Валентина ушла, и Лусия отважилась подойти к кровати. Опасливо присела на край, не решаясь расположиться на ней всем своим весом. Лусия редко заходила в эту комнату – исключительно за покрывалами и полотенцами, когда требовалось, или протереть пыль, когда об этом напоминала Валентина. Дважды в год они доставали из сундуков тяжелые одеяла и плащи и в переулке выбивали их них пауков и прочих паразитов. Как-то раз, подняв крышку, они обнаружили в сундуке огромную крысу с выводком копошащихся сосунков. Валентина завизжала. Агуэда молча собрала их в простыню, отнесла трепещущий сверток на кухню и утопила всю семейку в ведре. Лусии стало жалко крысят и еще жальче себя, потому что после этого ей пришлось второй раз за день сходить к фонтану и принести еще две полных бадьи воды.

А теперь это ее кровать. Лусия выглянула в окно. Внизу на улице дон Виктор разговаривал с доном Мариусом. Рядом с блестящей каретой де Паредеса стоял рослый лакей в ливрее горчичного цвета.

Лусия перевела взгляд на дом через дорогу и в комнате с синими портьерами на втором этаже заметила женщину рядом с арфой. Та, будто примериваясь, дотронулась до деревянной рамы инструмента, и Лусия понадеялась, что сейчас услышит музыку. Но женщина подняла лицо, мельком покосилась на Лусию и занялась чем-то другим. Да и на что тут было смотреть, что разглядывать? Лусия – просто служанка, которая пришла прибраться в комнате.

Теперь это моя комната, хотелось прокричать Лусии. Теперь у нее над головой только крыша дома, а не целое здание. Есть окно, которое можно открыть в любой момент и услышать стук лошадиных копыт, грохот колес экипажей, птичье пение – если повезет. И это не предел, сказал ее голодный внутренний голос, далеко не предел. Ты сможешь любоваться видами из окон дворца. Познакомишься с королем.

Лусия подошла к тазу. Кувшин для воды оказался пуст. В зеркале отразилось ее землистое лицо, чепчик, натянутый на сплетенные в пучок волосы. Что-то шевельнулось позади Лусии, и она вздрогнула.

От угла комнаты отделилась тень, и Лусия еле сдержала крик – из сумрака выступил Сантанхель. На нем были все те же темные одежды, светлые волосы блестели как ограненный самоцвет.

– И давно вы там стоите? – спросила Лусия, стараясь говорить ровным голосом. Мужчина не должен заходить к ней в комнату, но, с другой стороны, Гильен Сантанхель – не совсем мужчина. – Вам нельзя быть здесь. Со мной. Наедине. В моей спальне.

Прозвучало так, будто она – дитя с заиканием.

– Это не твоя спальня.

– Разумеется, моя, сеньор.

Сантанхель открыл шкаф.

– Ни одного платья.

– У меня только одно платье, сеньор.

– Ни чистого белья.

– Вы что же, и в сундук мой заглянули?

– Да тут и заглядывать некуда. – Он вскинул светлую бровь. – Ни единого признака, что здесь кто-то живет. Ни иконки святого-покровителя, ни свечи, ни засушенного цветка, ни сувенира.

– Я ведь служанка, сеньор. Мне такие вещи ни к чему.

– Даже служанке дозволено иметь душу, сеньорита Котадо.

– Я могу вам чем-то помочь? – У Лусии порозовели щеки. Она не собиралась произносить эти слова вульгарным тоном, но почему-то вышло как вышло.

Сантанхель смерил ее взглядом сверкающих глаз.

– Очень сомневаюсь, – наконец ответил он. Его взор прошелся по всей ее фигуре, от макушки в чепчике до истертых башмаков. – У тебя руки судомойки.

– Потому что я и есть судомойка, сеньор.

– И шея у тебя грязная.

– Потому что я сплю на земляном полу.

– Значит, это не твоя спальня.

– Не моя, – признала Лусия. Почему ее так заботит, что о ней подумает Сантанхель? Зачем она защищает Валентину и Мариуса? – Я сплю на полу в погребе. Как простая свинья в загоне. Если вас не устраивает, что я выгляжу как свинья, позаботьтесь о том, чтобы у меня были горячая вода и кусок мыла. Тогда, возможно, я стану выглядеть как более ухоженная свинья.

Прикусить язык не вышло.

Сантанхель нахмурился.

– Тебе нельзя так себя вести, если ты надеешься уцелеть.

– И все же вот она я.

Стоило бы вести себя осторожнее рядом с этим созданием, что способно растворяться в тенях и наводить ужас на ее тетю. Но держать рот на замке оказалось куда сложнее, чем представлялось Лусии. Возможно, прежде это удавалось ей с легкостью, потому что никто не удосуживался завести с ней беседу.

– И сорняк цветет, пока его не вырвут с корнем, – сказал Сантанхель, мрачный, как священник. – Torneo Secreto[16] – не просто игра. И не светский прием, где было бы достаточно твоих заурядных трюков. Перес убежден, что сможет вернуть расположение короля, если преподнесет ему на блюде святого чудотворца. На кону его жизнь и состояние.

– А у некоторых из нас и гроша нет за душой.

– А как же твоя жизнь? Неужели ты так низко ее ценишь?

Лусии показалось, что на самом деле Сантанхель спрашивает о чем-то другом, что, вслушайся она, смогла бы распознать истинный смысл вопроса. Сантанхель сделал шаг к ней навстречу, и Лусия не отшатнулась только благодаря усилию воли.

– Знаешь, почему тебя допустят до участия в турнире?

– Потому что Перес в отчаянии?

Сантанхель умолк, и Лусия поняла, что не ошиблась.

– Один из участников погиб, – сказал он. – Ладно. Вижу, ты заинтересовалась. То был юный монах из Уэски.

– Его… это дон Виктор?..

Сантанхель прищурил свои странные глаза. Но не воскликнул: «Конечно же, нет! Как ты могла такое вообразить?» Вместо этого он сказал:

– Нет, тот монах утонул неделю назад. Задолго до того, как дон Виктор прослышал о твоих талантах.

– Стало быть, несчастный случай?

– Сколько в тебе наивной надежды. Иногда люди падают с мостов. Или прыгают. Или их сталкивают.

– Если это не дон Виктор… – Лусия села. – В турнире есть еще участники?

– Трое.

– Значит, монаха убил один из претендентов?

– Скорее всего, кто-то из их патронов – но да. А может быть, монах перепил бренди и перегнулся через ограду, чтобы полюбоваться на свое отражение.

– Мне пора суп проверить.

– Суп, – безучастно повторил Сантанхель.

– Агуэда забывается, и суп выкипает. Становится пересоленным и несъедобным.

Ничего иного Лусии в голову не пришло. Ей нужно было подумать. Ее влекли деньги и шанс прожить жизнь, которая не закончится в лазарете для нищих или на улице, где через ее труп будут просто переступать, пока кому-нибудь не достанет любезности оттащить тело в сторону. Но перспектива утонуть в реке или умереть от яда, подброшенного соперником, выглядела не лучше.

Сантанхель вынул из кармана бархатный мешочек и бросил его на письменный стол под окном. Кошель приземлился с гулким стуком.

– Бобы? – спросила Лусия. – Хотите, чтобы я добавила их в суп?

– Хочу, чтобы ты показала свой дар, как тогда во дворике.

Лусия не могла этого сделать. Не в тишине этой комнаты. Не без чего-то, что поможет ей скрыть напев.

– Значит, запугивать меня больше не будете?

– Если бы я хотел запугать тебя, то так бы и сделал. Я хочу, чтобы ты сознавала, с какой опасностью тебе предстоит столкнуться.

– Хорошо, сеньор. Я осознала. Скорее всего, меня убьют во сне.

– Возможно. А может быть, ты справишься с испытаниями и победишь.

– И вы в это верите?

– Я прожил довольно долгую жизнь и знаю, что возможно все.

Старым Сантанхель не выглядел. Больным и тем, кому уготована преждевременная смерть, – да, но не старым.

– Возможно, – согласилась Лусия. – Но шансов мало.

– Очень, – признал Сантанхель. – Моя задача – подготовить тебя и позаботиться о том, чтобы твои чудеса не навлекли на тебя беду.

– Вы убережете меня от вечных мук?

– Как минимум приложу все силы, чтобы они не настигли тебя в этом мире.

– Меня – или дона Виктора.

– Верно. Есть границы, которые твои чудеса переходить не должны. Воскрешение, преображение. Только Господь Всемогущий может превращать одну сущность в другую.

– Например, воду – в вино.

– Именно.

– Но разве алхимики не пытаются превратить свинец в золото?

– Это наука, а не чудеса.

– Глупости какие-то, – возмутилась Лусия, хоть и велела себе не спорить. Вести себя скромно. Проявлять благодарность.

– Обсуди это с инквизицией. Морок – происки дьявола. Чудеса – дела Господни.

– А мои маленькие деяния?

– Так Господь изрекает свою волю твоими устами. По крайней мере, так тебе надлежит отвечать, если спросят.

– С чего бы Господу пользоваться моими устами?

– С того, что Господь благоволит убогим, – рявкнул Сантанхель. – Я уже и без того ответил на кучу твоих вопросов, так что теперь моя очередь: ты знаешь, кто такая Лукреция де Леон?

– Девушка, которой являлись видения.

– Провидческие сны. Сотни подобных снов. Она предрекла поражение королевской армады.

– Значит, она не лгунья.

– Может, и нет, но теперь она смотрит сны в Толедо, в заключении у инквизиции. Ее будут судить и объявят виновной в мошенничестве и ереси, возможно, в колдовстве и еще чем-то.

– Ее сожгут? – Лусия старалась не выдать свой страх.

– Вполне вероятно. Если повезет, ей даруют прощение, отправят на порку, а потом в изгнание. Вопрос вот в чем: она предсказала поражение армады или каким-то образом навлекла его? Грань между святой и ведьмой весьма тонка, и я не уверен, готова ли ты по ней пройти.

– Разве у меня есть выбор?

Сантанхель ненадолго задумался.

– Ты можешь отказаться от участия в турнире. Это избавит всех нас от позорного провала.

Вот оно, очередное предложение: прислушайся к разуму, не к гордыне.

– А если я хочу попробовать? – все же не выдержала и спросила Лусия.

– Тогда я помогу тебе, и мы постараемся извлечь максимум пользы из всех наших неверных решений. Это значит, что придется много тренироваться, а не коротать дни, помешивая суп. Приказы Виктора де Паредеса должны исполняться.

Может, и так. Но на сегодня с реверансами покончено. Рисковать в присутствии чужака не стоило.

Лусия пожала плечами и, внутренне ликуя, повернулась к Сантанхелю спиной.

– И все-таки суп перемешать мне нужно.