Охота вышла утомительная, и Сантанхель был рад, что ему удалось избежать последовавшего за ней пиршества. К нему вернулся интерес к еде, но не к помпезным трапезам и сопутствующим им унылым беседам. Вместо обеда он отправился гулять по дворцу и окрестностям, вслушиваясь в досужие разговоры охранников и прислуги, надеясь разведать что-нибудь о завтрашнем испытании. Сантанхеля не слышали и не видели. Именно так он выяснил, кто подложил скорпиона в комнату Лусии. Тот охранник признался, что патрон Грасии де Валеры дал ему это смертельное поручение, после чего убийца умолк навсегда.

Что же до скорпиона, Сантанхель отделился от процессии, нашел для него теплое местечко на скалистом утесе и произнес те же слова, какими подчинил это маленькое создание накануне: «Ты не там, где должен быть». Скорпион сполз с его ладони, обретя свободу до той поры, пока его не настигла смерть.

Лусия спросила, кто он, и проще всего назваться было фамильяром. Сантанхель мог бы ответить «слуга и заложник». Мог бы сказать: «Я то, в чем нуждаются». Скорпионом его окрестил Исидро де Паредес – предполагалось, что это постыдное прозвище. Но Сантанхель был существом, не ведавшим стыда.

Вернувшись в Ла Касилью, он пошел искать Лусию. Он убеждал себя, что хочет выяснить, какие подробности она выведала у других претендентов, но понимал, что это не единственный повод. Очень много лет у него не было ни друзей, ни компаньонов. Слуги в доме де Паредесов появлялись и исчезали, рождались и умирали. Ученые и философы, с которыми Сантанхель переписывался, своими посланиями привносили разнообразие в его жизнь, приглашали нанести визит в их библиотеки и лаборатории, места, увидеть которые ему было не суждено. Он перестал различать дни и годы. Очередная сделка, покупка очередных владений, очередной де Паредес, честолюбию которого нужно потакать. Иногда Сантанхель смотрел на Виктора и не понимал, кого перед собой видит. Отца Виктора? Его деда? Кого-то из множества тех, что были до них? Все де Паредесы гнались за властью, словно участвовали в некоей великой охоте, словно была в этой погоне какая-то новизна. Их энтузиазм и запал, бесконечные стремления навести лоск на фамилию, герб, владения никогда не утихали и не меняли форму. Они всегда говорили с Сантанхелем так, словно их цели были его целями, словно он разделял их безграничную алчную страсть. А он все это время не хотел ровным счетом ничего.

До того дня во дворе у вдовы. Теперь его сердце билось, живот урчал, член набухал. Сантанхель вновь стал мужчиной, и он не понимал, как ему быть – то ли возненавидеть Лусию Котадо за непрошеное пробуждение, то ли пасть к ее ногам с благодарностями. Ощущалось это как безумие, но то, которое можно излечить. Когда он обретет свободу и сможет увидеть мир, он вспомнит, как это – быть человеком, и забудет судомойку, которую обрек на печальную участь.

Дверь в комнату Лусии открыла Кончита и тут же, не дожидаясь приказа, скрылась из вида.

– Наконец-то! – сказала Лусия, когда Сантанхель вошел в покои. – Я уж думала, вы совсем пропали.

– Если бы это было так просто.

Лусия в бархатном халате сидела за столиком с пудрами и мазями и стирала ту ужасную свинцовую краску с лица. Сантанхель с сожалением отметил, что ее замечательные волосы по-прежнему заплетены в тугие косы, впрочем, оно было к лучшему. Их запутанные отношения сбивали его с толку, и началось это с момента гибели Альваро, а может, и того раньше. Новые соблазны ему ни к чему.

– Расскажи, что ты сегодня узнала.

– С Грасией де Валерой мне пообщаться не удалось, но и Святое чадо, и Принц оливок считают ее мошенницей.

– Потому что они не глупы.

– Если это правда, то на что она рассчитывает в этом турнире?

– Это не наша забота. Что еще?

– Теода не отозвалась об империи ни единым добрым словом. Говорила только о крови и грабежах.

Сантанхель прислонился к стене у окна.

– Перескажи мне ее слова. Как можно точнее.

Лусия повиновалась, и Сантанхель задумался.

– Значит, она не просто слышит голоса. Она чувствительна и к предметам. Возможно, «ангел» – это выдумка, попытка связать ее силу с церковью.

– Фортуну это не понравилось.

– Он-то, конечно, повторит все слово в слово. Это опасно. Теода очень осмотрительно не спешила нахваливать короля в своих предсказаниях. Если золото и серебро должны хлынуть сюда из Нового света, значит, должна хлынуть и кровь. Так уж устроена конкиста. Но Испанская империя слаба.

– Теперь ваша очередь критиковать короля? – прошептала Лусия, вероятно опасаясь, что Кончита подслушивает под дверью. Но девчонка уже ушла сплетничать с другими горничными.

– Для нищих и покоренных все империи на одно лицо. Но не все империи одинаковы. Нидерландцы и англичане строят рынки, чтобы продавать свои товары, колонии, чтобы собирать налоги, новые торговые пути. Они веками занимаются кровопролитием. Испания же ничего не строит, только тратит награбленные сокровища на войны, которым нет конца. Если стены в Ла Касилье кровоточат, значит, то же происходит и в королевском монастыре, и в церквях по всему Мадриду, и в каждом благородном доме. Виктор утонул бы в собственном особняке.

– А что, если я не хочу помогать Филиппу или еще кому-то проливать чужую кровь?

Сантанхель не знал, как на это ответить. Какую бы власть или положение Лусия ни обрела, ей не видать твердой почвы под ногами. Даже королевы остерегаются своих мужей, и Виктор де Паредес будет господствовать над Лусией, как он господствовал над Сантанхелем. Целую вечность.

Словно прочитав его мысли, Лусия встретилась с ним взглядами в отражении.

– Фортун Донадей сказал, что вы не тот, кем кажетесь.

– Кем я кажусь?

– Хотите потешить свое тщеславие?

– Я мужчина, поэтому ответ – разумеется, да.

– А это так?

Вопрос застал его врасплох.

– Мужчина ли я? Ты сомневаешься?

Лусия зарделась и отвела глаза.

– Я не о деталях. Но вы не похожи на других мужчин.

– Нет, – признал Сантанхель.

– Вы – El Alacrán. Вы не спите. И не едите.

– Я ем. В последнее время – довольно много.

– Раньше не ели.

– Жизнь не вызывала аппетита.

Явно раздосадованная, Лусия повернулась к нему и всплеснула руками.

– Почему вы так говорите? Вы же здесь расцвели. Я вижу это своими глазами. Неужто дон Виктор сажает вас в подземелье?

Сантанхель не собирался отвечать уклончиво, но за долгие годы растерял навык говорить без обиняков.

– Довольно редко.

– Стало быть, готовят в Ла Касилье гораздо лучше?

– Виктор хорошо кормит. Мы что, правда будем обсуждать мой аппетит?

– Если ответите мне честно, обсуждать будет нечего.

– То есть Фортун Донадей успешно вселил в тебя страх передо мной?

– Вас боится весь Мадрид.

– Не весь Мадрид, – поправил он Лусию с некоторым задором. – Вся Испания.

Лусия сцепила руки, и Сантанхель заметил, что ее костяшки побелели.

– Мне сказали, что во втором испытании нас ждет встреча с дьяволом.

– Это метафора, не более того.

– Вы уверены?

– Если падре Хуан Баптиста Нерони действительно способен призвать дьявола, то у нас проблемы посерьезнее турнира. Но я постараюсь разузнать что-нибудь еще.

У Лусии имелся повод бояться, и Сантанхель приложит все силы, чтобы избавить ее от страха. Он скрестил руки на груди.

– Ты рассказала мне, что узнала о своих соперниках, но не поделилась мнением о них.

– Мне понравилась Теода Алькон. Она странноватая, но таковы, пожалуй, все мы.

– Даже Грасия де Валера?

– Нет. Она – гнойник, который притворяется цветком.

Над этим сравнением Сантанхель посмеялся.

– Метко. А крестьянский сын?

Лусия отвернулась к зеркалу.

– Понятно, – сказал Сантанхель. – Принц оливок втерся к тебе в друзья.

– Я бы не назвала его другом. Он не создан для этого места – так же, как и я. Но очень хочет победить.

– Уверен, его история вызвала у тебя немалое сочувствие.

– Он в безнадежном положении.

– В более безнадежном, чем ты?

Лусии хватило ума промолчать.

– Его… патронесса… Она…

– Она заявила права на его тело и душу? – Зачем Принц оливок поделился такими секретами с Лусией? Сантанхель прикинул, какие из сплетен Гаравито могли достичь ушей Донадея и о чем еще сын крестьянина откровенничал с Лусией, стараясь завоевать ее доверие. – Фортун Донадей – не простодушный сельский парень. Он преследовал несчастную, лишенную любви донью Беатрис. Много дней подряд приходил со своей гитарой к ее дворцу и играл там музыку, стремясь привлечь ее внимание.

– Может, внимания ему досталось больше, чем он хотел?

– А может, он просто пытается приглушить твою жажду победы, ослабить твою решимость. У тебя на кону не меньше, чем у него.

У Сантанхеля – так точно.

– Возможно.

Сантанхель оттолкнулся от стены, не понимая, почему так раздражен. Он будто вновь стал зеленым юнцом, снедаемым ревностью и страстью. Такие осложнения ему ни к чему. Да, он проникся уважением к этой женщине, даже симпатией, было объяснимым, пусть и нежелательным бременем, учитывая то, что ему предстояло сделать. Но желать ее, чувствовать, как мысли превращаются в сумбур, когда она рассказывает, как приятно принимать горячую ванну? Это было недопустимо. Даже утром, когда Лусия сказала, что предвкушение доведет ее до изнеможения, Сантанхелем завладела навязчивая идея – накрутить ее локон на палец, отпустить и посмотреть, как он свернется обратно в завиток. Изнеможение. Одно лишь это слово сводило его с ума. Оно вонзилось в разум Сантанхеля как заноза, вызвало у него лихорадку – эта мысль о доведении Лусии Котадо до изнеможения.

Сантанхель повернулся к окну, но в темноте не было видно ничего, за исключением нескольких факелов, расставленных вдоль дорожек. Нужно чем-то заняться. Убраться отсюда подальше. Если отвлечься и дать себе время, этот недуг его отпустит.

– Стало быть, вы со мной закончили? – спросила Лусия, когда Сантанхель направился к двери.

Я еще даже не начал. Пора идти. Во имя блага обоих.

– Поупражняемся завтра, – сказал Сантанхель. – А ты пока отдохни и помечтай, как разделаешься с бедным крестьянским сыном.

Лусия скривилась.

– А вы что будете делать?

– Я постараюсь выяснить как можно больше, чтобы помочь тебе одолеть дьявола.

Уж это ему по силам.