Но во дворике под облачным осенним небом стояли вовсе не солдаты. Лусия увидела уже знакомую ей фигуру – мужчину, с ног до головы облаченного в темно-синий бархат: в прорезях рукавов проглядывал шелк сливочного цвета, на плечах лежала подбитая мехом накидка. Это был Виктор де Паредес – любовник Хуалит, человек, купивший для нее дом и всю одежду, которую носила тетя. Короткие темные волосы, высокий бледный лоб, холодный влажный взгляд зеленых глаз, похожих на заросшие мхом булыжники.

Говорили, что Виктор де Паредес – самый везучий человек в Мадриде, а то и во всей Испании. Его корабли выходили невредимыми из любого шторма. Его люди, отправленные на поиски золота и серебра, всегда возвращались с добычей. На его угодья никогда не нападал мор, его крыша никогда не протекала – разве только когда де Паредеса мучила жажда. Никто не понимал, как он сумел стать кабальеро – дворянином, вхожим в высшие круги общества, несмотря на то что продолжал заниматься торговлей. На скуле у него красовался шрам в форме полумесяца – след дроби, задевшей его во время охоты на дичь, доказательство везучести. Иного бедолагу такая дробинка из свинца и железа лишила бы глаза. Произнося имя де Паредеса, люди дотрагивались до скулы, словно этот жест мог притянуть удачу и к ним. Однако Лусия невольно задавалась вопросом: если он такой счастливчик, почему та дробинка вовсе не пролетела мимо?

У де Паредеса была аккуратная бородка и коротко подстриженные усы. Все в нем казалось тщательно выверенным, и он держался так, словно позировал для портрета. Лусия отметила, что головного убора на нем нет. Значит, он уже провел здесь некоторое время в ожидании.

– Не медли, – сказала Хуалит. – Сделай реверанс.

Лусия старательно присела, пытаясь сохранять подобающий прислуге почтительный вид и не пялиться на дона Виктора. Однако он казался ей каким-то ненастоящим. Лусия навещала тетю с детских лет и видела Виктора де Паредеса лишь дважды: впервые – тогда на улице, второй раз – когда он как-то приехал раньше обещанного, и Хуалит загнала Лусию в кухню к Ане, а та даже глаз не подняла от чугунка, в котором что-то мешала. Лусия дождалась момента, когда тетя и ее покровитель ушли из дворика, и прошмыгнула в переулок, стараясь не обращать внимания на вздохи и смех Хуалит.

Теперь же де Паредес виделся ей ряженым, актером из пьесы, но Лусия понятия не имела, какую роль он пришел сюда сыграть. Интересно, куда подевалась Ана? Хуалит отослала ее или служанка прячется где-то здесь, в доме? Явился ли Виктор де Паредес предупредить их о расследовании? Или – Лусия знала, что надежд на это питать не стоит, – пришел сюда предложить ей некий путь к спасению? Если уж вспоминать все те истории об отважных сиротах и хитроумных королевах – разве не выручали их из бед отзывчивые наставники? Или милосердные короли?

Дон Виктор обвел ее взглядом. Промеж бровей возник залом, и его вытянутое лицо утратило величавое выражение. Вид у него стал как у младенца, который тужится пустить ветра.

– Когда ты описывала ее… – Недовольство дона Виктора было очевидно; он будто заказал нечто дорогостоящее и испытал разочарование, увидев доставленный товар.

– Она умна и послушна, – сказала Хуалит. – Для девушки это куда более ценные качества.

– Но для того, что мы задумали…

– Это некоторое осложнение, – признала Хуалит.

– Еще какое.

Это было уж слишком.

– Желаете сказать, что я невзрачнее, чем ожидалось, – прошу лишь об одном: бросьте это оскорбление мне в лицо, а не так, будто я какой-нибудь подсвечник.

Да Паредес уставился на Лусию так, словно она и впрямь была подсвечником, вдруг обретшим дар речи.

Хуалит рассмеялась, но все-таки ущипнула Лусию за локоть.

– Видали? Немного дерзости – это то, что нам надо.

«Для чего?» – хотелось спросить Лусии, но ногти Хуалит даже сквозь рукав впивались ей в кожу, требуя хранить молчание.

– Она образованна? – осведомился дон Виктор.

– Ловит все на лету, – сказала Хуалит.

Даже Лусия понимала, что это не ответ.

– Расскажите ей, чего хотите. – Незнакомый голос возник словно из ниоткуда, будто река, у которой нет истока. Звучал он безжизненно, как шорох давно потухших углей.

– Терпение, Сантанхель, – мельком обернувшись, бросил дон Виктор.

Лусия почувствовала, как рядом содрогнулась тетя.

Лусия вгляделась в тенистый альков, где они с Хуалит обычно попивали вино. В углу, плотно завернувшись в черный плащ (хотя было довольно тепло), сидел мужчина. Его светлые волосы казались почти белыми, глаза блестели в тени серебристым перламутром. Этот человек больше походил на статую, на икону, сложенную из ракушек и камешков, на грустный лик святого, втиснутый в нишу какой-то забытой богом церквушки.

– У меня-то терпения хватит до конца времен, – произнесло создание в углу – тот, кого дон Виктор назвал Сантанхелем. – Но наблюдать за вами – все равно что смотреть на кошку, которая играет со своим ужином. Отпустите мышь на волю или расскажите, что вы собираетесь с ней сделать.

Дон Виктор не сводил глаз с Лусии.

– Я хочу увидеть тот фокус, который ты вчера исполнила для шпиона Переса. Твое маленькое чудо.

Значит, Лусия не ошиблась. Рыжебородый – действительно доносчик. Стало быть, Перес – инквизитор? Священник или какой-нибудь кардинал? И что ей теперь делать? Солгать? Сказать, что это был просто глупый трюк и обман зрения? Лусия даже взглянуть на Хуалит боялась.

– Давай же, – поторопил ее, окаменевшую, дон Виктор. – Представь, что у нас тут очередной унылый ужин доньи Валентины. Покажи мне свой фокус.

– Здесь нет свечей, – дрожащим от страха голосом произнесла Лусия.

– Покажи что-нибудь другое.

– Я ничего больше не умею, – прошептала Лусия.

– Необразованна, но врать научилась.

– Не будь грубияном, Виктор, – холодно отчитала его Хуалит. – Лусия – простая девушка.

Простая, глупая, некрасивая. Вот качества, которые она должна собой воплощать. Глупая – несомненно, если уж оказалась в такой передряге. Развилка осталась позади, все шансы сделать благоразумный выбор закончились. Хуалит предупреждала, но Лусия не прислушалась к тете. Слишком уж ей нравилось ощущать на языке напевы, музыку, принадлежавшую только ей одной, эту малополезную мелочь, которой она владела. Возможно, ее магия все-таки была демонического толка. Иногда Лусия гадала: кто отвечает ей, когда она мурлычет свои мотивчики? А вдруг ее молитвы, произнесенные шепотом, долетали до дьявола?

– Она напугана, – сказал Сантанхель. – И бестолкова. Разве не видите – ей это не по силам?

Он встал под аркой, не выходя из тени иссохшей лозы, что вилась по колоннам, – чисто летучая мышь выбралась из своей пещеры. Сантанхель был необычайно высок, кожа плотно обтягивала его костистое лицо. Он выглядел привлекательно и в то же время походил на умирающего – казалось, невероятно красивого покойника накрыли простыней. Фигура у Сантанхеля была сухощавой – Лусия задалась вопросом, не священник ли он или, может, какой-нибудь монах, который постится, чтобы стать ближе к Христу.

Глаза у него странно отливали серебром, поблескивая как монеты, и только встретившись с ним взглядом, Лусия осознала, что уже видела его – в тот день возле тетиного дома, когда цвели миндальные деревья. Сантанхель сидел в карете Виктора де Паредеса, и сейчас Лусия испытала то же ощущение, что тогда на улице, – словно воспарила к небу, забыв башмаки на земле. Она крепче сжала руку Хуалит, на секунду уверившись, что вот-вот либо улетит, либо опозорится, извергнув рвоту на каменный пол дворика.

– Может быть, немного выпьем? – предложила Хуалит и изящно повела рукой. – Без вина хорошее решение вряд ли примешь.

Жест Хуалит, как всегда, был грациозен, голос – уверен и исполнен теплоты, которая напомнила Лусии о бокале светлого хереса. Вот только Лусия слишком хорошо знала тетю. Та нервничала. Ее выдавали натянутая улыбка, напряженный наклон головы. Хуалит боялась – но не дона Виктора. Она боялась бледного незнакомца в алькове, завернувшегося в плащ, как в саван. Тетя боялась Сантанхеля.

– Я пришел сюда не беседы за вином вести, – сказал дон Виктор с заметным раздражением в голосе.

Хуалит коротко кивнула и снова стиснула руку Лусии.

– Покажи ему.

Она что, хочет, чтобы Лусия притворилась, будто у нее не выходит? Чтобы устроила убедительное представление? Это довольно легко. Дон Виктор и его приятель и так уже готовы списать Лусию со счетов, поверить, что она шарлатанка. Де Паредес рассердится на Хуалит за то, что она зря потратила его время, но тетя несомненно сумеет его умаслить.

Или Хуалит просит ее всерьез? Лусия невольно вспомнила оценивающее выражение на тетином лице, когда они виделись в прошлый раз. Почему вообще дон Виктор оказался здесь, в этом дворике? Откуда он узнал о том, что Лусия и Хуалит знакомы, – если только тетя не сама рассказала ему? Расчет – неотъемлемая часть сущности женщины, которая ведет двойную жизнь, и, оглядев дворик, Лусия спросила себя: уж не Хуалит ли все это подстроила?

Что ж, если чему Лусия и научилась у тети, так это ценить могущественных друзей. Хуалит могла насмехаться над Виторией Ольмедой, пытавшейся заманить Лусию к себе в услужение, но ерничать над Виктором де Паредесом, ее собственным покровителем, она бы не стала. Даже слуги у дона Виктора были одеты лучше дона Мариуса. Лусия может попасть на костер. А может и расправить крылья – роскошные бархатные крылья, отделанные жемчугом.

Лусия отступила от тети и высвободилась из ее хватки. Прикрыла рот ладонью и нагнулась к виноградной лозе, словно нашептывая той какие-то сплетни. То был первый мотив, который она спела в жизни, первая крупица магии, которую она переняла у тети. Ken no rizika, no rozika, уговаривала лозу Лусия словами, оставленными в письме рукой изгнанника. Она вырастит для дона Виктора великолепную гроздь винограда, и он позовет ее служить у себя в доме. Она сможет работать на кухне или даже выучиться на горничную. В ее карманах зазвенят монеты, у нее будет не одно платье, а несколько, и она заплатит за мессу, которая поможет душам родителей вырваться из чистилища.

Лоза расправилась, словно ей не терпелось услышать больше о таком прекрасном будущем; среди усохших серых плетей пробился зеленый росток и, извиваясь и скручиваясь, пополз вверх в поисках опоры; появились листья, а среди них – крепкие зеленые грозди, которые наливались на глазах: тугая кожица ягод зарумянилась, а затем потемнела, стала насыщенно-красной, как гранатовые зерна; прелестные округлые виноградины так и просились к кому-нибудь в рот. Лусия отважилась взглянуть на Хуалит – та стояла скрестив руки на груди и обхватив ладонями локти, – на де Паредеса – он наклонился ближе, рот его приоткрылся – и на болезного Сантанхеля, взгляд у которого был скучающий, а глаза, похожие на опалы, переливались серым, зеленым и золотым. Лусии вновь показалось, что она поднимается к небу.

Лоза все разрасталась; она обогнула колонну, раскинулась над двориком живым ковром вьющихся усиков и бархатистых листьев. Увесистые грозди винограда появлялись одна за другой, нависали над бортиком фонтана, заполняли его чашу. Ростки ползли по стенам, карабкались вверх, взбирались на крышу. Хуалит отскочила. Де Паредес пошатнулся, когда усики обхватили его башмаки и обвились вокруг щиколоток.

Лусия хлопнула себя по рту, заглушая песню. Всего несколько нот, жалкое маленькое чудо, обрывок мотива, с помощью которого она как-то раз вырастила травы в горшке зимой, в другой день – белую розу в Прадо (довольно безрассудно), просто чтобы поднять себе настроение, а однажды – ветвь сладко пахнущего жасмина к свадьбе дочери Агуэды, когда та рыдала, что пойдет под венец без цветов. Это были крошечные толики магии, ничтожные, едва заметные.

Но что же произошло? Почему сейчас они стояли в тени разросшейся балдахином лозы, почти закрывшей небо, слушая скрип виноградных плетей и плеск воды в фонтане, которая текла по горе ягод и переливалась через край чаши в форме звезды? Почему Лусия чувствовала в груди эхо того тихого мотива, той песни, что по-прежнему рвалась наружу, хотела стать громче, распирала ей ребра, мечтая обрести свободу?

Глаза у Виктора де Паредеса горели, щеки раскраснелись. Он выглядел как человек, который вошел в сокровищницу и растерялся, не зная, за что хвататься первым делом. Лусия чувствовала, что Сантанхель наблюдает за ней из своего темного угла, но смотреть на него сама побаивалась.

Наконец дон Виктор поднял руку и оторвал от лозы набухшую соком гроздь. Закинул ягоду в рот, закрыл глаза, прожевал, проглотил; во дворе не раздавалось ни звука, кроме его чавканья да поскрипывания плетей.

Наконец он открыл глаза – в них все еще светилась алчность, но раздражение ушло. Он расправил плащ на плечах и надел шляпу. С видом человека, знающего, как вершатся дела.

– Твоей госпоже придет приглашение, и вы его примете, – сообщил дон Виктор Лусии. И жестом приказал Сантанхелю следовать за собой, а затем прошагал к двери, давя черными кожаными башмаками виноград. – Постарайся придать ей достаточно приличный вид, – бросил он Хуалит и вышел на улицу.

Сантанхель в плотно облегающем худые плечи плаще вышел за Виктором. Лусия заметила в его взгляде необъяснимую жалость, а потом он поднял капюшон, скрывая лицо и свои странные мерцающие глаза.