По утрам Лусии проще давалось быть смелой. Она вспоминала слова Сантанхеля о том, что из слуг выходят лучшие шпионы. И думала: возможно, годы побоев и унижений дадут ей какое-никакое преимущество. Но в основном Лусия размышляла, как напевы могут послужить ей, когда ее заберут на допрос к инквизиторам.

Нева и Теода предупредили Лусию, что суда по всем правилам можно не ждать, и она была готова ко встрече с трибуналом – тремя мужчинами, которые могут оказаться кем угодно: священниками из Сан Хинес, пекарями или крестьянами, что держат лотки на рынке. Теода сообщила Лусии их имена: дон Педро, дон Гаспар, дон Франсиско. Девочка не знала, кто из них кто, но это, похоже, было и не важно. Секретарь начал писать, а эти трое принялись расспрашивать Лусию о ее семье, о жизни с четой Ордоньо, о ее отношениях с Виктором де Паредесом, его женой, его любовницей Каталиной де Кастро де Оро, Теодой Алькон, Антонио Пересом. Лусия придерживалась версии фальшивого семейного древа, которую сочинил мастер по родословным, и надеялась, что дон Виктор не выдал ее секреты. Она ни разу не обмолвилась о Сантанхеле и не назвала истинного имени тети. Не рассказала, что умеет читать. Лусия старалась говорить правду, но лжи было столько, что у нее возникло чувство, словно она перескакивает с камня на камень, с каждым прыжком рискуя потерять равновесие.

Трижды ее призывали усовеститься и покаяться, но Лусия не понимала, в каком преступлении следует сознаться. Она даже о вере Теоды знала слишком мало, чтобы притвориться, будто та ее привлекает.

Наконец Лусию повели вниз по лестнице, и она принялась перебирать в голове все напевы, все слова, что заготовила еще в камере, – свою броню, выкованную в заключении.

Если ее растянут на дыбе, как Неву, можно будет попытаться исцелять себя, пока над ней зверствуют.

Если ее подвесят на том гадком орудии, из-за которого колени и лодыжки Лоренцо Ботаса выскочили из суставов, – можно будет уменьшить тяжесть грузов, что привяжут к ее ногам, с помощью слов, коими Лусия облегчала себе ношу, когда таскала дрова. Она станет убедительно кричать и дергаться, и инквизиторы подумают, что пытки работают.

– Они могут пытать вас только один раз, – предупредила Лусию Теода. – Таков закон.

– И на этом все?

Нева гоготнула.

– О нет, amiguita[47]. Пытки не прекратятся. Просто ненадолго прервутся. Только инквизиторы решают, когда пыткам придет конец.

Лусию раздели догола – снимая с нее одежду, каждый предмет описывали секретарю. Было холодно, как и предупреждала Теода, и Лусия впервые оказалась нагой перед мужчинами – если не считать Сантанхеля. Ей не хотелось думать о нем в этой комнате, в этом месте, полном гадких, нелепых устройств.

Думай о магии, велела себе Лусия, думай, как она может тебе послужить, вспомни тайную мелодию – громкую, опасную, неуправляемую, – тот мотив, который не следовало напевать, который завладел ею, когда дон Виктор мучил Сантанхеля, который разорвал человека пополам. Тогда эта мелодия чуть не убила Лусию, и сегодня, если боль станет нестерпимой, Лусия позволит песне уничтожить себя и, может, навредить еще кому-нибудь. Эта мысль – что можно выбрать собственную смерть, самой решить, когда наступит ее конец, – придала Лусии стойкость. А зря. Как знать, какие пытки ждут ее в чистилище? И все-таки Лусию утешало существование тех слов – кровопролитной мелодии, что была больше этой комнаты и мужчин, которые притворялись, будто не видят, как Лусия пытается прикрыть срам; мелодии, что могла подарить ей некое отмщение.

– Твой грех привел тебя сюда, и только полное признание может уберечь тебя от всего этого. Говори же.

– Прошу, сеньор…

– Ложись на стол, – велел инквизитор. Это дон Гаспар или кто-то другой?

Лусия легла на спину, и ее руки и ноги, а затем и бедра, и грудь стянули веревками.

– Да станешь ты невестой, – сказал мужчина, чьего имени Лусия не знала, и накрыл ей лицо куском мягкой материи. – Ты сама навлекла это на себя, – повторил он, – и только признание позволит этому закончиться.

Лусия видела лишь силуэты людей, тени в комнате. Не паникуй, приказала она себе. Если понадобится, если боль от чего бы то ни было станет нестерпимой, она сможет песней освободить себя от пут. Нужно лишь сохранять самообладание, как во время испытаний, помнить слова напева и терпеть.

– Расскажи, как ты творишь свои иллюзии, – произнес чей-то голос.

– Я пою и…

Договорить Лусии не удалось. Ее рот, нос, горло заполнились водой. Она кашляла, но вода все лилась. Лусия тонула. Это были не конь и не дыба – и вообще не орудие пыток, созданное человеком. Это была смерть, что растекалась по ее груди, по легким. Лусия не могла петь, не могла говорить, не могла думать. Слова перестали существовать. Их вообще никогда не было. Осталась одна лишь смерть, холодная и темная.

Лусия тонула в ведре, как новорожденный розовый крысеныш, что извивался, глядя в лицо Агуэды. Над ней стояла тетя, ее руки сдавливали Лусии горло, медленно душили ее – а потом вдруг тетя оказалась внизу, на дне реки. У нее не было ни глаз, ни губ. Все съели рыбы. Рот Хуалит, лишенный губ, открылся. Я буду молиться, чтобы море поглотило наши страдания.

Лусия сильно закашлялась. Ее вырвало водой на собственное лицо и шею. Тряпку с лица убрали. Комната вновь обрела очертания. Лусия дернулась – она все еще была привязана к столу. Мужчины разговаривали.

– Ты перестарался.

– Я знаю, что делаю.

– Еще ведро?

Лусия не могла издать ни звука. Она знала, что плачет, и ненавидела инквизиторов за то, что они выжали из нее слезы. Стоило бы раскроить их надвое. Сжечь эту комнату дотла – нужно только вспомнить слова. Но слов не было. Все слова утонули, их унес прилив. Лусия мертва, и ее слова тоже мертвы. «Где моя мать? – хотелось вскричать ей. – Где Господь?»

– Как ты творишь свои иллюзии?

– Я не знаю… – начала было Лусия.

Лицо вновь накрыли материей – ее свадебной вуалью.

– Волшебный фонарь! – закричала Лусия. – Особое зеркало!

– Откуда судомойке знать о таких вещах?

– Дьявол нашептал мне, как их сделать!

– Продолжай, – сказал инквизитор, и Лусия всхлипнула от облегчения.

После того как все закончилось, Лусия забыла, что наговорила. Что-то о кузнечных мехах, занавесах, дыме и уловках со специальными линзами, привезенными из Швеции. Лусия сказала, что она ведьма и что дьявол каждый день встречался с ней на рынке. Что он называл ее своей невестой и засовывал язык ей в рот. Что у него было лицо змея-искусителя, Мартина Лютера, Антонио Переса.

Лишь вернувшись в свою камеру в мокрой сорочке, замерзшая и дрожащая Лусия поняла, что у нее идет кровь. Веревки рассекли ей запястья, лодыжки и бедра, когда она извивалась на столе.

– Лусия? – окликнула ее Теода, но Лусии общаться не хотелось. Она утратила дар речи.

Посреди ночи Лусия очнулась, не зная, сколько проспала. Теода принесла ей с очага нагретой воды.

– Вдова мертва, да? Каталина де Кастро де Оро?

– Ваша тетя Хуалит, – сказала Теода. – Мой ангел сообщил мне ее имя.

– Она утонула, да?

– Да, – признала Теода. – Мой ангел видел ее смерть.

Лусия уже знала, что это правда, что тетину жизнь отняло вовсе не кораблекрушение или какой-то несчастный случай. Виктор стер Хуалит с лица земли, словно ее здесь никогда и не было. Сантанхель называл ее вдовой. Возможно, он не знал правды.

Важно ли, кто стоит у власти? Будь то Перес, король, Виктор де Паредес или мужчина, который засунул воронку тебе в рот? Есть ли разница, если человек у власти – не ты?

Лусия вновь окунулась в темные воды, где ждала Хуалит, где ее рот без губ шептал что-то в холодной ночи. Море огромно и способно вынести что угодно, сказала тетя. Ее ладони были полны драгоценных камней.

Лусия проснулась, не понимая, какой ныне час и вообще день.

Нева, похрапывая, спала на своей подстилке. Лусия жестом подозвала Теоду.

– Вы голодны?

– Нет, – прохрипела Лусия. Горло болело. Она покосилась на храпящую Неву. – Нам надо отсюда выбраться.

– Вы хотите попытаться сбежать?

– Должна же моя сила на что-то сгодиться. Я умею вскрывать замки. Если понадобится, могу убить стражника. Но у меня нет ни денег, ни друзей на свободе.

– А Валентина…

– У меня нет надежного человека, который помог бы нам сбежать. Вы об этом не думали? Вы ведь знаете, на что способны мои чудеса.

– Конечно, думала, но смысла в этом нет.

– И вы готовы умереть за своего Бога?

Теода поколебалась, но все же ответила шепотом:

– Я спрашивала у ангела. Он сказал, что я умру здесь. Что все мы умрем.

– Я думала, ангел не рассказывает вам о вашем будущем.

– Верно. Но он не видит нашей судьбы за пределами Толедо. Ни вашей, ни моей. И о причине несложно догадаться. Наша история закончится здесь, Лусия. Я видела вас на костре.

– Что ж, тогда я умру на костре – но пытать себя больше не дам.

– Инквизиторы не добились от вас признания?

– Я не знаю, что они хотят от меня услышать. Я созналась во всем, что пришло мне в голову, но этого оказалось недостаточно.

Теода потеребила грязное кружево на рукаве.

– Это я виновата, что мы здесь. Я сболтнула лишнего.

– Я виню в этом короля. И Переса. Виню квакающих жаб, что привязали меня к столу. Но не вас.

– Вы не понимаете. Я… Донадей был так красив, так очарователен. Я стала легкой добычей. Он говорил, что испытывает муки, что не желает служить продажной церкви.

Лусия всмотрелась в лицо Теоды, омытое сиянием свечи.

– Добычей, – повторила она. – Теода, вы не хотите сказать… Вы же дитя…

Теода негромко усмехнулась.

– Неужели вы не догадались, Лусия?

– Боюсь, я не способна пройти вашу проверку на догадливость.

– Я не дитя. Мне тридцать восемь лет. Тридцать восемь лет я провела в этом детском теле.

Лусия знала, как глупо, должно быть, выглядит, – она уставилась на Теоду, вспоминая все услышанные от нее мудрые и остроумные фразы. Какую же заносчивость демонстрировала Лусия, гордясь своим умением наблюдать и понимать тех, кто выше нее положением. Она помотала головой, неспособная принять правду, которую выложили у нее перед носом.

– Я просто дура, – ошарашенно произнесла Лусия. – Я убедила себя, что видения сделали вас прозорливой не по годам.

– Все так думают, – сказала Теода. – Голос усиливает впечатление.

Лусия чуть не подпрыгнула. Тонкий высокий голосок Теоды исчез. Ее истинный голос звучал молодо, но эффект оказался поразительный; всего пара слов – и восприятие изменилось: теперь перед Лусией была миниатюрная женщина, а не ребенок.

– Донадей знал?

– Он догадался. Наверное, почуял, что у меня к нему отнюдь не детский интерес. А может, увидел, как я жажду внимания, которого никогда не получала. Он притворился, будто нас волнует одно и то же, пожаловался на донью Беатрис. – Теода ненадолго умолкла. – Меня никогда прежде так не целовали – как мужчина целует женщину. Это я здесь дура. И поэтому и меня, и моего брата ждет смерть.

– Так он вам не отец, – сказала Лусия, постепенно понимая, что к чему.

– Нет. Он защищает меня с тех пор, как умерли наши родители. Я обзавелась метрикой ребенка, что умер в нашем приходе, и мы переезжали с места на место, скрывая мой истинный возраст. – Теода покосилась на Неву, которая все храпела. – Я рассказываю вам все это, поскольку больше нет смысла секретничать. Поскольку своей глупостью я обрекла на смерть нас обеих.

Лусия вспомнила о комплиментах, которые отвешивал ей Донадей, о том, что он говорил о донье Беатрис и своей жажде свободы. Позволила бы она Принцу оливок соблазнить себя, если бы не была уже очарована Сантанхелем и его тайной? Поведала бы Донадею все свои секреты? Тот, кто голодал всю жизнь, готов есть с руки любого чужака. Лусия жадно глотала бы такую пищу и не распознала бы вкус яда.

– Если уж вы дура, то прочие и подавно, – сказала Лусия. – Донадей, несомненно, рассказал все, что мог, о нас обеих, если за это ему посулили свободу. Но я не желаю умирать за него. За кого бы то ни было. У вашей семьи есть средства, друзья за пределами Испании. У меня есть чудеса. Что нам терять?

– Это не сработает.

– Наш выбор – смерть или смерть в муках, Теода. Пускай меня лучше проткнет пикой стражник, чем заживо сожгут на костре.

– Или задушат. Если покаетесь, вас просто задушат.

– В таком случае давайте, конечно, останемся здесь.

Теода гоготнула.

– Что ж, хорошо. Инквизиторы явно свели вас с ума, но я спрошу, сможет ли Рудольфо передать весточку моему брату. У него куда больше свободы, чем у меня. Ему даже иногда дают бумагу. Но Лусия… мои сны – не выдумка. Я видела, как вас сжигают.

– Судьбу можно изменить, – сказала Лусия. – А проклятие – разрушить.

Нужно верить в эти слова, иначе она просто утонет в волнах.