Продолжая напевать, Лусия вернула стеклянное облако к сцене и позволила ему тихо осыпаться в аккуратную горку на стол. Стоило бы так все и оставить, но, увидев Грасию де Валеру, которая смотрела на нее, сжав свои прелестные губы в тонкую линию, подобную только что заглаженной складке, Лусия провела над осколками рукой – жест вышел небрежный, словно она смахнула крошки со стола. Стекло послушно собралось в бокалы. Какая мелочность. Бокалы вышли не такие безупречные, какими стали бы, приложи Лусия чуть больше усилий, но она проделала это в качестве вызова, а не ради идеального результата. Дала Грасии понять, что без борьбы не сдастся.

Лусия спустилась со сцены, и толпа растеклась в стороны – вперед вышел Антонио Перес. Он был невысок, даже миниатюрен, и излучал необычайно лощеную элегантность – казалось, его отполировали до небывалого блеска. От Переса пахло сливами и пудрой. Дон Виктор и дон Мариус подошли следом, настолько близко, насколько сумели – Переса плотно окружили придворные. Хуалит и Валентину поглотила толпа, Сантанхеля Лусия тоже не видела. Перес махнул рукой, и один из придворных сделал шаг вперед – рыжебородый мужчина с припухлыми глазами.

– Лусия Кальдерон Котадо. Из дома Ордоньо и дома де Паредес.

Кальдерон. Это чужая фамилия. Ее звали Лусия Кана Котадо. Лусия знала, что евреи иногда давали больным детям новые имена. Чем же таким она была больна, раз пришлось подобрать ей новое имя? Мастер по родословным избавился от фамилии матери – избавился от Бланки Каны, дочери ученых, отсек эту ветвь от семейного древа Лусии.

Лусия присела в реверансе, чувствуя на себе взоры окружающих и радуясь, что ее упражнения не прошли даром.

– Откуда простолюдинка знает, как выглядят созвездия? – осведомился Перес. – Или, может, твой патрон заранее спланировал этот маленький сюрприз?

Дон Виктор все же сумел подобраться поближе.

– Уверяю вас, дон Антонио, это не так.

– Тогда откуда у тебя такие познания?

Лусия ответила, не поднимая глаз.

– Мне неведомо откуда, – тихо произнесла она тоном скромной судомойки, который шлифовала годами. – И я не стану притворяться, что знаю ответ. Господь направляет меня, и я поступаю, как он велит.

– Кроткая набожная женщина, – сказал Перес, но прозвучали его слова так, будто он оценивал дыню на рынке. – Покажи-ка мне свои руки.

Лусия почувствовала укол страха. За таким приказом обычно следовал удар розгами или тростью, но если приказ отдает король или даже тот, кто считается королем лишь в собственном поместье, ослушаться никак нельзя.

Она протянула руки. Перес потрогал ее ладони, его перстни блеснули на свету. Кожа у Переса была нежная, гладкая, как клецки, только что выловленные из супа.

Он рассмеялся.

– Крепкие и шершавые, как свиная шкура. Мне говорили, что ты судомойка, но я до конца в это не верил.

– Я честная женщина, сеньор. Это правда.

Перес сжал ее руки, затем выпустил из своей хватки.

– В этом я ни чуточки не сомневаюсь. – Он впервые покосился на дона Виктора. – Эта монашка произвела сильное впечатление.

Дон Виктор рассмеялся.

– Уверен, ни по чьему приказу она не действовала.

Но Перес уже ушел.

Хуалит заключила Лусию в объятия.

– Молодец, querida, – шепнула она Лусии на ухо. – Показала той суке, чего стоят ее модные платья.

– Но откуда ты на самом деле знаешь, как выглядят Плеяды? – спросил дон Виктор.

Лусия недоумевающе посмотрела на него.

– Прошу прощения, сеньор?

– Будь осторожна, – сказала Хуалит. – Красавица затаила на тебя обиду. Держи ухо востро.

Перес вернулся на свое место посреди залы, и музыканты опять сыграли свой аккорд – сигнал, что сейчас выступит следующий претендент.

– Давайте же выясним, что сможем, – сказал дон Виктор, не сводя, однако, глаз с Лусии.

Она принялась озираться, высматривая в толпе Сантанхеля. Теперь-то он точно знал, что она ему солгала. И что прочла его личную переписку. Лусии вспомнилось, как он руками разломил гранат – подношение после того кошмара, который она сотворила с Альваро, возможность для нее вновь обрести веру в себя и разделить эту веру с Сантанхелем. Но когда Лусия стояла на той сцене, слушала, как рукоплещут Красавице, и чувствовала, как горячий колкий стыд окутывает ее, словно жар, мысли ее были вовсе не о Сантанхеле и не о будущем, а лишь о том, что через минуту она окажется перед зрителями и выставит себя на посмешище. Лусия слышала зов той магии, что рассекла язык ей надвое, – словно какая-то дверь умоляла открыть ее, словно свобода ждала Лусию по ту сторону двери.

А затем, глядя на вновь выстроившиеся в ровный рядок бокалы, Лусия услышала внутри себя напев, произносимый голосом тети, вспомнила, как Хуалит сидела у себя во дворике, откинувшись на подушки, и смеялась, читая какое-то письмо. El ombre es mas sano del fierro, mas nezik del vidro. Лусия поняла не все слова, и они с Хуалит перевели их вместе. «Мужчины крепче железа, но не прочнее стекла». В тот день Лусия усомнилась, пригодятся ли ей когда-нибудь эти фразы, но стоя здесь, на сцене, без всякой надежды на успех, Лусия смешала злость с воспоминаниями, и та мелодия сама слетела с языка. Те самые слова выручили ее.

Впрочем, они вряд ли защитят ее от гнева Сантанхеля.

Наблюдая за выступлениями Святого чада и Принца оливок, Лусия только еще больше разволновалась. В глубине души она надеялась, что остальные соперники тоже окажутся шарлатанами. Но даже если таковыми они и были, то явно превосходили в своем мастерстве Грасию де Валеру.

Теода Алькон вышла на сцену, но затем спустилась к зрителям, остановилась возле Переса и взяла его за руку – ее безмятежное лицо буквально светилось. Теода пересказала сон, который видела накануне ночью, – в нем фигурировали яблоневая роща, белая лошадь, женщина, что купается при луне. Затем девочка поманила Переса ближе и, когда он к ней наклонился, прошептала ему что-то на ухо.

Перес вновь поднялся – но на сей раз покачнулся и слегка побледнел. Он медленно моргнул, а затем тихим хриплым голосом произнес:

– Это секрет, который поведал мне отец на смертном одре. – Перес закрыл глаза. – Поразительно.

– И он так вами гордится, – добавила Теода своим высоким милым голоском. Она повернулась к зрителям. – А вас я должна предупредить: грядет буря.

– Но ведь на небе с утра ни облачка! – выкрикнул кто-то из толпы.

Эхо его слов заглушил раскат грома и внезапно застучавший в окна бальной залы дождь.

Зрители разразились восторженными аплодисментами.

– Вот чего больше всего жаждет король, – проворчал Виктор. – Того, кто способен проникать в людские умы и сердца, в само будущее.

– Вы только не забывайте, – возразила Хуалит, – что Лукрецию де Леон за то же самое король вовсе не похвалил.

Музыканты в очередной раз взяли драматический аккорд, и Лусия порадовалась, что этот разговор можно не продолжать.

На сцену вышел Фортун Донадей; он сел и пристроил на коленях изогнутую деревянную виуэлу[32]. Его оливково-зеленый бархатный дублет украшала изысканная вышивка, воротник и манжеты – золотистое поблескивающее кружево; чулки и бриджи были того же оттенка, что и дублет. На шее висел большой золотой крест, инкрустированный крупными самоцветами. Донадей защипнул пару струн – нерешительный намек на мелодию, – а затем взял смычок и, склонив голову, занес его над инструментом.

Песня была бодрая, Донадей притоптывал ногой в такт – такую мелодию, отнюдь не торжественную, можно услышать на рынке или в таверне. Однако слышалась в ней некая грусть, печаль, которую, казалось, высекал из инструмента смычок, словно сама виуэла истомилась и страдала и с каждым прикосновением к струнам испускала жалостливый вопль. Принц оливок больше не выглядел здесь кем-то неуместным – особенно с инструментом в руках.

Сотворил ли эту грусть сам Донадей? В золотистом освещении сцены он был прекрасен: темные кудри, обласканная солнцем бронзовая кожа почти того же оттенка, что и корпус виуэлы, словно выточила их из дерева и отполировала одна рука. Это глубокое чувство, нечто среднее между радостью и горечью – оно ли завлекло его патронессу в ту оливковую рощу? Эта печаль несла в себе удовольствие. Вызывала ощущение, будто вы вспоминаете момент великого счастья, которому не суждено повториться; будто вы испытываете первый прилив страсти, утолить которую никак нельзя, но вы все равно невольно лелеете на это надежду; будто вы отчаянно тоскуете по возлюбленному, пусть даже и знаете, что любовь ваша безответна.

Краем глаза Лусия заметила движение под потолком – в бальную залу каким-то образом залетела птица. Две птицы, вдруг поняла Лусия, – два маленьких черных создания щебетали и кружили вокруг люстр. Они спорхнули вниз к сцене, и птиц стало больше – еще одна, еще две. Теперь под музыку Донадея танцевала целая стая; скопление птиц принимало разные формы, бесконечно меняя их с каждым движением крыльев. Лусия вдруг поняла, что смотрит на это зрелище не дыша – как и все остальные гости. Вместе с последним томным вздохом виуэлы птицы вылетели из залы, и песня Донадея закончилась. Толпа облегченно вздохнула, а затем взорвалась такими овациями, каких не досталось даже Святому чаду.

Принц оливок, по-прежнему печальный, встал, скромно улыбнулся и поклонился – сначала зрителям, затем, чуть ниже, Пересу.

– Что ж, – сказала Хуалит, когда Донадей спустился со сцены к своей покровительнице, чей зелено-золотистый наряд вторил расцветке его костюма. – Кажется, все в этой зале только что немного влюбились в Фортуна Донадея.

– Но лишь одна женщина заплатила ему за ответную любовь, – добавил дон Виктор.

Пускай влюбляются, сказала себе Лусия. Чудеса – вот что по-настоящему важно.