Лусия дремала, ходила по камере, разговаривала с Теодой и иногда с Невой. Им разрешалось выходить во двор, чтобы вылить ночную вазу и наполнить кувшин холодной водой, которую они нагревали для умывания на маленькой угольной печке. Когда приходило время трапезы, женщин вели в конец коридора, где главный по провизии выдавал им хлеб, воду и иногда вяленую рыбу. Как-то раз ноздри Лусии наполнил густой, аппетитный запах еды.

– Косидо, – пояснила Нева. – Некоторых узников кормят лучше, если их родные за это платят.

– Вкусно, Лукреция? – громко спросила Теода. – Ее семья бедна, но последователи по-прежнему верят в нее.

– Это ненадолго, – проворчала Нева.

Однако открылась дверь почему-то в их камеру.

– Лусия Котадо, – сказал стражник и поставил на пол дымящуюся миску. Его звали Рудольфо, и он всегда либо ковырял в носу, либо жаловался на дела сердечные.

– От кого это? – спросила Лусия.

Рудольфо высморкался в собственный рукав.

– У кого есть деньги, у того есть и еда.

Они ели, передавая ложку по кругу, и, проглотив первый же кусочек похлебки, Лусия едва не заплакала.

– Это от дамы-драматурга, – пояснила Лукреция через стену. – Она устроила сбор средств для тебя в своем театре.

Лусия съела еще одну ложку, затем еще. Все это казалось невозможным. Что, если она умерла в лесу? Или до сих пор спит в Ла Касилье? Почему Китерия Эскарсега собирает деньги в поддержку Лусии?

– Передайте мне миску, иначе я обглодаю вашу голень, когда вы уснете, – сказала Теода, и Лусия повиновалась.

Ничего вкуснее она в жизни не пробовала – но даже невозможное способно приесться.

Загадка похлебки усложнилась на следующее утро, когда Лусия и ее соседки вышли во двор вылить ночную вазу и набрать в кувшины чистой воды. Рудольфо вручил Лусии стопку одежды – платье и свежую сорочку.

– Отдайте мне ваше грязное платье, и его отправят к вам домой на стирку.

Домой? Лусия пришла в замешательство. В Толедо у нее не было ни друзей, ни родных. Да и вообще в Испании – с тех пор, как уплыла Хуалит.

– Новые дары от одиозного драматурга? – поинтересовалась Теода.

Они вернулись в камеру, и Нева шепнула Лусии:

– Прощупай швы. Там может быть записка или послание.

Лусия провела пальцами вдоль швов, и, когда она дотронулась до манжеты, из рукава на пол выпала маленькая зеленая веточка.

Розмарин. Ромеро. Для защиты.

Это Валентина прислала ей косидо и чистую одежду. Лусия потерла веточку и вдохнула аромат. Внутри расцвела надежда, которую пришлось подавить. У Валентины и Мариуса не имелось ни денег, ни влияния, чтобы помочь ей. Но Хуалит была где-то за морем, а Сантанхель – либо мертв, либо сам попал в плен. Возможно, это была вовсе не надежда, а утешительная мысль, что по ту сторону стены есть тот, кто помнит ее имя и молится за нее, даже если это уже давно не имеет никакого значения.

Иногда Лусия действительно плакала по ночам, иногда – беззвучно кричала в кулак, потому что ярости, скопившейся в ней, было слишком тесно в этой людной клетушке. Все ее устремления, латынь в голове, напевы, которые Лусия подчиняла своим желаниям, победа над Грасией в первом испытании, победа над страшными тенями во втором и над Донадеем в третьем – все это ничего не стоило. Лусия сделала все, что от нее просили, и даже больше. Она пробила себе путь наверх из погреба и умудрялась побеждать вновь и вновь, несмотря на оскорбления, предательства и покушение на ее жизнь. И вот теперь она здесь – бессильная и еще более жалкая, чем до всех этих событий.

Единственной микстурой от страха и ярости для Лусии были сведения. Если уж ее ждали пытки, нужно было подготовиться, поэтому, когда на Теоду нападало настроение поболтать, Лусия навостряла уши. Обычно это случалось днем, после визита к главному по провизии, когда камеры гудели разговорами, и было меньше риска, что их подслушивают.

– Вас заводят в комнату и снимают с вас одежду…

– Всю?

– Они хотят, чтобы вы устыдились, – объяснила Теода. – В комнате холодно, но худшее в ней – это орудия пыток. Дыба. Конь. Я не знаю названий для всего, что там видела. Инквизиторы находятся в той же комнате – один из представителей епископа и тот, кто записывает все, что говорится и делается. Брат рассказал, они ведут очень подробные записи.

– Вам было страшно?

Теода помедлила с ответом.

– Да. Страшно как никогда в жизни. Впрочем, мне повезло. Я знала, в чем меня обвиняют. Обычно вам не сообщают обвинения, только требуют, чтобы вы сознались.

– Загвоздка в том, что ты не знаешь, что именно они хотят услышать, – добавила Нева. – Я переспала с половиной Кастилии-Ла-Манчи. Откуда мне знать, кто на меня донес? Я говорила и говорила, но все не то, что они хотели услышать. Поэтому меня связали и стали растягивать путы. Я кричала и молила о пощаде, но им было все равно. – Нева задрала рукав и показала шрамы на запястьях и локтях – отметины цвета испорченного мяса, которые полностью обхватывали ее руки, словно она все еще была привязана к столу. – Когда все закончилось, ко мне прислали лекаря.

– Ты пугаешь ее, – тихо укорила Теода Неву.

– Да мне и без того страшно, – сказала Лусия.

Но было трудно не думать о тех отметинах, о том, каково это – кричать и не быть услышанной, а еще знать, что никакого толка от этих криков нет, потому что ее все равно умертвят. Не будет ни помилования, ни мягкого наказания.

Лусия подумала о бедном Лоренцо Ботасе, который сидел возле рыбного лотка, то и дело засыпал, а вечером отправлялся домой на руках у сына. Кто будет так же носить ее на руках? Напевы помогут ей исцелиться. Она сможет залечить свое тело, как залечила язык, но этот вопрос все вертелся внутри и не давал Лусии покоя: кто будет носить меня на руках?

«Никто» – так должен звучать ответ на этот вопрос, сейчас и всегда.

Хуалит здесь больше нет, а кто еще это мог бы быть? Неужели она все еще верит, что Сантанхель снова придет ей на помощь? Посадит к себе на лошадь и увезет прочь от этого места? Иногда ночами Лусии не удавалось уснуть, и она лежала во тьме, не сомневаясь, что Сантанхель мертв, представляя, как его кровь затопила весь лес. В другие ночи ее терзали опасения, что дон Виктор держит его в плену в наказание за попытку помочь Лусии сбежать. Впрочем, Лусия знала: она – бездушная женщина, потому что худшими ночами были не те, когда она размышляла о смерти своего любовника или его страданиях, а те, когда она представляла, что Сантанхель отнюдь не мучился и что он не пришел за ней, потому что она больше не стоит его времени и хлопот.

Позор. Трагедия. Случайная жертва. Возможно, Сантанхель жалел ее или даже оплакивал, но он – создание, которое за свой долгий век пережило множество потерь. Что в сравнении с ними может значить одна глупая влюбленная девица? Лусия знакома с ним всего несколько недель. Целуя ее в губы, расчесывая ей волосы, обнимая ее, доверчивую, в постели, он обдумывал, не принести ли ее в жертву своему господину. Лусию ведь не раз предупреждали, что нужно держаться от Сантанхеля подальше.

Лусии хотелось спросить о нем Лукрецию де Леон. Навещал ли он ее? Обхаживал ли по указке хозяина? Говорил ли, что она отважна, могущественна и неповторима? Однако Лусия не собиралась называть имена Виктора де Паредеса или его фамильяра, перекрикиваясь через стену, и она ни разу не видела Лукрецию вне ее камеры. Девушке, которой являлись видения, не приходилось носить себе воду, и ей дозволялось одной выходить во двор, когда она желала размяться.

Но разве мог ответ Лукреции – каким бы он ни был – принести Лусии хоть какое-то облегчение? Сантанхель использовал ее. Сантанхель заботился о ней. И то и другое могло быть правдой и все равно ничего не значить. В конце концов, из-за Лусии не стоило рисковать, привлекая внимание инквизиции или вызывая гнев дона Виктора. Жестокий расчет – единственное лезвие, которым Лусия резала себя каждую ночь. Ты не достойна спасения, Лусия Котадо, Лусия Кана, Лусия Кальдерон. Лусия, чье имя рассеется с пеплом.