Второе испытание должно было состояться вечером, поэтому Валентина надела черное бархатное платье. В темноте отсутствие драгоценностей не будет бросаться в глаза. Когда она помогала Кончите закреплять полукруглые ракушки на косах Лусии, на пороге комнаты возник Мариус. Он тоже облачился в черное; казалось, пансерон[34] ему маловат. Парад яств и вина в Ла Касилье не прекращался ни на минуту. Впрочем, изобилие ему к лицу, подумала Валентина. Мариусу нравилось охотиться и выезжать, и цвет лица у него значительно улучшился. Черные волосы и борода блестели, глаза сверкали.

Раньше Мариус словно оберегал от жены все, что приносило ему удовольствие, воспринимал любые вопросы о своих занятиях и интересах как посягательство на его мир. Но здесь он с готовностью делился с Валентиной, чем мог, во время трапезы предлагал ей попробовать интересные блюда, возвращался с охоты исполненным впечатлений и даже спрашивал, как прошел ее день.

Накануне вечером он рассказал, как мужчину сбросила лошадь, и тот чуть не разбился насмерть.

– Что ж, – не задумываясь, ответила Валентина, – а я провела день в компании сеньоры Гальвес. Большая удача, что я не скончалась от скуки.

Мариус расхохотался, а Валентина от удивления чуть не свалилась со стула. Она что, впервые сумела рассмешить мужа?

– Это ведь ее сын пишет поэзию? – спросил он.

– Да. Она прочла нам несколько его стихов.

– Прошу, скажи, что ты их запомнила.

– Только худшие строки, – призналась Валентина.

Они с Мариусом провели остаток вечера, сочиняя дурацкие стишки и напиваясь вином, и, когда вечер перетек в ночь, от разговоров перешли к поцелуям, но продолжали заходиться смехом, когда прерывались на отдых. Валентина и не догадывалась, что так вести себя можно и допустимо, и пусть наутро она проснулась с головной болью, это открытие того стоило.

– Пойдем познакомимся с архиепископом? – спросил Мариус и предложил ей локоть.

Лусия вместе с ними вышла в сад, погруженный в голубые сумерки. Валентина знала, что сегодняшнее событие – религиозного толка, проверка претендентов на чистоту веры, еще одна демонстрация их даров. И что следует хранить серьезный вид в присутствии архиепископа и прочих церковников, которые сидели на высокой платформе под напоминавшим небеса голубым навесом с россыпью золотых звезд. Но сады были расцвечены фонарями и факелами, откуда-то из-за деревьев доносилась музыка. Валентине было сложно отделаться от мысли, что она очутилась на очередном празднестве – самом прекрасном празднестве, какое ей доводилось посещать.

На лужайке были расставлены стулья, перед ними – воздвигнута небольшая миленькая сцена, украшенная красными и белыми лентами, ее занавес отливал золотом.

– Это кукольный театр?

– Да, – сказала Каталина де Кастро де Оро, подойдя к ним с бокалом в руке. – Перес выписал кукольников из самой Умбрии.

– Итальянские художники, итальянские кукольники, – пробурчал Мариус. – Испанские для него уже не годятся?

Вдова лишь пожала плечом.

– Такова мода.

– Это вино? – спросила Валентина.

– Вино с лимонадом. Смесь из Леона, которую там пьют в Страстную неделю. Там ее называют matar judíos[35].

– Остроумно, – тихо сказала Лусия. – Надо и мне попробовать.

Вдова отсалютовала ей бокалом, но улыбка у нее вышла кислая. Вскоре стало понятно почему.

Виктор де Паредес уже сидел в зрительной «зале». Рядом с женой.

Валентине ужасно хотелось как следует ее рассмотреть. Говорили, что женитьба на ней, женщине, обладающей и красотой, и состоянием одной из старейших семей в Испании – величайшее достижение дона Виктора, доказательство его удачливости. Вдова так расстроена, потому что любит его? Или потому что ее место заняла другая? И почему дон Виктор решил, что присматривать за Лусией должна его любовница, а не жена? Забота о судомойке ниже ее достоинства, но не ниже достоинства Валентины?

– Все светила Мадрида сегодня здесь, – сказала вдова. – Поэты и певцы. Даже та дама-драматург.

– Китерия Эскарсега? – спросила Валентина.

– Вы знакомы с ее творчеством?

Валентина переглянулась с Лусией – впервые они оказались осведомлены в чем-то лучше Каталины.

– Я о ней наслышана.

– Что ж, вон она – в весьма занятном дублете.

Дублет и правда был странный, сшитый из ярко-алого бархата и отделанный жемчужной каймой. Из-за него платье дамы-драматурга напоминало военную форму. Волосы у нее были темно-каштановые, глаза цвета шоколада, который Валентина с такой жадностью выпила утром.

– Эта женщина как чума, – проворчал Мариус. – Говорят, у нее есть дом в Толедо, куда днями и ночами один за другим приходят мужчины.

– И женщины, – добавила вдова.

Словно почуяв интерес к себе, Эскарсега обернулась, встретилась взглядами с Валентиной и подняла бокал – дерзкий жест, который выглядел так, будто она воздела меч перед дуэлью. Валентине внезапно стало жарко.

– Ты готова? – спросила она Лусию, стараясь отвлечься от всяких там мыслей.

Лусия кивнула, но лицо у нее блестело от пота.

– Может, выпьешь что-нибудь? – предложил Мариус. – Откуда такой мандраж? Сантанхель плохо тебя подготовил?

Лусия не знала, что на это ответить. Они с Сантанхелем встретились утром и отправились упражняться в сады, подальше от любопытных глаз. Он сумел разузнать, что ожидается кукольное представление, и они с Лусией прикинули, к чему ей следует быть готовой. Однако Лусия видела, что ему не терпелось покинуть ее. Но ведь только прошлым вечером Сантанхель говорил с ней наедине в ее комнате так, словно они были любовниками, – высокий и бледный, как призрак, Сантанхель, который, казалось, с каждым днем становился все сильнее и прекраснее. Он посмотрел на нее в зеркале, и Лусия вновь испытала чувство, будто вылетела из собственного тела. Ей вспомнился сон об апельсиновой роще, и Лусия поняла, что, потеряй она нить, связывающую ее с миром, и улети в ночное небо, Сантанхель нашел бы ее и там. В этом Лусия была уверена.

А потом он огрызнулся и ушел, как если бы возня с ней была лишь очередным поручением его господина.

Но ведь так оно и есть? Взаимодоверие, которое они выстроили с Сантанхелем, – временное, просто пакт, заключенный по приказу дона Виктора, – и ничто иное. Но Лусии хотелось спросить: что будет дальше, если она все-таки сумеет победить? Продолжатся ли их занятия? Распространится ли его удачливость и на нее? И какие из ее тайн Сантанхель уже поведал Виктору де Паредесу?

Имелись у Лусии и другие страхи, о которых она до прошлой ночи даже не задумывалась. Она мечтала занять высокое положение при дворе, обрести защиту и даже влиятельность, чтобы ее ценили, уважали. Но она ведь станет не просто советницей или придворной дамой – король превратит ее в собственное оружие. Одно дело – использовать свою силу против англичан или нидерландцев. Но придется ли ей подавлять восстания, убивать еретиков, индейцев, евреев и прочих врагов филиппова Бога? Замарает ли она себя кровью, которую Теода Алькон видела во снах?

Словно привлеченный тревогами Лусии, рядом возник Сантанхель и сказал:

– Ты должна явиться к архиепископу. Дон Мариус, донья Валентина, вы представите ее.

– Ясно, – сказал дон Мариус, покосившись в ту сторону, где сидел Виктор де Паредес.

Сантанхель с понимающим видом кивнул.

– Я отведу Лусию к дону Виктору, после того как она получит благословение.

Лусия послушно отправилась за провожатыми к помосту. Гости все прибывали – в плащах и накидках, готовые к зябкому вечеру. Лусия знала, что ей следует сосредоточиться на состязании, на сидевших в ряд на высокой платформе трех церковниках, облаченных в безупречные черно-бело-красные сутаны и шляпы. Но она не могла отделаться от мысли, что все это похоже на аутодафе в миниатюре. Участников турнира подводили к сановникам, словно кающихся грешников, только на них были дорогие одежды, а не санбенито[36].

Осеннее солнце давно село, и все же Лусия потела в своем чопорном платье. Кончита начистила и накрахмалила воротник и манжеты так, что они сияли белизной, и Лусия порадовалась, что сегодня лицо ей малевать не стали – из опасений, что искусственно наведенная красота оскорбит чувства архиепископа сильнее, чем веснушчатая смуглая кожа.

Я крещеная, напомнила себе Лусия. Она исправно посещала мессы. Знала «Отче наш», «Аве Марию» и «Славься, Царица», псалмы и заповеди. Была готова есть свинину и чинить одежду после заката в Шабат. И все же магия ощущалась Лусией как проклятая нить, связывающая ее с прошлым, со всеми евреями во всех синагогах, которые до сих пор склоняли головы в молитвах. Хуалит ушла от опасности. Она могла, подмигивая, угощаться напитком под названием «смерть евреям», но ни за что не предстала бы перед самим архиепископом Мадрида.