Она что, действительно отвернулась от него? Эта неуклюжая служанка, которая ковыляет по дому как болезный осел, но разговаривает так, будто поддразнивает кого-то в ментидеро? Она не глупа – это стало понятно по тому, как она уловила безжалостность Виктора, но нет, его господин не отдавал приказа сбросить монаха с моста – хоть и мог бы.

– Почему ты не хочешь показать мне свои способности? – спросил Сантанхель. – Ты пользуешься каким-то варварским талисманом? Боишься, что я узнаю язык, на котором ты произносишь заклинания? Я заметил, как вчера во время своей пантомимы ты прикрыла рот.

Шаркающие шаги судомойки затихли, и она воззрилась на него. Напугать ее оказалось непросто – еще одно любопытное качество, но сейчас страх в ее глазах был очевиден. Если только так можно привлечь ее внимание – что ж, пускай.

– Какой язык ты используешь? – не отступался Сантанхель. – Не бойся меня. По крайней мере, в этом деле.

Служанка молчала. Она оказалась не так юна, как он ожидал, и давно миновала расцвет – если тот вообще с ней случился. Нищая, незамужняя, неграмотная. Впрочем, нищета означает, что девчонка в отчаянном положении. А если она не умеет читать, значит, не умеет и писать, а потому не представляет собой особого риска. Нет ничего опаснее женщины с пером.

– Арабский? – спросил Сантанхель. – Санскрит? Иврит? – Такое чувство, словно он обращается к кукле со стеклянными глазами. – Как бы там ни было, на турнире такое не скроешь. Но я могу тебе с этим помочь.

Служанка все равно стояла потупившись и ссутулившись, но Гильен понял, что она задумалась, что ее любопытство пробудилось.

– Правда можете?

– Да. Сила не в говорении. Можно приучить себя проговаривать слова мысленно, как будто ты только собираешься их произнести. Это несложно.

– Пропевать, – пробормотала служанка. – Я напеваю слова.

Уже неплохо.

– Полагаю, ты неграмотна? Было бы проще, если бы ты умела читать.

– И еще проще – если бы умела говорить по-французски и танцевать павану?

Опять едкие замечания – остроумие, которое никак не вязалось с этой нескладной девицей.

– Ладно, если не можешь представить слова на странице книги, попробуй мысленно услышать их. Как будто кто-то произносит их вслух. Напевает в темноте.

Сантанхель взял ее за руку, и служанка вздрогнула. Ладони у нее были мозолистые, под ногтями – грязь.

– У вас горячие руки, – пробормотала она.

– Понимаешь ли, я только выгляжу как труп.

Девица вскинула брови и сжала губы, словно пыталась сдержать смех.

– Закрой глаза, – велел Сантанхель. Служанка нахмурилась. – Я не претендую на твое целомудрие.

Вид у нее стал едва ли не свирепый. Значит, в ней есть тщеславие. Удобный рычаг.

– Это не сработает, – проворчала девица. Но сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Черные ресницы контрастировали с бледными скулами, усыпанными веснушками от солнца.

– Ради твоего благополучия будем надеяться, что сработает. Сомневаюсь, что ты сможешь провести Антонио Переса хлопаньем и шепотками. – В комнате повисла тишина. Рука служанки безвольно лежала у Сантанхеля в ладони. – Ты думаешь: как же странно находиться сейчас в этой комнате, стоять вот так рядом со мной. Забудь обо мне, об этой улице, обо всем Мадриде. Думай только о безмолвии, о неподвижности. Вокруг пустота, какая была прежде – до того, как Господь приступил к делу, до того, как произнесли первое слово. А теперь позволь тому слову обрести очертания, нарушить безмолвие. Услышь его в голове – песню, что поется только для тебя.

– Мелодию…

– Промурлыкай эту мелодию или напой ее. Но слова не произноси.

Судомойка набрала в грудь воздух, запрокинула голову, прикоснулась языком к губам, а затем тихо замурлыкала странный мотив, перескакивающий с одной ноты на другую. Он навел Сантанхеля на мысль о гостях, которые один за другим прибывают на званый вечер, о гомоне людской толпы, что становится все громче.

Рука девушки в ладони Сантанхеля напряглась.

Фасолина на столе подскочила, будто ее бросили на раскаленную сковороду. Потом фасолин стало две, три, четыре. Целая гора. Фасоль начала падать со стола, разбегаться по полу.

Служанка распахнула глаза и выдернула руку из хватки Сантанхеля.

– Вот это другое дело. Не нужно упрямиться. Дон Виктор будет доволен.

– Неужто король такой любитель фасоли?

Этот вопрос вызвал у Сантанхеля усмешку – он гулко хохотнул, но изданный им звук можно было бы спутать с воплем. Давненько он не смеялся.

– Как вы догадались, что я смогу обойтись без слов? – спросила девица. – Откуда вы это знаете?

Сантанхель вспомнил Гейдельберг, Аль-Азхар, Ханбалык, Гранаду. Ночи при свечах, проведенные за чтением на арабском и арамейском, причудливые иероглифы, гравюры на бронзовых пластинах – целый мир, открывшийся ему.

– Расскажу, если ответишь: на каком языке ты поешь?

– На испанском, – соврала служанка.

– На кастильском пристойного чуда не сотворишь.

– Почему это?

– Потому что это язык, сила которого направлена на приказы и завоевания. Но ты ошиблась, сказав, что можешь обойтись без слов. Ты нуждаешься в них. Так же как нуждался Господь, когда затеял создание этого убогого мира. Язык открывает возможности. В одних случаях – когда на нем говорят. В иных – когда его держат в тайне. До завтра, Лусия Котадо.

– И что мне теперь делать со всей этой фасолью?

– Добавь ее в суп, – сказал Сантанхель и потешил свое самолюбие, первым повернувшись к выходу.