Зала, в которую они вошли, была больше собора, на потолках красовались фрески, в огромных люстрах пылали сотни свечей. Лусия невольно прикинула, как же дорого, должно быть, обходилось такое количество свечей и сколько времени требовалось на то, чтобы зажигать их, опускать и поднимать обручи с зубцами, на которых эти свечи сидели, и протирать пыль с хрусталя. Где-то в глубине толпы играли музыканты – на флейте, ударных и еще каких-то инструментах, которых Лусия не знала.

– Будь внимательна, – сказал Сантанхель. – Ты выходишь на арену и вот-вот познакомишься с остальными гладиаторами.

– Я думала, что выступать буду только вечером. Почему никто не предупредил меня, что первое испытание состоится сразу же после нашего прибытия?

– Никто об этом не знал.

– Перес дает нам понять, – сказал дон Виктор, – что в этой игре играют по его правилам.

– Подумай об этом так, – предложила Хуалит. – Если уж тебя ждет неминуемый провал, то лучше отделаться поскорее.

– Но как же бокалы? – воспротивилась Лусия. – Мне нужны…

– Для сегодняшнего выступления все уже приготовлено на сцене, – сказала Хуалит и повела рукой в сторону приподнятой платформы с золотистым занавесом. Над сценой висел большой серебряный медальон с оттиском в виде кентавра, стоящего посреди лабиринта. Лусия вспомнила, что тот же символ был на сломанной восковой печати с приглашения в Ла Касилью.

Сантанхель рассказал ей, что испытаний будет три: подтверждение дара, подтверждение божественности дара и подтверждение благородного происхождения силы.

– Только одно испытание будет легким – самое первое, – предупредил Сантанхель. – Мы используем твой фокус с бокалами, но сделаем его более зрелищным. На этом этапе ты обязана заслужить право участвовать в турнире. Провал станет унижением, и Виктор его не стерпит. О прочих испытаниях я почти ничего не знаю – кроме того, что на втором будет присутствовать Хуан Баптиста Нерони, который засвидетельствует, что твои чудеса – дар божий.

Главный архиепископ Мадрида. Наверное, стоило бы радоваться, что не придется выступать перед самим Великим инквизитором.

– А третье испытание? – спросила Лусия, вспомнив о подкупленном мастере по родословным, о письмах Хуалит к раввину из Салоников.

– Оставшиеся участники предстанут перед королем в Эскориале.

Эскориал – наполовину мавзолей, наполовину монастырь. Король в своем дворце. Лев в своей берлоге. И кухонная крыса, которую выпустили из погреба и нарядили в благородную даму. Но Лусия больше не чувствовала себя крысой. Помогли и дорогие платья, и первая горячая ванна в ее жизни, но больше всего гранат – подарок Сантанхеля, сотворенный самой Лусией. Тогда в комнате она жадно съела этот плод, не сводя глаз со спины Сантанхеля в черном бархатном плаще. Она едва узнавала себя – салфетка в руках пропиталась красным соком, живот наполнился. Лусия решила принять участие в турнире несмотря на риски, и что бы там на нее ни повлияло – это решение или лакомство, – она стала другим человеком. Лусия перевела взгляд на сцену и задумалась, готова ли она – будь то прежняя или новая ее сущность – к такому вызову.

– Ну и что, покажешь свое чудо на пару часов раньше задуманного, – шепнула ей на ухо Хуалит. – Господь поймет. – Тетя запустила пальцы в рукав. – У меня есть для тебя подарок.

Из-под серой шелковой манжеты она вытянула четки. Крупные резные бусины были нанизаны на плетеный шнур, красные чередовались с белыми и перемежались серебристыми колечками. Настоящая слоновая кость и гранат? Или, может, просто крашеный самшит и коровья кость? Заканчивался шнур кисточкой и морской раковиной, на которой был вырезан крест.

– Постой, – сказала Хуалит. – Я закреплю их у тебя на талии.

Лусия в очередной раз задалась вопросом, что за человек ее тетя. Если гранаты и слоновая кость настоящие, то этот подарок может оказаться гарантией спасения. Деньгами, на которые можно купить дом, оплатить дорогу или еще что-то полезное за пределами этих позолоченных стен в случае, если Лусию ждет провал. Но намек в целом был ясен: веди себя осмотрительно и убедительно сыграй свою роль, чего бы это тебе ни стоило. Лусия в напоминаниях не нуждалась. Она – служанка. Она – Хуана, оттирающая кровь с пола. Ей велено прислуживать и молчать. Пока что.

Дон Виктор внимательно наблюдал за ними.

– Ну и как нашей маленькой судомойке Ла Касилья?

Лусия в жизни не видела столько золота и серебра сразу, столько блестящих, обрамленных бархатом окон, столько слуг в одинаковой ливрее. Она ничего не понимала в искусстве, но всюду, куда ни брось взгляд, висели огромные полотна – сражающиеся друг с другом мужчины, прелюбодействующие боги. Это было великолепно, завораживающе, умопомрачительно. Если ты не король, притворяться таковым опасно, подумала Лусия. Но сказала другое:

– У меня нет ни вкуса, ни знаний, чтобы судить о тех, кто значительно образованнее меня.

Дону Виктору ответ понравился.

– Наконец-то научилась следить за языком. – Де Паредес едва заметно кивнул Хуалит. – Пойдем, меня представят остальным патронам, и ты должна быть рядом.

Дон Виктор и Хуалит отошли вместе, шагая на заметном расстоянии друг от друга. Они приехали в разных экипажах, и на публике де Паредес не предлагал тете руки. Отношения как у них редкостью не были, но выставлять их напоказ не приветствовалось.

– Гадаешь, счастлива ли она? – спросил Сантанхель – они с Лусией направились к сцене.

– Разве это имеет значение? Она такая же прислуга, как и мы.

Лусия сама от себя такого не ожидала. Никогда прежде она не воспринимала Хуалит как ровню. Возможно, Лусия прозрела, оказавшись во дворце, нарядившись в кружево, заведя привычку спать в кровати каждую ночь.

– Что ты на самом деле думаешь об этом месте?

Лусия негромко прыснула.

– Что думает жучок о ботинке, который на него наступает? Замечательный ботинок с весьма впечатляющей подметкой, сшитый из отличной кожи.

Губы Сантанхеля чуть изогнулись в улыбке, и Лусия этому порадовалась.

– Неужели тебя ничуть не волнует вся эта роскошь?

– Разумеется, волнует. Когда вы в последний раз принимали ванну?

– Я… Мои слова тебя как-то обидели?

Лусия рассмеялась.

– Сегодня – нет. Но до сего дня я ни разу не принимала горячую ванну. – Она закрыла глаза. – Вы не представляете, какое это удовольствие.

– Обсуждать подобное с мужчиной не следует.

Лусия распахнула глаза. Ее удивило, что Сантанхель нахмурился.

– Удовольствие от купания в подогретой воде?

Сантанхель отвел взгляд.

– Это неприлично.

– Что ж, я простолюдинка. Не многим отличаюсь от зверя в поле. – Лусия подначивала Сантанхеля, но останавливаться не желала. Она вряд ли могла назвать его другом, но какое бы преображение ни случилось с Лусией, когда она съела гранат, оно как-то изменило и их с Сантанхелем отношения. – Ни моральных принципов, ни хороших манер. И если вы хотите знать, что я обо всем этом думаю… Я думаю, что выглядит это празднество удручающе. Все в черном. Унылая музыка, никто не танцует. Видимо, богачи могут позволить себе что угодно, кроме веселья.

– Что бы ты делала, будь у тебя предостаточно золота?

Лусия задумалась. Ни о чем из того, что пришло ей в голову, вслух сказать она не могла. Я бы заказала мраморное надгробие для матери с выбитым на нем именем. Я бы нашла могилу отца. Я бы купила себе множество книг и дом, чтобы было где их читать, а вокруг дома воздвигла бы высокую стену, чтобы никто мне не мешал. Наняла бы армию стеречь эту стену и оберегать меня от королей, инквизиторов и мужчин, которые приказывают другим мужчинам ломать чужие пальцы. И все же язык у Лусии никак не поворачивался дать тот ответ, какой следовало бы дать служанке: я бы хотела уютный дом и чтобы денег достало на подаяние нищим и заупокойную мессу, когда я умру. Рядом с Сантанхелем разум Лусии рвался на свободу, становился игривым, сбрасывал с себя узду скромности, благодаря которой Лусия была в какой-никакой безопасности.

Вот почему ответила она вздорно.

– Я бы построила огромный замок.

– Больше, чем этот дворец?

– О да. Вдвое просторнее и вдвое ниже. А внутри я разместила бы огромную кровать. – Сантанхель опять вскинул брови, и прежде, чем он успел укорить ее за разговоры на постельную тему, Лусия торопливо добавила: – Я бы проводила там все время – ну разве что иногда принимала бы пышущие паром горячие ванны.

– И выходила поесть?

– Нет, моя кухарка приносила бы мне торты и ставила их на подушку.

– Так ты станешь очень тучной.

– Очень на это надеюсь.

Сантанхель рассмеялся – издал странный каркающий звук, но тут же осекся, опасаясь привлечь внимание.

– Надо же, как ты разошлась, – сказал он.

– Чего не сделаешь, чтобы пережить этот день?

– Давай-ка подойдем поближе к сцене, раз уж ты потеряла всякий страх. Хочу, чтобы ты взглянула на соперников.

Сантанхель что, намеренно ее отвлекает? Лусия вошла сюда, испытывая потрясение от роскоши и ужас перед грядущим испытанием, но Сантанхель закружил ее разум в танце беседы. До чего же досадно, что это сработало. До чего обидно, что он – ее учитель, а не тот, с кем можно действительно станцевать.

– Что означает существо в лабиринте? – спросила Лусия.

– Это геральдический герб Переса. Тот же, который использовал его отец, когда служил секретарем короля.

Лусии хотелось уточнить, почему посреди лабиринта кентавр, а не минотавр, но судомойка задать такой вопрос явно не могла.

Сантанхель заговорил тише:

– Говорят, Перес заказал себе новый герб, когда лишился расположения короля. С кентавром, который стоит среди обломков разрушенного лабиринта. Смотри… – вдруг перевел он тему, отвлекшись. – Вон Святое чадо – Теода Алькон.

– Девочка, что говорит с ангелами.

– С одним из ангелов, как мне сказали.

– С ней родители?

– Это ее отец и нянька. Они богаты, поэтому Святое чадо в покровителе не нуждается.

– А где же мать?

– Говорят, смерть матери – это первое, что предсказала девочка.

Тут уже не до шуток, подумала Лусия. Интересно, сама бы она переживала потерю матери не так остро, если бы заранее узнала, как та умрет? Или, наоборот, – гораздо тяжелее? И тогда смерть растянулась бы на недели или даже месяцы, а знание о ней зажило бы отдельной жизнью, подпитываясь силами самой Лусии? Задавалась бы она вопросом, не навлекла ли эту смерть собственными снами, как Лукреция – крушение армады Филиппа?

– Дар предвидения был бы для нее большим преимуществом в этом состязании, – сказала Лусия.

– Если этот дар существует. Она явная фаворитка на фоне остальных, прямое опровержение снов Лукреции об Испании в руинах и Филиппе, которого склюют хищные птицы. А теперь повернись влево. Помедленнее, пожалуйста, давай все же не будем столь откровенно глазеть. Остальные оценивают тебя точно так же, как ты оцениваешь их. Юноша с пышной шевелюрой – это Форту́н Донадей, Принц оливок. Он родом из Хаэна, крестьянский сын.

Принц. Значит, Лусии не придется состязаться с особами королевской крови. Этот титул – просто насмешка. Юноша был худощав, его голову венчала копна густых темных кудрей.

– Вид у него очень грустный.

Да и напуганный – Донадей с открытым ртом разглядывал великолепную залу. Наверное, у меня был такой же вид, внезапно устыдившись, подумала Лусия. Неуклюжая простолюдинка, которая не умеет носить дорогие наряды и изумленно таращится по сторонам.

– Что довольно странно. У Донадея богатая покровительница, которая, по слухам, без памяти в него влюблена. Легенда гласит, что она встретила его, когда парень работал в оливковой роще: он присел отдохнуть в тени дерева и заиграл на флейте.

– То есть его сила тоже в мелодии?

– Да. Он может играть на любом инструменте и, говорят, однажды посреди оливковых деревьев сотворил миниатюрного пони, какой был у маркизы в детстве.

– Я не смогу сотворить нечто из ничего.

– Никто не сможет, – сказал Сантанхель. – Даже сам Господь Бог.

– Думаете, он мошенник?

– Фортун Донадей или Бог?

Лусия не сумела скрыть потрясение.

– Вы корите меня за дерзость слов, – прошептала она, – но вас ведь могут отправить на пытки за такое богохульство!

– Я бы сказал, это сборище – вполне себе пытка. Но ты права. Я буду осторожнее.

– Вы вообще не боитесь инквизиции?

– Почему я должен ее бояться?

Потому что ты – чудно́е существо. Потому что ты знаешь то, чего праведный христианин знать не должен. Потому что всего неделю назад тебе сломали три пальца, но по ним этого не скажешь. Странные глаза Сантанхеля с интересом изучали Лусию, будто подзадоривая ее произнести хоть что-то подобное вслух.

В этот миг в зале внезапно воцарилась тишина, словно все вокруг одновременно сделали вдох. Присутствующие повернули лица в одну сторону, как цветы в поле, которые тянутся к солнцу. Лусия сама не знала, на что смотрит, но поняла, что вторит остальным.

В бальную залу вошла женщина. Волосы у нее были гладкие, черные, едва ли не отливающие синевой. Ее молочно-белая кожа, казалось, притягивала сияние свечей; женщина словно светилась изнутри, как пойманная звезда. Черное бархатное платье сдержанного фасона скрывало все что можно; обильно расшитое алмазами и металлической нитью, оно выглядело не черным, а ртутным и переливалось в свете люстр.

– Кто это? – спросила Лусия.

– Это Грасия де Валера. Красавица.

– Она явно не просто красавица.

– По слухам, она сама творит чудеса, и мне говорили, что она способна общаться с душами покойных. Она вызвалась выступить первой.

Лусия наблюдала за Грасией – та плыла сквозь толпу, словно цветочный лепесток, несомый бризом. Никогда прежде Лусия не чувствовала себя такой грузной и приземленной, жалким угольком в этом строгом платье и с пучком из кос, украшенных скромными жемчужинами и ракушками.

– Боюсь, после такой грезы все мы вызовем одно лишь разочарование.

Однако Сантанхель не сводил глаз с Лусии, словно ему не было дела до перемещений Грасии де Валеры.

– Красивых женщин в Испании предостаточно, но королю не нужна услада для глаз. Просто сделай то, в чем мы с тобой упражнялись, и никто с тобой не сравнится.

Дитя. Крестьянин. Судомойка. И молодая женщина, которая выглядела как Приснодева, сошедшая с одного из многочисленных полотен Переса. Лусия будто снова вкусила тот гранат и ощутила прилив честолюбия, аппетит к чему-то большему. Она перевела взгляд на золотой занавес над сценой и поняла: Сантанхель прав. Хватит с нее жизни впроголодь.