Платья доставили в четверг, в сундуках, помеченных инициалами Валентины. Наряды были завернуты в муслин и проложены пучками лаванды и розмарина.

Валентина выложила обновки на кровать. Три платья. Одно – из роскошного черного бархата, отделанное мехом горностая и жемчугом, расшитое жесткой серебряной нитью. Второе – темно-зеленое, горгера и рукава окаймлены кружевом и блестящим бисером. Третье – бархатное, сливочного цвета, с вышивкой в виде птиц, улиток и фиалок, выполненной охряной, умбровой и черной нитью. Вместе с платьями приехали новые нижние юбки, перчатки с беличьим подбоем и бархатные туфельки. Прислали и новый корсет из мягкого простеганного шелка. Валентину окатило жаром, горячей волной удовольствия, от которой захотелось сжать бедра.

«Какова истинная цена всего этого? – подивилась Валентина. – Придется ли заплатить ее дьяволу?» Но лишь крепче прижала к себе корсет.

Приличных драгоценностей у нее нет, но имеет ли это значение? Валентина с трудом отбросила эти мысли.

Она огляделась, испытывая смешанные чувства. Хотелось разделить с кем-то свою радость, но беспокоить Мариуса Валентина не отважилась. Он завел привычку работать в гостиной, а не в кабинете, и винить его в этом было сложно. Валентина крестилась всякий раз, когда проходила мимо двери, и гадала, не застряла ли какая-нибудь часть охранника Виктора де Паредеса между половицами у нее под ногами или над головой, превратившись в пищу для жуков-древоточцев.

Нужно вести себя практично. Нужно проверить, привезли ли платья для Лусии.

Валентина обнаружила судомойку в отведенной ей комнате – Лусия глазела на лакированный сундук так, словно тот был полон змей. Валентина тихо вошла в комнату, обходя застеленное ковром место убийства, пусть даже видимых пятен на полу не осталось.

В безмолвном согласии они с Лусией вместе подняли крышку сундука и достали из него свертки, аккуратно разложили их на кровати и осторожно развернули муслин.

Лусии тоже прислали три платья. Одно повседневное из шелка цвета ржавчины с золотым кружевом, другое – из черного бархата, а третье – из черной шерсти. Для выступления.

Лусия провела рукой по грубой шерсти и тяжко вздохнула:

– Я думала, что сделала мудрый выбор.

Валентина нахмурила брови. И порадовалась, что не упустила свой, возможно, единственный шанс завладеть роскошными нарядами, а не практичными.

– Может быть, на тебе оно будет смотреться лучше?

– Приступим же, – заявила Каталина де Кастро де Оро, ворвавшись в комнату. – Мы поможем тебе одеться.

Когда прибыла вдова? Кто ее впустил – Хуана? Почему никто не постучал? В какой момент Валентина позволила незнакомке вот так разгуливать по своему дому? Вслух Валентина ничего не сказала. Только закрыла дверь, и они с вдовой принялись сначала раздевать Лусию, а затем наряжать ее в новое платье. Работа шла беззвучно – это были хлопоты женщин, которые прожили жизнь, не имея привычки полагаться на прислугу, которые сами занимались хозяйством, когда в доме не имелось лишней пары рук или денег на жалованье служанкам. Для Валентины все это было не внове, но почему вдова, эта элегантно одетая женщина, источающая уверенность в себе, так ловко управлялась с застежками и шнуровкой?

– Многие прибудут в Ла Касилью со слугами, – сказала вдова. – Виктор нанял для нас помощницу, но придется делить ее на троих. В первую очередь она будет заниматься Лусией.

Затем – вдовой, а Валентине придется ждать своей очереди и опаздывать на пиршества. Такова была суть этого негласного уговора.

– Я возьму собственную горничную, которая будет помогать мне с прическами и нарядами, – добавила вдова, но Валентине это утешения не принесло.

Когда они закончили, лица у них раскраснелись, заблестели от пота. Валентина открыла окно, а Каталина – дверь, чтобы создать сквозняк. Дамы отошли от Лусии, оценивая приложенные усилия.

Лусия стояла в лучах утреннего солнца. Черное шерстяное платье выглядело аскетично: тесные рукава – ни буфов, ни расклешенных манжет, плотная материя цвета сажи без всякого блеска. Портной вшил корсет, который утягивал и уплощал, что следовало, но обручи подъюбника были у́же и скромнее, чем те, что носили Валентина и вдова. Белая горгера – без всяких излишеств, просто складки, невесомое облачко воротника. Эффект был невероятный. Лусия не походила на монашку, но и обычной женщиной тоже не выглядела. Она будто превратилась в маленькую фигурку, вырезанную из обсидиана, в крошечного языческого идола, каких находят в пещерах.

Каталина склонила голову набок и постучала пальцем по губам.

– Осмелюсь сказать: тебе идет.

Валентина заметила, что Лусия сразу же немного расслабилась, будто выдохнула с облегчением. Почему ее так заботит мнение вдовы? Впрочем, не искала ли ее одобрения сама Валентина? Разве в глубине души ей не хотелось сказать Каталине: «Смотрите, что ваш портной сшил для меня»?

Вдова медленно обошла Лусию.

– Впечатляющая идея. Расклад турнира будет совсем иным, если она предстанет в образе той, что не стремится вызвать желание, а, наоборот, противится ему. Целомудренная, набожная, недосягаемая.

У Валентины были сомнения.

– Разве… разве не должно быть хоть капельки искушения?

– Чтобы впечатлить мужчину, нужно убедить его, что вы считаете его восхитительным.

– А если это не так? – У Валентины вспыхнуло лицо, и она торопливо добавила: – А вдруг вы не считаете его восхитительным?

– В таком случае вспомните, что действительно считаете восхитительным, и подумайте об этом, когда окажетесь рядом с мужчиной. Взять, к примеру, лед из фруктового сока. Спелый инжир. Теплый солнечный день.

– Свежевыстиранное сложенное белье?

– Именно.

– Белье, которое сложил за вас кто-то другой, – процедила Лусия.

– Тихо, – цыкнула вдова. – Я думаю. Платье очень, очень хорошее. Подходящий наряд. Как доспехи. La Hermanita[29] и ее маленькие чудеса. Прелестный занавес. Над остальным… следует поработать. Сними чепец.

Лусия стояла, теребя ткань нового платья.

– Мне можно обойтись без чепца?

– Нет, нельзя, – буркнула Валентина, поразившись собственной резкости. – Ты будешь выглядеть как дура.

– Тогда, может, вуаль или…

– Королю нет дела до вуалей, – сказала вдова. – Он считает, что вуали помогают шлюхам прикидываться добродетельными женщинами. Разве ты не добродетельная женщина?

У Лусии сверкнули глаза, и Валентина вспомнила вечер, когда завела с ней разговор о подгоревшем хлебе. То ощущение, будто в шкуре девушки, стоявшей перед ней, скрывался волк.

– Так же добродетельна, как вы, сеньора, – ответила вдове Лусия, и на секунду их взгляды схлестнулись.

Интересно, даст ли вдова ей пощечину, подумала Валентина. Или, может, Лусия даст пощечину вдове. Но Лусия лишь принялась вынимать шпильки из чепца.

– Я могу помочь, – предложила Хуалит.

– Я прекрасно справлюсь сама, – огрызнулась Лусия. – Как справлялась всю жизнь.

Хуалит лишь рассмеялась и шепнула:

– Ты первая начала. Посмотрим, как закончишь.

Лусия не понимала, в чем причина переменчивости тетиного настроения. Куда подевалась женщина, которая дежурила возле ее постели каких-то два дня назад? Та, что погладила ее по голове и пообещала сбежать вместе?

Хуалит сдернула чепец с головы Лусии и отошла, постукивая пальцем по губе, будто напоминала собственному языку не болтать лишнего, – этим жестом она пользовалась только в образе вдовы.

Каждое утро Лусия заплетала волосы в тугую косу и сворачивала ее в кольцо на затылке. Она прекрасно знала, как выглядит, когда снимает чепец: распушившиеся от влажности и тепла пряди обрамляют лицо буйным гало. Выглядело этого довольно смехотворно – Хуалит при виде него и даже сама Лусия не раз заходились хохотом.

Лусия выхватила чепец из рук Хуалит, однако сподвигло ее на это вовсе не тщеславие. Воспоминаний о матери у нее осталось немного, но Лусия по-прежнему помнила, как та бережно втирала масло ей в волосы, пока они были влажными и послушными; этот ритуал – единственный способ укротить ее пышные черные кудри – вселял в Лусию умиротворение.

Волосы пустыни – так их называла мать. В то время Лусия еще не понимала почему, но ей нравилось это название, было в нем что-то особенное.

Даже сейчас, уже зная, откуда оно происходит, Лусия иногда вынимала все шпильки из волос и взвешивала свою копну в ладонях. После мытья волосы долго оставались влажными, завитки хранили в себе аромат миндаля. Эти волосы пережили разрушение храма, римские легионы, долгий путь в Марокко, завоевания и крещения – и все для того, чтобы их прятали под маленький белый чепец. Волосы из края песков, нагретых солнцем камней, горизонта, который Лусии никогда не узреть. Волосы пустыни.

– Там еще что-то сзади есть? – спросила донья Валентина. – Она похожа на только что вылупившегося цыпленка.

Лусия встретилась взглядом с Хуалит и не отвела глаз, сама до конца не понимая, что за вызов бросает, а затем вынула шпильки из косы и побросала их на пол. Глупый жест. Поднимать все равно ей.

Хуалит шагнула ей за спину, и Лусия ощутила, как ее потянули за волосы – тетя распустила косу, и вот теперь на глаза Лусии навернулись слезы – очень уж давно никто не видел ее волос и не прикасался к ним хоть с какой-то целью. Мир словно опять раздвоился, и Лусия вновь стала ребенком, а Хуалит – матерью, чьего лица Лусия не помнила. Отец не сошел с ума от горя. Он продавал товары из кожи и оловянные безделушки, и они были бедны, но жили в доме, где на окне стояли свечи. Отец шепотом произносил над хлебом биркат а-мазон – благословение, подобное путеводной нити, за которую никому из них нельзя было схватиться, но она висела там, над кухонным столом. «Что это значит?» – спрашивала отца Лусия.

«Не помню, – признавался отец. – И не уверен, помнил ли даже мой отец».

Но мать знала смысл слов, а не только их эхо. Благословен Ты, Господь Бог наш… Лусии не запоминался иврит. Латынь тогда казалась чем-то более важным.

В то время Лусия не знала настоящего страха. Верила, что у нее самой когда-нибудь будет такая же жизнь. Что она выйдет замуж, что будет готовить на собственном очаге, что муж будет целовать ее в щеку перед сном и называть любимой. Поэтому она решила помочь Валентине? Потому что знала, каково это – жить без любви? Каково верить, что никогда ее не обретешь, и потому цепляться за все, что хоть отдаленно ее напоминает, – за приглашения, обрывки разговоров, вино в маленькой нефритовой чашечке?

– Покажи ей, – сказала Хуалит.

Лусия повернулась. И увидела Сантанхеля – тот стоял в тени за порогом, глаза его блестели – искры, которые не обжигают, холодный огонь. Лусию не смутило его присутствие. Может быть, ей даже хотелось, чтобы он увидел в ней нечто помимо грязной шеи и дурных манер.

– Как много волос! – воскликнула Валентина. – И какие густые.

– Можем их обрезать, – сказала Хуалит и вцепилась в плечи Лусии. – Или сбрить, чтобы она могла ходить в парике.

Лусия резко обернулась к Хуалит – та лениво накручивала на палец ее локон. Почему Лусию так волновало, что сделают с ее волосами? Потому что они напоминали волосы матери? Потому что тщеславие твердило Лусии, мол, это единственная ее черта, которую можно счесть пусть и не модной, но красивой? Или потому что она не хотела, чтобы с ней обращались и разговаривали подобным образом, распоряжались ею как куклой? Лусия точно знала одно: если они только попробуют приблизиться к ней с бритвой, она закричит – и кричать будет долго. Заполнит этот дом гранатовыми деревьями. Порубит всех пополам. Лусия ощутила зов той магии – сильной, опасной, невозможной. Она предлагала тебе сбежать, перенести тебя подальше отсюда. Хотелось бы ей поддаться.

– Проще всего будет с париком, – сказала донья Валентина. – Но…

– Нет, – отрезал Сантанхель. Его голос был как внезапное похолодание, знак, что грядет непогода.

И Валентина, и Хуалит вздрогнули.

– Вам нельзя здесь находиться, – сказала Валентина. – Это неприлично.

– Я каждый день занимаюсь с ней в этой самой комнате.

– Это другое. Мужчинам…

Хуалит наигранно усмехнулась.

– Сантанхель – не мужчина. Его не волнуют ни девушки, ни юноши – одни только книги.

Сантанхель и бровью не повел.

– Иногда книги разочаровывают, зато избавляться от них гораздо проще.

– Остроумен как всегда, – жизнерадостным тоном произнесла Хуалит, но Лусия отметила, что тетя напряжена. Хуалит боялась Сантанхеля и понимала: она почти перешла черту. Дело в том, что он находился на особом счету у ее патрона? Или Хуалит разделяла опасения кухарки Агуэды? Или она сказала, что Сантанхель не мужчина, поскольку он – существо совершенно иного вида?

– Что ж, Сантанхель, – протянула Хуалит, – раз уж вы так хорошо разбираетесь в моде, скажите нам – что делать с ее волосами? Если она должна выглядеть набожной, мы не можем оставить их в таком буйном состоянии, я не имею представления, как укротить такую гриву. Король бросит на нее один лишь взгляд и тут же либо отправит ее под суд, либо умыкнет к себе в спальню.

Валентина ахнула.

Хуалит и не думала останавливаться.

– Впрочем, мужчина, который хочет совокупляться, весьма полезен в деле.

Лусия топнула.

– Сеньора, прошу вас.

– Не надо ни о чем ее просить, – сказал Сантанхель. Он так и стоял на том же месте в тени, однако Лусия прекрасно видела его, он будто светился. – Никто не прикоснется к ее волосам, иначе дело будете иметь со мной.

– Это мой дом, – процедила Валентина. – Лусия живет под моей крышей…

Сантанхель сделал шаг вперед, и Лусия почувствовала, что в комнате стало зябко – не как от простого сквозняка, а как от надвигающейся бури. Валентина отступила на шаг, Хуалит окаменела, так и не выпустив локон Лусии. Они тоже это почувствовали.

– Никто не прикоснется к ее волосам, – повторил Сантанхель.

Валентина коротко кивнула.

Хуалит выпустила прядь Лусии и вытерла руку об юбку, словно хотела забыть ощущение от завитка на пальце.

– Ни единого волоска ее не лишать.

Сказав это, Сантанхель беззвучно растворился в коридоре.

– Какая наглость! – возмутилась Валентина, когда он ушел, но голос ее прозвучал пискляво.

– Что это было? – спросила Лусия, потирая локти, чтобы согреться.

Хуалит, похоже, стряхнула с себя морок, приковавший ее к полу.

– Делай, как велено, – сказала она, не глядя на Лусию. – Мы найдем для тебя бархатный чепец и попросим шляпника Перучо соорудить что-нибудь из перьев и каменьев. Давайте разберемся с остальными платьями. Не хочу устраивать еще одну примерку.

Возможно, им и правда стоило тогда обрезать волосы Лусии. Если бы Валентина принесла бритву, а Хуалит ножницы, если бы Лусия покорилась их воле, – и кто знает, может быть, тогда выжить, вернуться в обшарпанный дом на улице Лос Сантос и рассказать эту историю смогла бы не только одна из троих.