Она не могла его простить.

Лошадь им все равно не пригодилась. Валентина и Мариус не сумели найти выход из леса. Они часами бесцельно блуждали по чаще кругами, пытаясь отыскать дорогу. В конце концов их обнаружили люди короля, и Валентина почти была этому рада.

Их с Мариусом отвезли в Мадрид, где Валентину посадили в женскую камеру городской тюрьмы. Там воняло потом, испражнениями и чем-то еще – духом несчастья, который пропитал ее волосы и одежду. И там было шумно – те стоны до сих пор эхом отдавались у нее в ушах. Как и в Ла Касилье, у Валентины возникло чувство, что она уменьшилась ростом. И что ее вот-вот поглотят, но на сей раз это будет влажный беззубый рот. И она сгниет там в темноте, посереет как испорченный фрукт, станет мягкой и бесформенной как истлевшее дерево.

Она уперлась рукой в сырую стену, и ее вырвало; Валентину трясло так сильно, что она боялась, как бы кости не разлетелись в стороны. Когда стражники вывели ее на улицу, стояла ночь. В небе виднелись звезды, воздух был прохладен, и, к своему великому стыду, Валентина расплакалась.

И только когда оказалась в кабинете архиепископа, она поняла, зачем ее бросили в тюрьму: чтобы напугать.

Архиепископ предложил ей маленький бокал вина и удобное кресло. Сказал, что она должна отвечать на его вопросы честно, иначе он будет вынужден отправить ее под трибунал в Толедо. Все еще дрожа, Валентина кивнула, готовая сказать что угодно, лишь бы никогда больше не возвращаться в ту камеру.

Архиепископ задал ей множество вопросов об Антонио Пересе: что тот говорил о короле, когда приходил и уходил из Ла Касильи, сколько времени проводил с Теодой Алькон, что за книги стоят у него в библиотеке. Валентина пыталась вспомнить, упоминал ли при них Перес о третьем испытании и оказывал ли он особые знаки внимания Святому чаду, но сообщить архиепископу ей было почти нечего. Она прозябала на отшибе светского общества Мадрида, и в Ла Касилье эта ситуация не изменилась. Отвечать на вопросы о Лусии было проще, но куда страшнее. Да, она регулярно ходит на службы. Да, она причащается. Нет, Валентина не помнит, чтобы Лусия Котадо богохульствовала или делала какие-либо еретические заявления. Нет, в присутствии Валентины она никогда подвергала сомнению существование Святой Троицы.

– Она… она же судомойка, сеньор. Мы никогда не вели с ней подобных разговоров. Она скромная девушка.

– Скрытная.

– Тихая. Кроткая. Возможно, глуповатая.

Ни одно из этих качеств не имело ничего общего с Лусией, но Валентине было не сложно оказать ей небольшую услугу.

– Столь покорного человека легко сбить с пути истинного, – заметил архиепископ.

Валентина ожидала, что он начнет спрашивать ее о Викторе де Паредесе, о Гильене Сантанхеле, людях могущественных и влиятельных. Но архиепископ принялся задавать ей вопросы о Мариусе. Переписывался ли он с кем-нибудь в Германии? А во Фландрии? Выражал ли вслух сомнения о церкви? Поспособствовал ли он найму Лусии? Общался ли с последователями Пьедролы? Отзывался ли о короле с презрением?

Валентина думала, что после этой беседы ее отпустят домой.

– Пока нет, сеньора, – сказал архиепископ, и Валентину отвели в монастырь, где позволили исповедоваться, а затем проводили в комнатушку, которая запиралась снаружи. Валентина не жаловалась. Она уже знала, какова была альтернатива.

Каждый день ее вели сквозь тюрьму к архиепископу, и каждый день она отвечала на одни и те же вопросы, пересказывала одни и те же сцены и разговоры. Если что-то в ее сказанном ею менялось, секретарь архиепископа перечитывал ее прежние показания, и они часами обсуждали расхождения в словах Валентины.

Так продолжалось шесть дней, пока Валентина не начала сомневаться в собственных воспоминаниях о Пересе, Лусии и Мариусе.

– Вы выглядите усталой, сеньора, – заметил архиепископ, когда Валентина однажды помедлила с ответом. – Хотите, подыщем для вас камеру, где вы сможете отдохнуть?

– Нет, – сказала Валентина. – Я лишь пытаюсь вспомнить все в точности.

– Вы рассказывали нам, с кем ваш муж любит охотиться.

– Мой муж не может позволить себе выезжать на охоту. Это случается редко.

– А когда все же случается?

Валентина не могла вспомнить. В ее разуме царило опустошение из-за всех этих беспрестанных бесед, страха, тупого осознания собственной незначительности. Красивые наряды и дорогие яства затмили ей здравомыслие. Она была никем, и чудеса Лусии не могли этого изменить. Валентина засомневалась, что вообще хочет это менять. Слова ее покинули. В голове у нее звучала только одна низкая долгая нота, словно по жильной струне водили смычком – взад-вперед, взад-вперед, ни мелодии, ни нарастания звука, ни затихания.

– Мой муж – трус, – заявила Валентина, поразившись сказанному. Поправляться у нее не было сил. – Его не волнует политика. Ему нет дела до Антонио Переса. Он предан королю, потому что быть верным королю несложно, а Мариус во всем ищет легких путей. Вот почему он женился на мне. Не за кем было ухаживать, некого впечатлять. От него не требовалось никаких усилий. Его заботят только хорошее вино и быстрые лошади. Для интриг ему не хватит честолюбия.

Тем же вечером ей позволили вернуться домой. Один из братьев проводил ее до улицы Лос Сантос.

– Надеюсь, вы понимаете, что Господь вас помиловал. В дальнейшем будьте осмотрительнее, выбирая себе компанию.

Валентина кивнула.

– Не хотите спросить, где ваш муж?

– Нет, – ответила Валентина. – Не хочу.

Ордоньо продолжали платить Агуэде, пока гостили в Ла Касилье, но у Валентины не было времени отправить кухарке весточку о своем возвращении, поэтому дома оказалось пусто. Валентина не знала, где сейчас Лусия и вернется ли Хуана. Возможно, следовало спросить об участи Мариуса, но она вдруг поняла, что ей нравится быть дома одной. Валентина спустилась в безмолвную кухню, размочила кусок хлеба в миске с вином, заставила себя съесть немного ветчины и пару маринованных слив.

Воды для умывания у нее не было, и помочь ей раздеться никто не мог, поэтому Валентина уснула в грязной одежде прямо на покрывале.

На следующий день она послала за Агуэдой и попросила ее привести кого-нибудь, кто поможет прибраться в доме. Кухарка явилась с корзинкой, полной продуктов с рынка, и десятилетней племянницей, которая натаскала воды с площади и помогла Валентине помыться и одеться.

Валентина ждала, но сама не понимала чего. То ли когда солдаты короля или люди альгвасила застучат к ней в дверь. То ли известия, что ее вот-вот арестуют или отправят в ссылку. То ли приказа о выселении, хотя ей сложно было представить, кому могут понадобиться обшарпанный дом и бесплодные оливковые поля.

Она пообедала в кухне и, поднявшись наверх, с удивлением обнаружила в коридоре Мариуса.

Он похудел, одежда на нем болталась. Валентина знала, что и сама выглядит столь же изможденной. Возможно ли, что Мариус казался ей более привлекательным, когда был в теле? Или что-то прежде затмевало ей зрение – какая-то иллюзия вроде тех, что создавала Лусия?

Мариус сгреб ее в объятия.

– Все закончилось, – сказал он.

Валентина дождалась, пока он ее отпустит.

– Где Лусия?

Мариус заморгал, словно услышал незнакомое имя.

– В Толедо. Ее передали инквизиции.

– Тогда нам следует поехать туда. Нужно, чтобы кто-то за нее заступился и убедился, что с ней там хорошо обращаются.

– Лучшее, что мы можем сделать, – это держаться от нее подальше. Чудо, что мы вообще на свободе.

Валентина медленно покачала головой. Как же она устала.

– Я втянула ее в эту беду. Меньшее, что я могу сделать, это позаботиться, чтобы она там не голодала.

– Ты с ума сошла? – Мариус нервно оглянулся и свирепо зашептал, будто за стенами их подслушивали инквизиторы: – Если ей повезет, она отделается ссылкой, но это вряд ли.

– Нужно было отдать ей ту лошадь.

– Это ничего бы не изменило!

– Изменило бы, – сказала Валентина. – Могло бы изменить.

Она не могла объяснить, что именно. Знала лишь, что не в силах отделаться от воспоминания о Мариусе, который стоял там с поводьями в руке и сжимал их так, будто опасался, что лошадь даст деру. И был не в состоянии посмотреть жене в глаза.

– Ты никак не сможешь ей помочь, – сказал Мариус.

Вероятно, он не ошибается. Как одна бесправная женщина может помочь другой?

– Я позабочусь о том, чтобы она не умерла в одиночестве.

Мариус уставился на Валентину так, словно у нее на лбу вырос рог.

– Тебе ни к чему привлекать внимание инквизиции, Валентина. Лучшее, чтобы ты можешь сделать, – это умыть руки. Поступив иначе, ты навлечешь на себя опасность, но ты слишком глупа и сентиментальна, чтобы это понять.

– Я умею чуять опасность, – сказала Валентина. – И уж лучше я буду глупа, чем труслива.

Мариус отшатнулся, будто его ударили.

– Довольно. Ты позабыла, что значит быть женой.

Наверное, она никогда этого и не знала.

– Я иду спать.

– Сейчас же полдень.

– И все же я устала.

Мариус встал перед Валентиной, преградив ей путь к лестнице.

– Ты не можешь ее спасти, – взмолился он. – Ты ведь и сама это понимаешь! Чего ты надеешься добиться?

– Не знаю.

Лусия ей даже не нравилась. Но Валентина была уверена, что, окажись она сама в камере трибунала, Мариус все равно отсиживался бы здесь.

– Это ты впустила ее в наш дом! Это ты заставила ее творить чудеса, из-за которых мы чуть не лишились всего. Ты навлекла на нас это несчастье, но считаешь, что виноват в нем я?

– Уйди, Мариус.

– Уйти… Куда мне, по-твоему, уйти?

Валентина вздохнула. Ей хотелось одного – забраться в кровать.

– Ты прав. Я глупа и сентиментальна. Когда мы поженились, я была наивной девушкой, которая надеялась, что полюбит тебя. Я выросла в наивную женщину, которая надеялась, что сможет угодить тебе. И сейчас я, видимо, все еще наивная женщина с одной-единственной надеждой – избавиться от тебя. Уйди, Мариус. – Валентина отвернулась от мужа и зашагала обратно в сторону кухни. – Уйди и будь благодарен, что я не рассказала архиепископу, что ты спишь в обнимку с портретом Мартина Лютера.

Валентина спустилась по лестнице в кухню. Уснуть она бы не смогла. Пока что. Ей нужно было поговорить с Агуэдой.