Оставаться у Лусии было опасно – как и вообще приходить сюда, – но сдерживаться Сантанхель больше не мог.

Их совокупление вышло быстрым и торопливым: тела зажаты в углу у двери, его лицо уткнулось ей в шею, ее острые зубы – она укусила его за плечо, ее сдавленные стоны. Сантанхель был рад, что за прожитые века научился владеть собой.

После этого ему стоило бы уйти, но он не хотел. Вернее, не мог. Сантанхель так долго мечтал о свободе, что позабыл обо всех остальных желаниях. Об удовольствии от прикосновения к теплой коже, от разговоров, от проблесков единодушия: поначалу – едва заметных, позже – ярких и уверенных, как огни встречного судна в темном бескрайнем море.

– Что значит быть фамильяром? – спросила Лусия. Они лежали на кровати поверх покрывала, ее колено – у Сантанхеля на бедре, ее голова – у него на груди.

– Это значит служить.

– Отдавать Виктору свою удачливость, а мне – свою силу?

– Это одно и то же. Если ты победишь, преуспеет и Виктор.

– Но почему тогда ты становишься крепче только благодаря одному из нас?

– Потому что сам Виктор магией не владеет. Никто из де Паредесов никогда ею не владел. Ему нечего мне отдать.

– А у меня – есть.

Сантанхель осторожно оттянул один из завитков Лусии, и тот, извиваясь как живое существо, проскользнул у него между пальцев и вернулся в прежнюю форму.

– В изобилии.

– Ты когда-нибудь напивался?

Сантанхель рассмеялся.

– Конечно. А ты нет?

– Кажется, нет, – ответила Лусия. – Только голова немного кружилась. Примерно как сейчас.

– Когда я был молод…

– Много, много лет назад.

Пришла его очередь вонзить зубы ей в плоть.

– Когда я был молод, – снова начал Сантанхель, – я ни в чем не знал меры. Бывали ночи, когда я пил, хохотал и распевал песни, но в какой-то момент меня накрывало печалью. Я озирался – друзья кутили, а мне было одиноко и даже завидно, что они способны испытывать счастье и веселиться, покуда я тону в тоске.

– А по-другому бывало?

– В иные ночи отстраняться от здравого смысла было так приятно, что я просто не хотел трезветь и все пил и пил, стараясь сохранить это ощущение, чувство полета над землей.

Лусия шевельнулась, и член Сантанхеля, касавшийся ее ноги, тоже вздрогнул.

– Агуэда как-то сказала мне, что лучший способ излечиться от пьянства – это напиться до тошноты так, чтобы возненавидеть сам вкус вина.

– А что, если ты его так и не возненавидишь? – спросил Сантанхель, когда Лусия перелегла. – Как быть, если, опустошив одну бутылку, только и мечтаешь о следующей?

– А такое вино существует?

– Да, но встречается очень редко, – ответил Сантанхель. – Положи колено сюда.

– Сесть на тебя верхом? – со скепсисом уточнила Лусия.

– Вот так, – выдохнул Сантанхель, почувствовав влажное прикосновение ее плоти, щекотку кудрей, и подивился, куда подевалась вся его вековой закалки выдержка.

– Редкое вино, – произнесла Лусия со стоном, направив его мужество в себя.

– Попробовать которое доводится очень немногим.

Сантанхель прижал ладони к сильным бедрам Лусии, помогая ей найти равновесие, поймать ритм.

– Только самым удачливым, – сказала она. Ее слова перешли в стоны, и Сантанхель будто вновь вознесся над землей.

Сантанхель ушел еще до рассвета, чтобы никто его тут не застал. Лусия улыбнулась, когда он поцеловал ее в щеки, губы, веки.

– Вижу, ты рада моему уходу, – сказал он.

– Я пытаюсь понять, каково это – когда некуда спешить.

Сантанхель не пообещал ей никакого «когда-нибудь», только поцеловал еще раз и ушел. Лусия опять уснула и проспала допоздна. Делать ей было нечего, разве что нервничать из-за третьего испытания и предложения Хуалит.

Она посмотрела на себя в зеркало – раскрасневшиеся щеки, потная кожа. Сантанхель не оставил на ней ни кровоподтеков, ни отметин зубов. Он был неглуп. Но Лусия видела его следы по всему своему телу. Волосы превратились в один большой колтун, распутать который не смогла бы ни одна щетка, поэтому Лусия принялась вручную разделять завитки, один за другим, сначала с помощью воды, затем с помощью масла, и, наконец, в ход пошел серебряный гребень.

– Я могу помочь, – предложила Валентина, когда пришла, и принялась молча укладывать косы Лусии в розетку.

Лусию вдруг осенило: с тех пор, как Кончита сбежала, Валентина вынуждена обходиться без горничной. Неужели Мариус помогает ей одеваться и разоблачаться? Лусия с трудом могла себе такое представить – да ей и не хотелось, особенно теперь, когда перед глазами все еще стояли счастливые мгновения вечера.

Лусия понимала, что глупо позволять своему счастью рисовать картины будущего. Ей следовало сосредоточиться на турнире и на том, что за ним последует – или нет. Сантанхель мог сколько угодно рассуждать о том, как веками заплетал бы ей волосы, но какое это имело значение, если он обречен сидеть на привязи у де Паредесов, а сама Лусия того и гляди попадет в услужение к королю?

Если она найдет способ заставить дона Виктора разрушить проклятие, то Сантанхель освободится и сможет уехать, и Лусия ни за что не откажет ему в жизни, о которой он так долго мечтал. Она знала, каково это – быть приколотой к одному месту, словно засушенный мотылек в чьей-то коллекции. Отважится ли она отправиться вместе с ним? Она бы путешествовала по миру, навестила Хуалит в Салониках. Лусия и Сантанхель спали бы под крышей собственного дома в каком-нибудь чужеземном городке. Захочет ли этого Сантанхель? Хочет ли этого она сама?

– Давай прогуляемся по саду, – предложила Валентина. – Как знать, много ли дней с хорошей погодой нам еще осталось?

Лусия удивилась этому предложению, но занять время все равно было нечем. Завтра они узнают, что им уготовано. Узнают, что их ждет: мир дворцов и влияния или куда менее предсказуемая участь. Если король не назовет Лусию своей чемпионкой, выбирать ей будет не из чего.

Лусия с Валентиной дошли до террасы. Лусия чувствовала, что Валентина хочет о чем-то поговорить, но госпожа молчала, только теребила кружево на манжетах.

По саду прогуливался Принц оливок в компании доньи Беатрис, наряженной в шелковое платье баклажанового цвета с зеленой и золотой вышивкой – то были оттенки оливковой рощи, залитой вечерним светом. В волосах покровительницы Донадея проглядывала седина, брови были сильно выщипаны. Она могла бы приходиться ему матерью.

Валентина завистливо вздохнула.

– Всякий раз, когда я ее вижу, она в новом платье.

Заметив Лусию, Фортун приветственно помахал. Он поклонился своей патронессе и поцеловал ей руку, и донья Беатрис расцвела – глаза вспыхнули радостью от проявленного к ней внимания. Лусия понимала, что в этой сцене кроется урок – опасно превращать другого человека в залог собственного счастья, – но она была не в настроении учиться морали.

– Так вот как все произошло? – спросила Валентина.

Лусия не сразу поняла, о чем идет речь. Она проследила за взглядом Валентины – тот был устремлен на эскиз, закрепленный на мольберте, который стоял в тени яблони. Лусия подошла поближе, чтобы разглядеть набросок.

Синьор Росси забросил работу над сдержанными портретами участников турнира и направил все силы на драматическое изображение кошмарных событий позавчерашнего вечера – тяжелые расплывчатые облака, резкие линии угля. Грасия в прелестной позе – согбенная, руки сложены в мольбе; Лусия и Фортун Донадей воспарили рядом; несомые божественным ветром, дующим откуда-то справа, они грозно смотрели на огромную мрачную тучу, которая, если приглядеться, имела довольно зловещую форму.

– Выглядит не так страшно, как то, с чем нам пришлось иметь дело, – подойдя к мольберту, заметил Фортун.

Донья Валентина взяла под руку донью Беатрис. Так было задумано? Неужто Валентина позвала Лусию прогуляться ради подстроенной встречи с Принцем оливок?

– Не помню, чтобы стояла рядом с вами, когда началось недоброе, – сказала Лусия, усталая и встревоженная и оттого не способная на притворную обходительность. – Я спасла Грасию. И себя. И весь этот проклятый дом.

– Я обеспечивал безопасность для доньи Беатрис, – возмутился Фортун.

– И для себя?

– Я за это извиняться не буду.

– Я вас и не просила. Но это… – Лусия указала на картину. – Это вымысел.

Лусию изобразили в ее монашеском платье, с аккуратно уложенными вокруг головы косами – сияние, которое расходилось в стороны. Росси не облагородил ее черты, ничего не приукрасил, но Лусия была словно свет и тень, в глазах – решимость, губы сурово сомкнуты в тонкую линию. Именно так она представляла себя, превращая магические фразы в мелодию, – женщиной, что парит над землей, одежды полощут в воздухе.

Фортун на эскизе выглядел прелестнее, чем в жизни, со своим золотым, украшенном каменьями крестом, направленным на зло, что напало на них. Наспех отрисованные самоцветы напоминали глаза.

В толпе виднелось смазанное пятно, и Лусия поняла, что там прежде была Теода Алькон – Росси попросту стер ее пальцем.

– По-моему, он хорошо вас запечатлел, – сказал Фортун, – и это вовсе не выдумка. Все так, как и должно быть. Мы с вами сражаемся бок о бок – два простолюдина низкого происхождения, которых приняли и отметили при королевском дворе.

– Вы видите в этой картине то, чего там нет. Грасия едва не погибла, и кто-то в этом повинен.

– Святое чадо.

– Неужели вы правда в это верите? – Лусия всмотрелась в лицо Донадея. Переложить вину за случившееся на Теоду было бы весьма ему на руку. Или, может, это Лусия совершает глупость, пытаясь оправдать Теоду, которая все равно что призналась в преступлении.

– Нет, – признался Фортун.

Наконец-то хоть капля честности.

– Тогда что, по-вашему, тут произошло? Кто виноват?

– Этого я сказать не могу.

– А кто может? – Лусия оглянулась, но подслушать их было некому. – Вы утверждаете, что мы с вами солдаты, святые прислужники короля, но не хотите называть имя того, кто, возможно, желает нам смерти?

– Не нам обоим, – отрезал Донадей. Лусия догадывалась, что за имя он произнесет, и все же оно прозвучало как резкий удар по пустому сосуду. – Сантанхель.

Лусия развернулась и зашагала к Валентине. Фортун догнал ее и преградил ей путь.

– Вдумайтесь, Лусия… сеньорита Котадо, кто и что от этого приобретает.

– Та тень… Я едва не погибла.

– Но вы уцелели. Те демоны запугали Грасию настолько, что она выбыла. Затем устранили Теоду. Сантанхель убил охранника Грасии. Думаете, он не избавился бы от меня, если бы мог сделать это с той же легкостью?

– Вы разбрасываетесь опасными обвинениями.

– Но вы ведь со мной не спорите. Потому что знаете, каков он на самом деле. Он проклят.

Лусия застыла. Откуда Фортуну известно о проклятии? А может, он пытается выманить из нее секреты Сантанхеля?

– Что значит «проклят»?

– Нам уже явно нет смысла ходить вокруг да около. Он использовал магию, чтобы обрести бессмертие, и отдал взамен собственную душу. Так говорит моя госпожа.

– У нее есть доказательства?

– Доказательство – его долгая жизнь. Его демонические глаза.

Лусия заставила себя усмехнуться.

– То есть доказательств нет.

– Не думал, что вы такое дитя. Подобному существу нельзя доверять.

– А вам можно?

– Все проклятия требуют жертвы. И когда их накладывают, и когда разрушают. Вы никогда не задумывались, какую роль во всем этом играете? Вы ведь не первая чудотворица, на которую он и его господин положили глаз.

Он твой соперник, напомнила себе Лусия. Он следует своему плану.

– Говорите напрямую. Вы действительно что-то знаете или просто пересказываете слухи, чтобы запугать меня?

– Во всех городах и селах у них есть шпионы, которые выслеживают провидцев и чудотворцев. Зачем я, по-вашему, помчался к донье Беатрис?

– К донье Беатрис, которую вы ненавидите?

– Да, – без колебаний ответил Донадей. – Я соблазнил ее, потому что до меня дошли слухи о доне Викторе и его существе. Тем, кто привлекает их внимание, не свойственна удачливость дона Виктора.

Агуэда предостерегала ее о чем-то подобном на кухне в доме Ордоньо, но тогда Лусия восприняла ее слова как слухи, предрассудки. Люди, что переходят дорогу этому человеку, хорошо не заканчивают.

И сейчас ей стало понятно, что нужно соблюдать осторожность. Любое слово Лусии против дона Виктора Донадей может обратить против нее.

– Все это только слухи.

– Сантанхель имел дело с Изабель де ла Крус – той, из что алюмбрадос[42]. Что с ней стало? Оказалась в тюрьме инквизиции. Пьедролу ждала та же участь. Сантанхель навещал Лукрецию де Леон в те дни, когда дон Алонсо де Мендоса начал записывать ее сны, и вы знаете, чем это закончилось.

Лусия заставила себя сосредоточиться на аккуратных рядах живой изгороди, на ветвях яблони, лишенных плодов. Я могла бы велеть им вырасти, подумала она. Я могла бы вырастить целый фруктовый сад.

– Вы так и не привели доказательств.

– Какие доказательства я могу привести вам помимо тех, которыми шепотом обмениваются чудотворцы? Каталине Муньос хватило ума скрыться от дона Виктора и Сантанхеля. Дочь Масламы аль-Маджрити вообще стерли из истории. – Донадей покосился на Донью Беатрис – та все еще беседовала с Валентиной. – Мне рассказывали о существовании секретного трактата Хуана Диаконо, в котором тот пишет не только чудесах, что творил крестьянин по имени Исидро, но и о демоне, пришедшем искусить его, когда тот пахал землю. О демоне с белыми волосами и серебряными глазами.

– Ясно, – сказала Лусия. Что еще ей было ответить? Чему верить? Казалось, небо нависло над ней – слишком близкое, слишком тяжелое, как чужая ладонь, накрывшая лицо.

– Я лишь говорю: есть вопросы, которыми вам следовало бы задаться.

– Или вы пытаетесь подорвать мою решимость и внести разлад в мои отношения с могущественным союзником.

– Господь желает успеха нам обоим, Лусия. Я это чувствую.

– Вам теперь тоже видения являются?

– Мне не нужны видения, чтобы представить, какое будущее мы можем выстроить вместе.

– Я подумаю о том, что вы сказали. – Голос Лусии прозвучал ровно, хотя сердце отбивало лихорадочный ритм.

Донадей заговорил тише:

– Наверное, мне стоило бы стыдиться, что я соблазнил донью Беатрис, но я не стыжусь. Пусть она богата и влиятельна, любовь подчинила ее моей воле. Думаю, вы меня понимаете.

Кровь прилила к лицу, и Лусия ничего не смогла с этим поделать. Неужели они с Сантанхелем были так неосторожны?

– Очень хорошо понимаю, – резко ответила она. – Вы знаете, что можете одержать победу. – Не стоило ей этого говорить. Сантанхель сказал бы, что дерзость – не лучшая стратегия. – Вы пользуетесь популярностью среди друзей Переса, и ваш дар столь же примечателен, сколь и мой.

– Но вместе мы станем еще сильнее.

Фортун коснулся руки Лусии, и она вздрогнула.

– Не смейте, – свирепо прошептала она. – Ваша госпожа увидит. И моя.

Донадей пристыженно отступил.

– Я не… Я не понимаю, как здесь принято общаться. И никогда не понимал. Знаю только, что не хочу нести бремя королевских ожиданий в одиночку. То, что сегодня случилось с Теодой, могло случиться и с нами.

– Она же еретичка, – сказала Лусия – потому что так следовало сказать.

– Если копнуть поглубже, поскрести посильнее, инквизиция найдет, к чему придраться. Я не хочу жить в страхе.

Лусия перевела взгляд на эскиз, установленный на мольберте. Неужели произошедшее так легко переписать? Изменить, казалось бы, знакомую ей историю? Ребенка стереть. Судомойку превратить в святую воительницу. Двух противников сделать союзниками.

– Я не хочу проходить через это в одиночку, Лусия. Сомневаюсь, что мне это по силам.

– Но ведь каждый из нас – одиночка, – сказала Лусия и отвернулась от Донадея. – И так всю жизнь.

Предупреждение для Принца оливок. Напоминание самой себе.