Лусия надеялась, что у нее появится время отдохнуть и побыть одной после первого испытания, но гостей провели в другую роскошную залу, почти такую же большую, как предыдущая, – только в этой стояли длинные столы, уставленные горящими свечами.

Последующее пиршество больше напоминало еще одно представление, а не трапезу: блюда бесконечно сменялись одно за другим, чередуясь с выносом маленьких мисочек с лавандовой водой, в которой надлежало ополаскивать руки. Куропатки, томленые в молоке; голуби, фаршированные беконом и молотым миндалем; перепелки, натертые корицей и гвоздикой, а также мусс из их печени; кабан под соусом из горьких апельсинов и поджаренный хлеб, пропитанный бульоном; пироги с шафрановой корочкой, начиненные маринованными овощами и кусками говядины, тушеной в гранатовом соке и меде. Во время перемены блюд играли музыканты, иногда вместе с ними выступали жонглеры и танцоры в ало-золотых костюмах, а на деревянной сцене, которую возили из одного конца залы в другой, разыгрывались короткие интермедии.

Лусия старательно ела все блюда со свининой, но едва прикасалась к остальным. Ей хотелось вина, но пила она воду с фенхелем. Лусия сидела между доном Виктором и Хуалит, хранила молчание, как и подобало в таком строгом наряде, и прислушивалась к разговорам о пьесах, о которых никогда не слышала, и людях, которых не знала. Даже если Сантанхель был где-то здесь, она его не видела, впрочем, скорее всего, слуг ужинать вместе с господами не пригласили – если только они не участвовали в турнире, как сама Лусия или Принц оливок.

Фортун Донадей сидел рядом со своей патронессой, изо всех сил улыбался и старался выглядеть беспечно, но Лусия заметила, что он тоже почти ничего не ел.

Наконец вынесли фруктовый лед и торты с томлеными фруктами, и дамам позволили удалиться. Лакеи проводили чету Ордоньо, а затем и Хуалит с Лусией в отведенные им комнаты.

– Мы с тобой в одном крыле, – сказала Хуалит, – на отдалении от дона Виктора и его домочадцев, как и подобает. Ордоньо – чуть дальше по коридору. Теода Алькон еще мала, и ее поселили вместе с родными в комнатах рядом с твоей, Красавица со свитой тоже неподалеку, так что будь бдительна.

Лусия думала, что устала, но, когда лакей открыл перед ней дверь в покои, она возликовала. Лусия в жизни не видела столь белоснежного постельного белья, а покрывало оказалось расшито узором в виде лабиринта Переса и подбито рыжеватым мехом. За серебряной решеткой пылали угли, тяжелые портьеры на окнах были задернуты. Перед кроватью стояли бархатные домашние тапочки, а на туалетном столике ждали подобранные для Лусии Валентиной и Хуалит всевозможные кремы и пудры, а также увесистые серебряные кисти и гребни.

В комнате ждала горничная – она присела, когда Лусия и Хуалит вошли.

– Это Кончита, ее нанял дон Виктор – а он платит хорошо, – пояснила Хуалит, – поэтому рядом с ней можешь ничего не опасаться. Она убережет твои тайны.

– От всех, кроме дона Виктора.

– Именно, – сказала Хуалит. – Давай-ка поможем тебе разоблачиться.

Хуалит и горничная быстро справились с лифом, юбками, корсетом и чулками Лусии. Когда Кончита потянула за льняную сорочку, Лусия напряглась.

– Горничная отнесет ее прачкам, – успокоила ее Хуалит. – У тебя теперь есть сменное белье.

Лусию охватило удовольствие и в то же время отвращение, когда с нее сняли сорочку, а затем надели новую, тонкого белого льна.

Туфли сменили на тапочки, достали отороченный мехом халат из персикового бархата, сшитый в мастерской Перучо.

– Теперь ты знаешь, каково это, – ласково произнесла Хуалит, вынимая шпильки с ракушками из прически Лусии и кладя их на туалетный столик. – Обратно тебе нельзя. У тебя есть только один путь, который ведет либо во дворец…

– Либо на костер, – закончила за нее Лусия. – По крайней мере, я буду прилично одета, когда меня бросят в камеру в Толедо.

– Вот и хорошо, – с улыбкой сказала Хуалит и, поцеловав Лусию в макушку, удалилась.

После того как она ушла, горничная щипцами достала из-под покрывала раскаленную глиняную плитку, которую положила туда заранее, чтобы нагреть постель. Плитка была в форме круглого медальона, что висел над сценой, и на ней был оттиск все того же лабиринта.

– Он все здесь своим гербом заклеймил? – поинтересовалась Лусия.

– У него над кроватью есть знак, – хихикнув, сказала Кончита. – Свиток, который держат отлитые из серебра ангелы. Говорят, там написано «здесь спит Антонио Перес».

– Это на случай, если ему память отшибет?

Конча рассмеялась и тут же вздрогнула – в дверь тихо постучали.

Лусия думала, что это вернулась Хуалит, но на пороге стоял Сантанхель.

– Уйди, – приказал он миниатюрной горничной, и та, что-то пискнув, тут же испарилась.

– Вам нельзя здесь находиться, – свирепо прошептала Лусия. – Наедине. Со мной.

– Никто не видел, как я сюда пришел, и никто не увидит, как я уйду.

– Откуда вам знать? Даже намек на нескромное поведение…

– Знать – моя работа, – сказал Сантанхель и закрыл дверь за Кончитой. – И все же я здорово ошибся на твой счет. Почему ты мне лгала? И не надо выдумывать всяких историй о том, что тебя просветил Бог. Я помню, что за письма принес с собой в тот день, когда ты чуть не прикончила нас обоих.

– Как-то я сомневаюсь, чтобы вам грозила смерть. Это мой язык рассекло надвое.

– А мне сломали пальцы.

– Они на удивление быстро срослись, милорд.

– Отвечай на вопрос, – огрызнулся Сантанхель.

– Я никогда не говорила вам, что не умею читать.

– Ты позволила мне в это поверить.

– Человек имеет право заблуждаться, – сказала Лусия, не зная, куда деваться от ощущения, что она одета неподобающим образом. – Никто не насаждал вам убеждение, что служанка непременно должна быть глупа.

– Я никогда не считал тебя глупой.

– Вижу, вы тоже хороший лжец. – Лусия сложила руки на груди, словно пыталась усмирить пробудившийся внутри гнев, обхватив себя покрепче. Давайте, расскажите, что подумали иначе в тот день во дворе, когда увидели перед собой тот жалкий огарок свечи, – ни обаяния, ни красоты, ни, разумеется, остроты ума. Только женщина, которая выглядит как Каталина де Кастро де Оро или Грасия де Валера, достойна того, чтобы ее выслушали.

– Не прибедняйся, Лусия, – парировал Сантанхель. – В тот день, когда ты, спотыкаясь, вошла в тот двор и исполнила убогий реверанс, ты прекрасно справилась с задачей притвориться невежей, куском пыльного воска. Актрисы такого таланта – большая редкость. Можешь ли ты винить меня за то, что я поверил в твою игру?

Возможно, этого Лусия и хотела. Разгляди меня. Пойми, что я – нечто большее, чем эта жалкая бубнящая нескладеха.

– Можете принимать позы и распускать свои белые перья, сколько хотите, – ответила она. – Но вы ничем не отличаетесь от остальных мужчин, что только и мечтают о хорошо сложенных, добрых и набожных женщинах, которым достает мудрости не говорить лишнего.

Сантанхель горько усмехнулся – прозвучало это так, будто треснула сухая ветка.

– Почему ты уже не сознаешься себе, Лусия? Согласись, твоя игра достигла таких высот, что ты и сама начала в нее верить.

– Я знаю, кто я.

– Правда? Мне ведомо, каково это – принижать себя, не поднимать глаз, избегать внимания. Превращаться в ничто опасно. Ты надеешься, что никто на тебя не взглянет, и однажды, когда наконец решишься разобраться, кто ты есть, обнаружишь лишь прах истинной себя, которой так долго пренебрегала.

Сантанхель был прав, и осознание этого рассердило Лусию. В юности она была бесстрашна – пока не умерла мать, пока не умер отец, пока сама Лусия не поняла, что в мире нет места конверсо, которая умеет читать и писать, любит вести беседы и спорить из-за ерунды, хочет увидеть мир, чтобы составить о нем собственное мнение. Она научилась скрываться от всех, даже от Сантанхеля.

– Я знаю, кто я, – повторила Лусия, и на сей раз в ее голосе звенела уверенность. Она – женщина, которая съела гранат и сегодня выступила лучше остальных. Завладела вниманием всех вельмож в зале.

– Какие еще тайны ты хранишь, Лусия Котадо?

Она села на стул возле туалетного столика. Женщина в мутном зеркале казалась незнакомкой – буйные кудри распущены, в глазах горит огонь. Лусия никогда прежде не видела себя в гневе.

– Будем секретами делиться? – поинтересовалась она.

– У меня нет секретов.

– Очередная ложь.

– Задай вопрос, и я отвечу честно.

– Кто вы? Почему люди вас боятся? Вы заключили сделку с самим дьяволом?

Сантанхель принялся загибать пальцы, отмечая вопросы, на которые отвечал.

– В иной жизни, в ином мире меня бы называли фамильяром. Мой дар мне не принадлежит. Он существует только для служения другим. Люди боятся меня, потому что я так хочу, потому что их страх упрощает мне жизнь.

– А что насчет сделки с дьяволом?

– Зависит от того, как ты относишься к Виктору де Паредесу – в этом обвинении может быть доля правды. Теперь твоя очередь отвечать. Какова природа твоей магии?

– Я не знаю, что на это ответить.

– Где ты ей научилась?

– Этого я сказать не могу.

– Думаешь, отец Нерони не задаст тебе этот вопрос? Думаешь, ты пробубнишь что-нибудь, пожмешь плечами, и он этим удовольствуется?

Лусия взяла со столика серебряную щетку для волос.

– Я скажу ему, что это дар Господа.

– И Бог явился к тебе в видении? Пронзил твое сердце лучом света? Тебе стоит заранее продумать ответ. Расскажи мне правду, и я смогу тебя защитить. Смогу помочь тебе. Какие труды ты читала? На каком языке произносишь слова?

Лусия не знала правильного ответа. Ее напевы состояли из испанского и иврита, турецкого и греческого – и в то же время не принадлежали ни одному из этих языков. Они менялись в зависимости от того, из какой части света пришло письмо. Слова изгнанников рассеялись по всему миру, а затем возвратились к ней, но люди, некогда произносившие их, вернуться уже не могли.

– Не на каком-то одном языке, – досадливо буркнула Лусия. – На всех языках сразу.

Лусия стукнула серебряной щеткой по столику и зашипела – из-за бледной щетины выскочила черная фигурка.

– Замри, – сказал Сантанхель.

Скорпион застыл перед Лусией всего лишь в пяди от ее руки и выгнул блестящее черное тельце, как палец.

Лусия вспомнила символ на гербовой печати Сантанхеля. Такова его месть? Он с самого начала собирался ее убить? Знал ли он, что Красавица сорвет выступление Лусии, послал ли ее туда на верный провал в качестве насмешки, но неожиданно все обернулось иначе? Лусия не видела его во время пиршества. Возможно, он был здесь, в ее комнате, подстраивал ловушку.

Сантанхель медленно приближался. Лусия боялась отвести взгляд от скорпиона, но чувствовала, что фамильяр уже рядом. Он говорил, ему доводилось убивать. Так почему она его не боится?

– Не надо, – прошептала Лусия, стыдясь мольбы, прозвучавшей в ее словах.

Ее разум пытался подобрать напев для защиты, что-нибудь способное остановить чудовище. Кто опаснее – скорпион или Сантанхель?

– Лусия, не шевелись.

Сантанхель стоял у нее за спиной. Лусия видела его в отражении: белая кожа, белые волосы – ледяное изваяние.

Она закричит. Убежит прочь.

– Nen chu mem senuwak, – ласково произнес Сантанхель. – Здравствуй, дружок.

Он опустил ладонь с длинными пальцами на столик, и скорпион взобрался на нее. Сантанхель поднял руку и отошел.

– Посадить его в щетку – умный ход, – сказал он. – Если скорпион ужалит где-то рядом с головой или сердцем, исход может быть смертельный. Во всяком случае, тебя бы устранили как соперницу.

Лусия смотрела на скорпиона, сидевшего на ладони Сантанхеля и напоминавшего подвеску на четках, а сердце в груди отбивало рваный ритм. Если Сантанхель подстроил эту ловушку, то почему не дал ей захлопнуться? Почему не дал Лусии умереть? И разве за прошедшие недели не было у него сотен возможностей ей навредить? Он мог бы просто позволить Лусии истечь кровью, когда у нее раздвоился язык.

– Как? – выдавила она. – Чьих это рук дело?

– Это может быть любой из претендентов. Ринуться в бой так рано – смелый шаг. Ты должна быть польщена тем, насколько опасной тебя сочли.

– Мечта любой женщины. – Лусия задумалась. Она все еще не пришла в себя от потрясения. – Почему он вас не жалит?

– Мы друг друга понимаем. – Сантанхель показал на баночку с пудрой, предназначенной для отбеливания зубов. – Вытряхни содержимое.

Лусия высыпала на стол мелкую пудру из кораллов и алунита, и Сантанхель свободной рукой забрал у нее баночку. Он посадил скорпиона внутрь и закрыл крышку. Лусия старалась не выдать своего облегчения.

– Это ведь ваш символ, ваша печать, – сказала она. – El Alacrán.

Отнюдь не безобидный желтый скорпион, а смертоносная разновидность этого существа.

– Полагаю, ты заметила ее, когда читала мою личную переписку. Ладно хоть у тебя хватило такта притвориться, что тебе стыдно.

Лусии и правда было стыдно. Немного.

– Почему вы выбрали себе такую печать?

– Я ее не выбирал. Меня такой наделили. Шуточка де Паредеса – и предупреждение остальным о моей истинной натуре. – Сантанхель занес баночку над свечой, горевшей на туалетном столике, и сквозь мутное стекло Лусия увидела, как скорпион мечется, стараясь избежать жара от пламени. – Но я к ней привык. Скорпионы живут долго. И сами решают, когда ужалить. Дожидаются подходящего момента.

Лусию все еще волновало, как близко она подошла к смерти.

– Вина легла бы на вас. Если бы скорпиона нашли.

– Да.

Сантанхель направился к выходу.

– Вы… вы уходите?

– Мне нужно поговорить с доном Виктором. Мы выставим охрану и предупредим Переса. Ему следует знать, что кто-то замышляет убийство под крышей этого дома. Кто-то помимо него самого. – Перешагнув порог и оказавшись во тьме, Сантанхель обернулся – только банка блеснула у него в руке. – Вот теперь мы с тобой по-настоящему знакомы. Посмотрим, чего мы сумеем достичь, когда нам больше не мешает ложь.