На улице наконец-то похолодало, и прогуляться по городу оказалось приятно. Сантанхель пережил немало страданий на своем веку, но лето в душном Мадриде было отдельным видом пытки. Он пошел на юг, в сторону захудалых районов города. Разобраться с поручением он сможет без всяких проблем, но если уйти далеко за городские стены, нить, связывающая его с де Паредесом, точно даст о себе знать и потянет обратно. Сантанхель умел не обращать на нее внимания, но если не хочется последствий – затягивать дело не стоит.

Последствий он не хотел. Потому что был трусом. Страх смерти пересиливал в нем презрение к этой нескончаемой жизни.

Первое занятие с судомойкой принесло Сантанхелю два открытия: соображала девица быстро – и изо всех сил пыталась это скрыть. Беспроигрышная стратегия для прислуги, хотя сам он утруждаться подобным давно перестал. Ни Виктору, ни Антонио Пересу не нужна чемпионка себе на уме. Лусия упряма, задириста, скрытна. Но она готова учиться, и у нее есть способности. Этого Сантанхелю для работы достаточно.

Возможно, она из марранов или морисков[17]. В Испании магия уцелела в основном в Морвердре, Сарагосе и Епесе. Но как знать, надолго ли ее еще хватит – магия таяла из-за изгнаний и инквизиции, вытекала из трупов евреев и мусульман, поэзию которых заглушали, а знания закапывали у подножий синагог, превращенных в церкви, у арок мудехарских дворцов. Терпимость к мистическим трудам вроде «Пикатрикса»[18] вот-вот искоренит папа римский, и король Филипп последует его примеру.

Сантанхель сразу ощутил эффект времени, проведенного с Лусией. Его шаг стал увереннее, дышалось свободнее. Было приятно разделить с кем-то магию – и опасность. Ее магия взбодрила его ум и дух. Наполнила мир возможностями.

Сантанхель свернул в извилистый переулок, не доходя до Аваписа[19], и торопливо зашагал к мастерской Гаравито и псарням. Эта часть города называлась Эль Растро – вокруг одни дубильни, угольщики да бондари; домишки жались друг к другу, улицы захлебывались от грязи, дерьма и крови, вытекающей из скотобойни. Никто не замечал Сантанхеля – он прошел сквозь поток телег и повозок, в которые мужчины складывали груз и товары. Его умение не привлекать внимания было Виктору весьма на руку, давалось оно ему легко, но иногда Сантанхель гадал: вдруг мир больше не замечает его, потому что и сам он утерял интерес к миру?

Гаравито ютился на первом этаже здания с вечно сырыми алебастровыми стенами, ограждавшими внутренний дворик, где домовладелец разрешал ему держать клетки. Гаравито был родом из семьи звероловов и когда-то пытался выучиться на скорняка, но таланта к этому делу у него не хватало. Бросовую пушнину на утепление одеял он продавал селянам и торговцам, но вот куницы и генеты[20], чьи писки и вой раздавались из тесных деревянных клеток во дворе, отправлялись к тем, у кого был дар превращать живых существ в модные пальто с меховым подбоем, теплые шляпы и перчатки с отдушкой.

Сантанхель мог бы без особых усилий проникнуть в дом, однако решил постучать в дверь. Открыл ему юноша – он прятал от прохожих лицо.

– Здравствуй, Мануэль, – сказал Сантанхель. – Твой отец дома?

Парнишка кивнул и отошел в сторону, не глядя на Сантанхеля. Когда Мануэлю было восемь лет, он нечаянно выпустил лисицу из отцовской клетки. Гаравито схватил молоток, которым прибивал к распоркам шкурки, когда растягивал их, и ударил Мануэля по голове с левой стороны. Мальчишке грозила смерть, но он выжил; глаз навсегда остался прищурен, а кожа над пробоиной в черепе срослась. Его мать давно исчезла, и слухи об этом разнились: то ли сбежала как-то ночью, то ли ее убил Гаравито.

Сантанхель поставил на потертый стол стопку серебряных реалов.

– Уходи отсюда. Найди своих дядьев. Или заживи собственной жизнью.

Парнишка не сводил глаз с Сантанхеля, словно опасался розыгрыша.

– Вы его убьете?

Сантанхель не стал отвечать; он ждал. Когда-то чувство справедливости или нетерпимость могли бы вызвать в нем желание прикончить тварь вроде Гаравито, но сейчас это было просто задание, которое нужно выполнить.

Мануэль сгреб со стола монеты и прижал кулак с ними к груди.

– Уходи, – повторил Сантанхель.

Шагая по внутреннему дворику, он видел сквозь щели в клетках блеск исполненных паники глаз и выпущенные когти. Он ненавидел это место и был рад, что сегодняшний визит сюда станет последним.

Гаравито сидел на скамье, склонившись над окровавленной беличьей тушкой, и ножом грубо отделял безжизненное тельце зверушки от шкурки.

– Гаравито, – негромко произнес Сантанхель.

Громила вздрогнул и тут же вскочил с места, опрокинув скамью. У Гаравито была крупная чернявая голова и сплющенный нос – слишком уж часто его ломали.

– Черт, – буркнул он, узнав Сантанхеля. Гаравито выпрямился с изувеченной белкой в одной руке и ножом в другой и неловко поклонился. – Сеньор, – сказал он, – я вас не ждал.

Сантанхель не ответил, и во дворике установилась тишина – если не считать поскуливания и шипения, доносившихся из клеток.

– У меня… нет новых сведений, – сказал Гаравито. – Когда появится, пришлю вам весточку, не сомневайтесь.

Братья Гаравито охотились и расставляли силки на животных в глубинке и общались с другими охотниками. Прежде эти связи обеспечивали Виктора важнейшими сведениями и слухами обо всем необычном, что творилось в сельских краях.

Так и не получив ответа, Гаравито беспокойно переступил с ноги на ногу, а затем бросил тушку белки на перевернутую скамью. И отер нож о бриджи. Руки у него были в крови.

– Ну? – процедил громила. – Чего хотели-то? Мне работать надо.

– Я решил просто послушать – ты ведь так любишь молоть языком.

Глаза у Гаравито забегали.

– Дон Виктор знает, что мне можно доверять.

– Ты слишком поздно сообщил нам о парнишке с оливкового хозяйства.

– Я же объяснял. О нем только слухи ходили, и все.

– Слухи о чудотворце. О чудотворце, который теперь под покровительством Беатрис Ортолано.

Гаравито сплюнул.

– Если у дона Виктора проблемы с…

– Я бы на твоем месте перестал повторять это имя. Ты и так слишком небрежно им разбрасываешься. Дон Виктор простил тебе упущенную выгоду в лице Донадея, но быть предметом сплетен не желает. Ты разболтал, что я проявляю интерес к трудяге из оливковой рощи и нашему общему знакомому в Толедо. Упомянул в разговоре имя нашего господина. Поэтому нет – он тебе не доверяет, и для тебя это очень плохо.

Гаравито сделал выпад. Сантанхель именно этого и ждал. Он заметил, как громила изменил позу, покрепче сжал нож. Сантанхель шагнул в сторону, и Гаравито промахнулся.

Скорняк развернулся и снова взмахнул своим орудием. Сантанхель мог бы уклониться от удара, но, похоже, утренний урок с судомойкой раззадорил его. Он поддался.

Нож угодил ему в живот – грязная рукоять торчала из туловища Сантанхеля как загадочный нарост.

Гаравито издал удивленный смешок, будто сам не верил своей удаче.

– Похоже, скорпион дона Виктора только пугает, но не жалит!

В его словах было столько гордости, столько триумфа. Сантанхель даже испытал подобие чувства вины. Но, выдернув нож из брюшины, все равно ощутил удовольствие, когда торжествующий вид Гаравито сменился оторопью.

Сантанхель милостиво протянул громиле его орудие рукоятью вперед.

– Хочешь еще разок попробовать?

Гаравито уставился на нож в руке Сантанхеля с тем же неверием, что и его сын – на стопку монет. А затем схватился за рукоять и нанес еще один удар, другой, третий, вынуждая Сантанхеля отступить к стене.

Сантанхель не оборонялся. Он знал, что ведет себя глупо, театрально. Надо было просто тихонько проникнуть в дом и перерезать Гаравито глотку. Но теперь он истекает кровью и ночью наверняка помучается жаром. А все потому, что Гаравито, который называл сына полумесяцем и любил сдирать шкуру со зверушек живьем, не заслуживал быстрой смерти. А может, Сантанхелю просто было скучно. В голове уже роились мысли о дороге домой и теме завтрашнего урока с судомойкой.

Он в очередной раз выдернул нож из собственного живота.

– Дьявол, – выдохнул Гаравито и отшатнулся. Он перекрестился, глазея на кровь, пропитавшую дублет Сантанхеля. – Господи, спаси. Иисусе, помоги.

– Мне больно, – сказал Сантанхель. – Если тебе немного легче от этого знания.

Пора было заканчивать это представление. Он направил нож на Гаравито: несколько быстрых ударов в живот – подобие тех, что достались ему самому, опять театральность! – один за другим, и его противник наконец-то согнулся, после чего Сантанхель подрезал ему жилы на ногах, чтобы скорняк больше не встал.

Сантанхель открыл клетки и выпустил на волю кроликов, генет, ласок, горностаев, еще не успевших сменить бурые шубки на белые зимние, и лисицу. Часть животных разбежалась сразу. Некоторые, почуяв запах крови и осмелев от голода, поднялись на задние лапы.

Звери осторожно подкрались к Гаравито – тот лежал на земле и стонал, пытаясь зажать руками манившие животных раны. Может быть, соседи услышат крики и придут ему на помощь. А может, вспомнят, как он толкнул их на улице или отвесил затрещину, и закроют ставни, чтобы не слышать воплей.

Выходя из грязного жилища скорняка, Сантанхель заметил, что Мануэль все еще здесь. Парнишка прятался у окна, поглядывая на умирающего отца.

– Я должен был убедиться, – объяснил Мануэль. – Прошу, не убивайте меня.

– Уйди отсюда до того, как прибудут законники, – ответил на это Сантанхель и выскользнул на улицу. Виктор велел бы избавиться и от мальчишки – но Виктора здесь не было.

На обратную дорогу сквозь город у него ушло меньше получаса; замотавшись потуже в плащ, чтобы скрыть перепачканную кровью одежду, Сантанхель шел мимо домов, выстроенных на месте старой крепости; улицы были запружены людьми, и это хорошо отвлекало. Он не солгал Гаравито. Раны болели, но сама по себе боль его не волновала. Сантанхель знал, что она пройдет. Знал, что смерть не наступит. Когда нет страха, боль сносить куда проще. Он вымоет руки, переоденется и забудет имя Гаравито, как уже забыл множество других имен.

Довольно скоро он увидел Дом ученых, женщин, что перекликались среди торговых лавок на площади Аррабаль, акробатов, выступавших в сквере, на который выходили окна Алькасара, и новый дворец Виктора – квадратный символ успеха. Это был уже третий по счету дворец де Паредесов, в котором успел пожить Сантанхель. Он помнил и съемные комнаты, и скромные домишки, и солидные особняки – когда состояние семьи выросло. Этот дворец был выстроен в итальянском стиле, из камня, а не кирпича, что подтверждало богатство де Паредеса. Новейшее из множества владений Виктора, которое возвели, когда поползли слухи, что Филипп собирается перевезти двор в Мадрид.

Рослый личный охранник Виктора нес караул у входа в библиотеку. El Peñaco[21] – так его прозвали – был борцом и воякой откуда-то из-под Сигуэнсы. Виктор всегда держал его поблизости, когда Сантанхель уходил по делам.

– Гаравито? – спросил Виктор, заметив в дверях Сантанхеля.

– Больше сплетничать не будет.

– А судомойка? Безнадежна?

– Абсолютно.

– Какая трагедия для тебя, – бросил Виктор, продолжая что-то писать.

Сантанхель давно забыл, каково это – что-то чувствовать. Он не нуждался в балансе флегмы и желчи, не испытывал ни гнева, ни страсти. И все же, наблюдая за Виктором, подписывающим свою корреспонденцию, он ощутил, как внутри просыпается давняя ярость. Когда-то он жаждал возмездия так же сильно, как и свободы. Эта жажда помогала терпеть монотонность дней и придавала смысл его жизни. Но со временем потухла даже ярость, и виной тому были неизбежность его проклятия и неумолимый бег времени. До чего же странно оказалось вновь обнаружить ее в себе – этот подземный источник, способный подпитать целую реку.