай свечи». Лусия так и видела, как Хуалит грозит ей пальцем, но слова у нее во рту натурально вспыхнули огнем.

Свечи на столе и буфете успели истечь воском, выгорели почти до конца. Но тут их пламя взметнулось ввысь – столбы желтого света почти достигли потолка.

Дон Мариус вскрикнул – огнем занялся его рукав. Он принялся бить локтем по столу, пытаясь затушить горение. Валентина толкнула к нему кувшин с водой.

Все резко отодвинули стулья. И разом заговорили.

Лусия знала, что перегнула палку, но останавливаться не желала.

En lo eskuro es todo uno[13].

Мотив сложился сам собой, словно дожидался ее; Лусию пробрал холодок, будто облако заволокло солнце.

Поднимать руку нужды не было, но Лусия все же воздела ее, требуя от зрителей тишины. С шипением все свечи погасли, и комната погрузилась в темноту.

Все принялись суетиться и вопить.

– Я сейчас упаду без чувств! – взвыла гостья.

Валентина зажгла канделябр. Руки у нее дрожали, и она выронила лучину, когда та обожгла ей пальцы, но глаза ее светились счастливым изумлением. Раскрасневшиеся от удовольствия гости смеялись и обмахивались веерами. В комнате вновь стало светло, Лусия вновь стала простой служанкой, которая развлекает гостей как может. Упоительная иллюзия опасности рассеялась, и все радостно запричитали над обгорелым рукавом дона Мариуса.

Все, кроме рыжебородого мужчины. Только он молча сидел на своем месте. Сонным он больше не выглядел. Равно как и довольным. Он сидел и пристально смотрел на Лусию, неподвижный, будто кот, который выслеживает добычу.