Лишь через десять дней Лусии позволили сходить на мессу.

Донья Валентина изобретала сотни неотложных поручений, которые препятствовали выходу Лусии из дома.

– Можешь сходить в церковь в следующее воскресенье, – недовольно заявила госпожа. – Этого всяко достаточно.

Лусия уставилась на только что ощипанную дичь, которую предстояло зажарить к сегодняшнему званому ужину. Было нечто укоризненное в наготе этих бледных пупырчатых телец. Пальцы все еще ныли от выдергивания перьев.

– На кону моя душа, – сказала Лусия, понизив голос, словно подслушать их мог сам дьявол. – Этого явно достаточно.

Лусия знала, что ради места за нужным столом Валентина не моргнув глазом обречет ее на вечные муки, но для Лусии было опасно не появляться в церкви, не причащаться и не исповедоваться. Она наблюдала за Валентиной в тусклом свете кухни, за тем, как госпожа пытается нащупать тонкую грань между мелкими чудесами и преступным ведьмовством.

– Агуэда… – начала было Валентина.

– Я хожу на мессу в церковь Сан Себастьян, – сказала кухарка.

– Но…

Валентина осеклась – тесак Агуэды, которым та решительными ударами отрубала головы дичи, четко передавал сообщение: я кухарка, а не дуэнья.

– Что ж, ладно, – сказала Валентина. – Но давай без проволочек. Буду ждать тебя обратно через час. Не понимаю, как можно столько времени исповедоваться, если тебе и покаяться-то не в чем.

Меня занимают убийственные мысли, хотела сказать Лусия, но все же сдержалась. За час она никак не успеет дойти до Хуалит и вернуться, но в церковь точно нужно наведаться. Хоть ноги отдохнут, пока она будет молиться на коленях.

Гадая, почему Валентина так твердо настроена не выпускать ее из дома, Лусия свернула на улицу, что вела к церкви Сан Хинес, и перед ней возник мужчина в бархате и мехах.

– Сеньорита?

– Приберегите монеты, сеньор. Я добродетельная женщина, – громко возмутилась Лусия, порадовавшись тому, что вокруг достаточно прохожих. Состоятельный мужчина обращается к служанке только с одной целью.

– Сеньорита Котадо, я служу в доме Ольмеда, и госпожа поручила мне узнать, не захотите ли вы сменить нанимателя. Она готова предложить вам лучшее жалованье и жилье.

Лусия замедлила шаг.

– Вы предлагаете мне работу?

– Моя госпожа предлагает.

– Это уважаемый дом?

– Весьма уважаемый.

– Я подумаю, – сказала Лусия, и прозвучало это странно, потому что ей хотелось прокричать «согласна!».

На соседней улице она увидела телегу – ту загружали вещами и мебелью. Все остальное просто выкидывали на обочину. Лусия подивилась, не умер ли кто, но затем поняла, что дом опустошают люди альгвасила инквизиции[8]. Они разрубили топором крышку сундука, запертого на замок; прохожие, опустив головы, спешили мимо, не желая попадаться трибуналу на глаза.

– Книги и документы, – сказал один из орудовавших в доме, и сундук с возможными уликами для суда погрузили в телегу.

Будь благодарна, твердила себе Лусия, сначала сидя, потом стоя на коленях в узком ряду церкви Сан Хинес. Подумай о доме Ольмеда. О новой работе в семье побогаче, о жалованье повыше. Она нащупала в кармане жемчужину. Может быть, Господь направляет ее на этот путь.

Лусия подумала о книгах, которые люди альгвасила погрузили в телегу. Как с ними поступят? И как поступят с человеком, который собирал их, бережно укладывал в сундук, – с тем, кто, возможно, больше никогда не вернется домой? Будут пытать, приговорят к каторге или тюремному заключению, отправят в ссылку, монастырь или на смерть. Все это страшно. Все это вероятно. Но встретить в Мадриде печальную участь можно было сотней разных способов, и далеко не все из них имели отношение к инквизиции.

Бланка Котадо умерла в лазарете для нищих до того, как Лусия и ее отец сумели разыскать и забрать ее. Лусии не хотелось сейчас думать о матери, гадать, кто омывал ее тело и протестовал ли ее дух против молитв, что читали над покойницей. Левеят хамейт[9], шептал отец, бредя за своей любимой, когда ее, обернутую в льняной саван, будто муху, спеленатую пауком, несли вместе с остальными нищими из лазарета в церковь.

Левеят хамейт. Мицва. Мицва. Отец рвал на себе рубашку, его голос становился все громче, пока напуганная Лусия не оттянула его в сторону. Молчи, умоляла, упрекала она его, не в силах сдержать слез. Молчи, иначе заберут и тебя. Лусия была слишком юна и не понимала, что происходит. Знала лишь, что тело матери забрали священники и что, если отец не прекратит причитать, кто-нибудь его услышит; пойдут слухи, наговоры, которые в конце концов достигнут ушей инквизиторов.

Лусия отмахнулась от этого воспоминания. Тяжко было не столько от горя, сколько от стыда, который она ощутила, вспомнив, как отец съежился у стены, как блестели его глаза, как губы бормотали запретные фразы. Я так свою жизнь не закончу. Ни подобно матери, погребенной где-то под камнями возле церкви, ни подобно отцу, брошенному в безымянную могилу. Лусия нащупала в душе нить надежды, которая всего пару минут назад так ее манила.

– Дом Ольмеда, – шептала она себе, шагая к выходу из церкви.

Чья-то рука сомкнулась у нее на запястье, словно клещи.

– Надеюсь, ты довольна собой, milagrera[10].

– Хуалит?

Тетя угрожающе зашипела и затащила Лусию в часовню, которая обычно была заперта на железный замок. Над алтарем возвышалось огромное распятие, слева – Приснодева, справа – Иоанн Креститель, оба – в окружении святых и мучеников. Хуалит была в одеянии Каталины де Кастро де Оро – закутана в длинную черную накидку из бархата. На фоне белой горгеры – пышного оборчатого воротника – ее лицо с острым подбородком казалось мерцающей жемчужиной, а буйные кудри каким-то образом были уложены в аккуратную прическу.

– Все идальго и кабальеро Мадрида только о тебе и судачат, – свирепо зашептала Хуалит. – Что за безумие тобой овладело, раз ты решилась на эту игру?

Лусия выдернула руку из тетиной хватки.

– Я пытаюсь немного подзаработать, как-то улучшить свое положение. Вот и все. Госпожа из дома Ольмеда предлагает мне перейти к ней на службу.

Хуалит прыснула от смеха.

– Та хмурая карга? Ты способна найти себе госпожу получше, чем Витория Ольмеда.

– Ночевать не на земляном полу всяко лучше, разве нет?

– Если в твоих чудесах есть хоть намек на кощунство, инквизиторы схватят тебя и отправят в Толедо на суд.

– А как еще мне пробиться в этом мире? Ты и сама не раз говорила, что я далеко не красавица. Талантов мне не досталось, но это небольшое…

Хуалит воспользовалась заминкой Лусии.

– Ну и как ты это называешь, Лусия? Думаешь притвориться, будто ангелы говорят с тобой, полукровкой? В Риме уже ратуют за то, чтобы положить конец изучению астрологии и волхованию. – Тетя покосилась на алтарь, словно подозревала, что подслушивать могут даже святые. – Чудесами владеет церковь. Не судомойки и не уличные пророки. Ты не блаженная, которая творит добрые дела.

Лусия ощутила отчаянную злость, комком засевшую в горле, – боль, которая, если не сдержаться, превратится в горькие слезы и выставит ее ребенком. Лусия сделала глубокий вдох, стараясь заглотить кислую смесь паники, ярости и чего-то безымянного, похожего на птичку, что заблудилась между балками крыши, выискивая путь наружу из здания.

– Я не могу больше работать как раньше, – выдавила Лусия. – Спина и так болит оттого, что я ношу воду, стираю и перетаскиваю полные корзины яблок. Я состарюсь до того, как успею побыть молодой.

– Для нас, женщин, есть участи и похуже.

Для нас, женщин. Можно подумать, у них есть что-то общее. Дело не только в положении и удобствах. Хуалит и Лусия – неухоженная болонка с шелковистой шерстью и бродячая псина, что откапывает себе еду в груде мусора. Они даже к одному виду существ не принадлежали. Лусия жила как крыса, и выбор для нее выглядел так: прятаться и дальше – или пойти на риск смерти. Сколько раз она жаловалась Хуалит на тяжесть своего положения? Но ничего не менялось; ей не предлагали ни жемчуга, ни работу у благородных дам, пока Лусия не решилась выползти из кухни и показаться людям.

– По-твоему, есть участи и похуже, тетя. А по-моему, быстрая смерть лучше медленной.

Хуалит закатила глаза.

– От грубой работы не помрешь. Думаешь, ты все знаешь о тяготах, но у мужчин есть дар бесконечно находить новые способы приносить женщинам страдания. Если тебе не вменят ведьмовство, то заклеймят жидовкой. Ты сама ведешь себя на костер, насвистывая по пути песенку.

– Конверсо[11] – не то же самое, что жидовка.

Вот теперь лицо Хуалит напряглось.

– Местные разницы не знают. Никогда об этом не забывай. Думаешь, если нас окунули в воду и священник прошептал нужные слова, мы теперь в их глаза истинные христианки? Мы для них – яд. Тот, который им пришлось заглотить и который теперь ест их изнутри. Ты показала свои маленькие фокусы. На этом и закончим.

– Ты за меня переживаешь или за себя?

– В моем сердце достаточно места для нас обеих.

– Никто не знает, что я твоя племянница.

– Сколько вопросов успеют задать инквизиторы, прежде чем ты сообщишь им, кто я и где живу? Прежде чем они узнают, что твоя кровь замарана еврейскими корнями? Ты не понимаешь, к чему все идет? Ты совсем растеряла страх, Лусия?

Страх был на месте, живее всех живых, он будил Лусию по ночам, словно пищащий младенец. Разумеется, она боялась. Но ни о чем не жалела. Особенно теперь, когда ей открылась возможность выгадать что-то по-настоящему ценное. Отец и мать исчезли с лица земли, как если бы та их проглотила, как если бы они и не существовали на этом свете, никем не замеченные, никем не воспетые, оплаканные лишь Лусией и Хуалит. Уж лучше жить в страхе, чем в гложущем недовольстве. Лучше набраться отваги и пойти этим новым путем, чем и дальше уныло брести по дороге, которую выбрали за нее. Хоть ландшафт немного сменится.

Лусия достала из кармана жемчужину Валентины и показала ее тете.

– Сможешь ее продать?

Хуалит взяла серьгу и поднесла ее к свету.

– Ну надо же, ты и впрямь работаешь на бедняков. Это дешевка.

– То есть не сможешь?

– Это дешевка, но все-таки жемчуг. Ты ведь не украла ее? Краденое я продавать не буду. Даже у моих друзей есть принципы.

– Это подарок.

– Кажется, ты хотела сказать «взятка».

– Зависит от того, у кого спрашиваешь, – парировала Лусия.

– И как ты поступишь с деньгами?

– Пока не знаю.

– Разумеется, не знаешь.

– Куплю берет со страусиными перьями.

– С тем же успехом можешь сразу деньги в реку выбросить.

– Тогда довольны будут и рыбы, и я.

– Но недолго.

– А кому из нас отмерено долго?

– Какую рассудительность придала тебе новообретенная слава. – Хуалит убрала серьгу в карман. – Ради тебя я продам ее – и за хорошие деньги, но никаких больше чудес.

Лусия промолчала. Она не станет лгать на глазах у Приснодевы и прочих святых.

Хуалит тяжко вздохнула.

– Обними меня, Лусия. Быстрее, пока никто не видит. И не хмурься так. Это состарит тебя куда быстрее любых невзгод.

Лусия покорно приникла к тете. Волосы Хуалит пахли миндалем, и, отстранившись, Лусия ожидала увидеть улыбку на тетином лице. Но выражение у той было странное, непонятное. Хуалит чуть прищурилась, как если бы тревожилась из-за расходов на хозяйство или сердилась из-за неудачного покроя платья.

– Никаких больше чудес, – повторила тетя.

Еще парочку – и все, безмолвно возразила ей Лусия. Чтобы хватило на вторую жемчужину, на шанс устроиться в дом к Витории Ольмеде. Желать для себя лучшей участи не запрещено. Даже если и так, Лусия все равно нашла бы способ добиться своего.

Много позже Лусия осознает: когда речь заходит о владении чем-то ценным, нет предела мечтам о чем-то лучшем. И, вспомнив путь, который лежал тогда перед ней, она поймет, как же ошибалась в своих представлениях о том, куда он ее заведет.

Но сегодня Лусия лишь улыбнулась тете и сказала:

– Рано или поздно мои фокусы им надоедят, и я вернусь к унылой жизни прислуги.

– Если тебе повезет, – сказала Хуалит. И легонько подтолкнула Лусию к выходу. – А наша семья везением никогда не отличалась.