Александр Яковлевич не помнил, как оказался на московском перроне, где остро пахло угольной гарью, холодный зимний ветер бесцеремонно забирался под пальто. Александр Яковлевич поежился и шагнул к вагону. Он опустился на неудобное жесткое сиденье у окна, против движения, и поневоле вспомнил уютные купе швейцарских поездов. Ну ничего, ехать теперь оставалось совсем немного. Александр Яковлевич снова поежился: предстоящая встреча с родителем не обещала ничего хорошего. Батюшка Яков Александрович будет метать громы и молнии. Сын недоучкой вернулся в родительское гнездо! Как объяснить отцу все с ним приключившееся, Александр Яковлевич не понимал. Нет, сейчас он был не в состоянии думать об этом! По перрону оживленно сновали носильщики в белых фартуках, вагон постепенно заполнялся пассажирами. Поезд вот-вот должен был отправиться. Места на скамейке напротив Александра Яковлевича, тем не менее, оставались свободными. Он был этому даже рад. Не хотелось сейчас вступать в обязательную дорожную беседу. Хватит с него собеседников.
Далеко впереди загудел паровоз, поезд дрогнул и медленно двинулся. Александр Яковлевич равнодушно смотрел на удаляющийся перрон, на стоявший по другую его сторону поезд, на людей, погруженных в свои дела. Кто-то кого-то провожал, а может, наоборот, встречал. Кто-то неторопливо шел по перрону, кто-то, приподнявшись на цыпочки, выглядывал носильщика; старушка обнимала смущенного, норовящего вырваться из ее рук подростка; два серьезных господина средних лет, степенно переговариваясь, курили сигары, а из вагонного окна на них поглядывала молодая дама в шляпке с вуалью.
Поезд чуть ускорил ход, но вдруг что-то пронзительно завизжало, вагон заскрипел, Александра Яковлевича тряхнуло и отбросило на спинку сиденья. Поезд остановился. И сразу как по сигналу люди на перроне оставили свои дела и повернулись в одну сторону, к голове остановившегося поезда. На секунду все замерло, но тут же снова задвигалось. Совсем как тогда в Одессе… Александр Яковлевич прильнул к окну, но разглядеть ничего не смог.
«Да что же это со мной, – в тревожной тоске подумал он, – это все неспроста».
Александр Яковлевич нащупал в кармане перстень и огорченно покачал головой.
«И началось-то все с этого проклятого Мордка! Далось же ему тогда тащиться к этому цыгану. А пошел бы вместе с милейшим Платоновым на занятия, и ничего бы не случилось. Учился бы, трупы препарировал, врачом бы стал». Теперь Александру Яковлевичу казалось, что Гейдельберг, университет, Платонов – все это было в его жизни давным-давно…
Только очутившись в Москве, на Николаевском вокзале, где ему нужно было пересесть на уходящий в Санкт-Петербург поезд, Александр Яковлевич до конца осознал, что произошло. Вернее, пытался убедить себя, что осознал.
Он погрузился в свои мысли и не заметил, как поезд снова тронулся. В самом конце перрона, на открытой платформе несколько человек в форме железнодорожников окружили нечто бесформенное, грязное, ни на что не похожее, лежавшее прямо у них под ногами. По по неестественно вывернутому башмачку, по оставшейся неповрежденной маленькой руке в перчатке было понятно, что это лежащее нечто совсем недавно было женщиной. Александр Яковлевич видел трупы в анатомическом театре. Да только не такие… Когда вагон проплывал мимо, затесавшийся среди железнодорожников невысокий бородатый носильщик поднял голову и, как показалось Александру Яковлевичу, посмотрел прямо на него раздвинутыми к самым вискам темными глазами. Александр Яковлевич вздрогнул и невольно отпрянул от окна.
– Интересуетесь? – напротив Александра Яковлевича усаживался молодой краснолицый тип в стоящей колом куртке грубого сукна. – Да и не мудрено. Я вот даже сбегал глянуть. Хоть и страшно, конечно, а все равно любопытно. Женщина из высшего света, при солидном состоянии, поди. И, говорят, сама же под поезд кинулась. Ну и все, в кашу. Самое что ни на есть исподнее наружу. М-да, жизнь…
Краснолицый покачал головой, перекрестился и хотел было что-то добавить, но тут на сиденье рядом с ним опустился еще один пассажир, постарше, в легком изрядно потертом пальто и потерявшей форму шляпе, в пенсне, аккуратно надетом на крупный пористый нос. Краснолицый тут же повернулся к нему, обрадовавшись еще одному слушателю.
– Вот ведь как – барахтаешься себе, червь божий, и рад, что день прожил, и хоть не сыт до конца, да не голоден. А тут…
– А тут, – недовольным тоном перебил его пассажир в пенсне, – почище материи будут.
Пассажир глянул на Краснолицего, потом смерил оценивающим взглядом Александра Яковлевича и, уже обращаясь к нему, добавил:
– Как знать, может быть, тут имела место любовная драма. Впрочем, теперь уж трагедия. Да вот ведь незадача! Она, несчастная эта, может, просто запуталась, поддалась порыву, мужу, хорошему человеку, изменила. Ну что ж, хоть и прискорбно, но бывает, слаб человек. Да ведь фокус в том, что господа литераторы из обычного адюльтера уж непременно выведут эдакое, что добропорядочному человеку и читать-то неприлично. У нас ведь всегда так: распустит сопли юноша, узнав, что прижит незаконно, а его сразу же в роман впишут. Да таких незаконно прижитых пруд пруди, что же теперь, надо писать про каждого? Или вот дурачок в светском обществе объявился, сам не знает, что болтает, так его непременно в пророки зачислят – и опять-таки в роман. И читают потом господа, головами умными качают: во-он, дескать, как дело-то обстоит. Понимать надо! А что тут понимать-то?
– Это так, – покладисто кивнул Краснолицый и свернул на свое: – Женщины, хоть аристократки, хоть с самых низов, чуть что, сразу в трагедии бросаются. Трудно с ними.
– Женщину, дорогой мой, – снова перебил его пассажир в пенсне, – нужно воспитывать непредсказуемостью. Чтобы она никогда не знала, как вы отреагируете на любое ее слово. В тумане ее держать нужно. Она с вами ощупью жить должна. Тогда и трагедий не будет.
– Это как же ощупью? – не понял Краснолицый.
– Да вот так. Сидите вы, скажем, на веранде, а тут она появляется и чаю предлагает. И вы вдруг взрываетесь, ногами топаете, кричите ей, что лезет, мол, куда не нужно. И так, знаете ли, убедительно объясняете, что вы не самодур какой-нибудь, а просто заняты важнейшим делом. Хотя понятно, что ничем вы не заняты, а просто о чем-то своем задумались. И вообще, сами же чаю и спросили.
Александр Яковлевич внимательнее пригляделся к говорившему.
– А еще хорошо установить в доме какие-нибудь правила. Ну совсем нелепые, – пассажир в пенсне облизнул губы. – Скажем, чтобы без спроса занавесок на окнах не задергивали. Или чтобы к вам в комнату никто не входил по средам и субботам. Или еще что в том же духе. И чем нелепее правило, тем строже наказание за его нарушение. И еще одно: непременно к обеду запаздывать. Подано уж, все вас только и дожидаются, а вы не спешите. Опять же, будто заняты чрезвычайно. Пусть подождут. Вы для домашних всегда должны быть заняты. Даже если в этот момент, извините, собственный пуп созерцаете.
– Странные вещи вы говорите, – не выдержал Александр Яковлевич. – Несправедливые. По-вашему, выходит, что жену, женщину, которая вас любит, нужно тиранить. А ведь…
Тут он опять не к месту вспомнил Асю – как она смотрела на него тогда в толпе – и запнулся.
– Э-э, молодой человек! – Пассажир в пенсне опять внимательно оглядел Александра Яковлевича. – Вы, я вижу, из студентов. Понимаю, сам бывший школяр, до сих пор альма-матер с умилением вспоминаю.
Пассажир в пенсе вежливо приподнял шляпу, но не счел нужным представиться.
– М-да. Доучиться, правда, не пришлось. Но вкусил. Гаудеамус игитур[17] и всякое такое. Ну и конечно, просвещение, справедливость, равенство. Да ведь отношения человеческие – дело хитрое, какая уж тут справедливость, какое равенство. Помните, поэт наш великий написал: нет правды на земле, но правды нет и выше![18] Так вот, я вам скажу: выше-то правды, может, и нет, а на земле ищут. Авось найдут. И знаете почему? Потому что человек не Бог, в горних высях не пребывает. Это там что правда, что неправда – значения не имеет. А человек всегда правду искать будет. Но одно дело – правда и совсем другое – справедливость. Их всегда путают. И от этой путаницы множество бед в мире происходит.
Пассажир поправил сползшее пенсне и добавил:
– Да вот, к примеру, меня возьмите. Ездил я сейчас в Москву хлопотать о наследственном деле. Наследство-то небольшое, но все же пренебречь не могу: долг перед семейством. И что же? По правде, то есть по закону одно получается, а по справедливости – совсем другое. Ну-с, разумеется, мне сразу намекнули, как вопрос решить. Я, понятно, барашка в бумажке в нужный кабинет и понес. И что же вы думаете? Не взяли! Да еще и отругал меня его превосходительство на все корки. И вот семейство, которое рассчитывало на это несчастное наследство, осталось ни с чем. Теперь вопрос: а верно ли, что мздоимство грех? Ведь и при Петре Великом брали, а империю создали!
Краснолицый, которому такой поворот показался скучным, улучив момент, снова встрял в разговор.
– А все ж таки никак я понять не могу, зачем себя жизни лишать? Про любовь несчастную – это я понимаю. Я – Банников, может, слышали. Мы в Петербурге на Сенной в доме господина Бастрыкина лавку москательную содержим. Ну понятно, у нас на Канаве-то народ простой живет. Каких только трагедий не случается. Но чтобы жизни себя лишать… нет, у нас даже камелии, уж на что падшие, но такого себе не позволяют. Даже наоборот. Вон недавно совсем один господин из благородных за преступницей уличной в каторгу добровольно пошел. Уж не знаю, чего он себе там надумал. Ей, дуре, радоваться бы, а она, говорили, нос от него воротит…
– Падшие женщины, они, голубчик, давно рукой на себя махнули, им и смысла себя убивать нет никакого, – строго заметил пассажир в пенсне. – А вот благородные дамочки, вроде этой, – дело другое.
– А знаете, – снова обратился он к Александру Яковлевичу, – я ведь, хоть уже и не молод, а фантазировать люблю. Так вот, иногда на досуге занятно мне представлять, что в один прекрасный момент возьми да и исчезни с лица земли все крестьяне, прислуга всяческая, няньки с мамками, рабочие и прочая черная кость. Никого чтобы не осталось, только одно самое высокородное дворянство. Интересно, как бы тогда все было? Как бы они жить стали? И вот если вдуматься, то получается, что какие господа хорошие просто не выживут и сгинут, а какие если и уцелеют, так волей-неволей опростятся. Нет, те, которые еще помнят, как оно было раньше, может, и ничего. А вот уж их детки, которые после такого происшествия народятся, те точно французского уж знать не будут, да что там, просто дикарями станут. И что занятно, одичают еще больше, чем нынешние крестьяне. Эти-то хоть в Бога веруют. А тогда, кто ж знает. Может, в церквях, прости господи, лошадей держать станут. Да-с, занятно…
Пассажир в пенсне не договорил и снова удовлетворенно облизнул губы.
– Вы вот про лошадей, – снова сменил неинтересную ему тему краснолицый Банников. – А слышали, опять покушение на государя было. Бомбу, говорят, бросили, да не попали, слава Богу.
Банников истово перекрестился.
– Только и бомбиста тоже не поймали. На лучшем рысаке ушел. Варвар, знаменитый во всем Питере жеребец. Ну понятно, куда полиции было за ним угнаться.
При упоминании о покушении на царя Александра Яковлевича бросило в жар. Нет, прав фон Берг: миссия его, Александра Яковлевича, действительно важнейшее государственное дело! Только отчего-то тогда, в Германии, все выглядело немного по-другому, не так страшно. Теперь же каким-то непонятным образом все связалось для него в один узел: и убитая незнакомка, и оказавшаяся бомбисткой Ася, и даже эта бросившаяся под поезд неизвестная ему несчастная дама. Александру Яковлевичу стало страшно от мысли о том, что на самом-то деле он не справится с возложенным на него делом. Что та грубая сила, с которой ему придется столкнуться здесь, в России, непременно раздавит его. Потому что никакой он не герой… даже свою невесту не смог спасти. Хотя, опять же, кизмет… которому, если верить Асиным словам, сопротивляться невозможно.
– Ну, – авторитетно заявил пассажир в пенсне, – мы с Наполеоном справились. А уж своих бомбистов-то… Хотя, конечно, это возмутительно – в царя-освободителя бомбы метать. Но, с другой стороны, поветрия-то подлые именно оттуда, из-за границы идут. Студенты и заносят…
Пассажир в пенсне поджал губы и осуждающе посмотрел на Александра Яковлевича, как будто не он только что признавался, что и сам учился в университете.
– Ну да, – не к месту встрял Банников. – Был у нас один, комнату снимал. Тоже студент. Учился он, учился, а потом возьми да и свихнись. Такого натворил, что не приведи Господь. Вот и думай тут.
Александр Яковлевич вжался в сиденье, втянул голову в плечи, закрыл глаза и покрепче сжал веки. Под ними, отгораживая его от окружающих, тут же заплясали разноцветные звездочки. Совсем как в детстве. Пусть это и невежливо, но он спит и попросил бы его не беспокоить…
«Ничего, – успокаивающе сказал он себе, – ничего. Еще немного потерпеть, а там Петербург, мать, отец. Ну не убьет же, в конце концов? А потом объявится фон Берг, не может не объявиться. И тогда все будет так, как должно быть… отец еще станет им гордиться. А он справится, обязательно справится. Ну конечно!» И колеса чугунки успокаивающе подтверждали: да-да, да-да, он справится.
Попутчики, кажется, не заметили, что Александр Яковлевич задремал. Разговор их ушел в сторону от волнительных для него тем. Краем уха Александр Яковлевич слышал, как жаловался Банников на упадок в торговле… он и в Москву-то ездил просить кредита у дядьки. Тот в Москве купцом второй гильдии состоит, не шутка. С большими связями человек. Слово «кредит» Краснолицый произносил с особым значением, как человек, недавно его узнавший. А пассажир в пенсне опять говорил что-то о женщинах, о том, что сам он – отец большого семейства, обремененный восемью детьми.
– Слухи ходят, – громко прошептал Банников, – что столб-то Александрийский рушиться начал. Знак это, будто бы, нехороший. Это к несчастью.
– Да-а, – многозначительно протянул пассажир в пенсне. – Это, конечно, так, народное суеверие, но точно, лихорадит империю. Лодку государственную раскачать хотят, сволочи. Признаюсь, был молод, самому качаться на волнах нравилось. Особенно если с девочками каменноостровскими… Да-с! А теперь вот думаю: а ну как перевернется лодка-то? Ведь потонем все тогда. А с другой стороны, что ж это за лодка такая, если ее горстка сопляков опрокинуть может?
– Да какие там сопляки? – Банников вздохнул. – Говорят, общество объявилось тайное. Союз какой-то. А про столб я точно вам скажу, сам видел, трещина пошла вдоль всей глыбы… То есть вроде как против обычных бунтарей-то еще куда ни шло, справиться можно. А тут – колдовство. Говорят, сам государь к вещунам обращается. Ну чтобы противустоять…
– Э-э, да бросьте вы сплетни эти! – перебил его пассажир в пенсне. – Если уж против государственных заговоров бабскими наговорами бороться станут, так уж и не знаю, что начнется. И без того настроение дурное: наследство-то уплыло из рук. Вы вот лучше послушайте. Есть на Каменном острове одно заведеньице…
Александр Яковлевич выше поднял плечи и еще крепче зажмурился. Он стал думать о скором приезде, об отце, о предстоящем ему разговоре. Без реприманда, конечно же, не обойдется. Неожиданно для себя Александр Яковлевич снова задремал: сказывалась дорожная усталость. К счастью, попутчики больше не обращали на него внимания. И только обрывки их разговора время от времени долетали до него, холодными иголочками врываясь в теплую дремоту.
– …мне дед еще рассказывал, что и императора Павла Петровича именно колдовством извели…
– …так вот, говорят, сам великий князь собственноручно ей рыжего котенка подарил…
– …а старуху он из принципа, говорят. Ну ритуал у них такой…
– …это ее знак приметный: как рыжий кот в окне, так, значит, хозяйка принимает. В обеих столицах знатоки ценят-с…
Не просыпаясь, Александр Яковлевич почувствовал неясную тревогу, но сил вынырнуть из дремоты не хватило. Александр Яковлевич поморщился, погрузился еще глубже в сон – и там, во сне, вдруг все понял. Все, что случилось с ним, связалось воедино, концы сошлись с концами, ответы на все вопросы счастливо получились, и ему стало так легко, как давно уже не было. Даже тогда, когда плыл на пароходе с Асей, так не было. Но тут же с горечью он ощутил, что наяву ничего из только что открывшегося не вспомнит.
И снова опечалился Александр Яковлевич и уснул крепче. И сразу увидел отца. Отец стоял на коленях перед лежавшим на козетке человеком. Лицо человека было очень бледным, нос пожелтел и обострился, губы запали. Facies Hippocratica, маска смерти, вспомнил Александр Яковлевич латынь из медицинских штудий.
Человек умирал.
– Уходи отсюда! – закричал на него отец. – Немедленно уходи! Нельзя тебе тут, это заговор! Он докопался до истины. Вот за это его и… – и показал на окно.
Александр Яковлевич проследил взглядом за отцовской рукой и, к своему удивлению, увидел на подоконнике рыжего кота. Рядом с котом стояла Ася. Невесомой полупрозрачной рукой Ася гладила кота, но смотрела на него, на Александра Яковлевича. И тогда он вдруг снова все понял, но в этот раз понимание не принесло ему облегчения, а, наоборот, придавило чугунной тяжестью отчаяния.
«Где я?» – хотел было спросить Александр Яковлевич, но не успел и проснулся. Он по-прежнему сидел в вагоне, уткнувшись в воротник своего пальто. Поезд стоял, места напротив были пусты, и Александр Яковлевич понял, что наконец-то добрался до Петербурга. Он поднялся, подхватил саквояж и торопливо вышел на перрон.
На площади перед вокзалом Александр Яковлевич огляделся. Город показался ему до боли знакомым и одновременно неуловимо чужим. В Петербурге стояла настоящая зима. Было очень холодно. Из лиловой мглы, обложившей небо, сыпались редкие колючие снежинки. Тем не менее по уже освещенному фонарями Невскому проспекту двигался народ, светились витрины, наперегонки с конкой суетливо сновали лихачи. Вдоль Лиговской мело, ветер нес неясные приторные запахи.
Нужно было добираться до дома, но при мысли о встрече с отцом Александр Яковлевич вдруг снова струхнул. Ночь, проведенная в холодном вагоне, и ужасные сновидения лишили его необходимого мужества. И, вместо того чтобы сразу нанять извозчика, Александр Яковлевич решил немного пройтись по Невскому. Давненько он здесь не был.
Несмотря на жгучий холод, Александр Яковлевич шел неторопливо, оглядывая прохожих. Он мысленно представил себе Гостиный Двор, Садовую улицу, Сенную площадь, где в доме Бастрыкина держит лавку его недавний попутчик Банников, Екатерининский канал, прозванный в народе Канавой. И внезапно понял, что рад своему возвращению, несмотря на ужасные обстоятельства, вырвавшие его из маленького уютного Гейдельберга.
Только взглянув на опаленные изморозью полуобнаженные бронзовые фигуры на Аничковом мосту, Александр Яковлевич почувствовал, что совсем окоченел. Он оглянулся в поисках извозчика. Мгла над городом сгустилась, фонари засияли ярче и торжественней, но толпа поредела, люди заторопились, как будто старались куда-то успеть к назначенному часу. А может быть, всех подгонял усиливающийся мороз.
Но этих людей ждал теплый дом, мелкие заботы в кругу семьи, обычная размеренная жизнь. Александра Яковлевича неожиданно пронзило ощущение неприкаянного сиротства. Куда ему сейчас? Как же он теперь к отцу-то? Даже если рассказать ему все как было, так ведь не поверит, пожалуй. Да и можно ли такое рассказывать? Где-то теперь фон Берг? Ведь он говорил, что дальнейшие инструкции Александру Яковлевичу передаст Кашкин. Александр Яковлевич вспомнил кровавое пятно на обоях в кабинете присяжного поверенного и покачал головой. Трубецкой никаких инструкций ему не давал. Только все про орден говорил и усмехался. Ну да, орден…
Александр Яковлевич топтался у гранитного постамента с мускулистым мо́лодцем, усмирявшим вставшего на дыбы коня. Хорошо им, бронзовым, не холодно. И только когда окончательно, замерз решил, что будь что будет, а он поедет домой: там хоть тепло, да и накормят. А отец? Ну что, как-нибудь уж…
И тут словно по команде перед ним остановился извозчик. В легкие санки был запряжен крупный породистый конь – ничуть не хуже тех, вставших на дыбы, бронзовых, клодтовских.
– Барин, а барин? – позвали из санок. – Садись уж, барин!
Александр Яковлевич, неловко перебирая онемевшими ногами в штиблетах, полез в санки. Закутанный по самые уши в доху извозчик обернулся и, сунув кнут под мышку, ловко накинул полость на седока. Александр Яковлевич встретился с ним взглядом и онемел: черные пронзительные зрачки извозчика разбежались к внешним краям глаз. Извозчик сразу же отвернулся. Конь лихо взял с места и пошел, все быстрее разгоняя санки.
И только потом, когда уже проскочили мимо Гостиного Двора к Серебряным рядам, не свернув налево, на Садовую улицу, Александр Яковлевич сообразил, что не давал извозчику адреса. Так куда же его везут, да еще и не рядясь, как это принято у питерских лихачей? Александр Яковлевич слегка привстал, чтобы ткнуть извозчика в широкую спину, но полость мешала, и он плюхнулся обратно.
– Замерзли, барин, – не оборачиваясь, сказал извозчик. – Ничё, скоро уж приедем, чуете, как Варвар идет? Куды там до него иноходцам. Знаменитейшей фамилии, получается, рысак. Так-то.
Действительно, сани легко, как будто не касаясь земли, мчались по опустевшему Невскому навстречу чуть видной в воспаленной снежной хмари Адмиралтейской игре.
«Да как же, – мелькнуло в голове у Александра Яковлевича, – получается, что конь-то, Варвар этот, тот самый, на котором ушел от полиции покушавшийся на царя бомбист. А извозчик… уж не колдун ли это, за которым охотится фон Берг? По виду похоже. Но все-таки… куда он меня везет?»
Разогнавшиеся санки выкатились на Дворцовую площадь. Александру Яковлевичу сразу же бросилась в глаза громада Александрийского столпа. Против ожидания, никаких трещин на граните заметно не было.
– На столб изволите глядеть? – Извозчик чуть шевельнул вожжами, и конь пошел медленнее. – Болтают тут про него разное, ну народ и ходит, дивится. Быдто трещины по нему пошли, даром что Александрийским – в честь двух государей императоров – назван. И что, дескать, чуть было не упал, столб-то. Да только не верьте, болтовня это все. Куда ему упасть, глыбе такой.
Извозчик повернул к Александру Яковлевичу наполовину скрытое воротником дохи лицо, усмехнулся и подстегнул коня. Санки опять пошли быстрей, пронеслись мимо Зимнего дворца, выехали на мост, проскочили стрелку Васильевского, опять мост, и вот уже темная, по сравнению с оставшимся позади Невским, Петербургская сторона. Александр Яковлевич сразу потерял представление о том, где он находится. Мелькнувший было далеко справа собор Петра и Павла тут же исчез, они въехали в узкий переулок, свернули, потом еще раз и еще. Потом санки нырнули под арку высокого, этажей в пять, дома без ворот, проехали похожий на стакан темный двор, еще одну арку и еще один двор, в точности напоминавший первый. И тогда только остановились.
– Ну вот и приехали, барин.
Александр Яковлевич огляделся. По крохотному квадратному дворику мела поземка. В темноте казалось, что неровно лежавший снег чуть светился.
– Вам во-он туда, – извозчик показал кнутом на приоткрытую дверь черного хода. – В третьем этаже… Ждут-с.
Он отстегнул полость и выжидающе взглянул на Александра Яковлевича. Александр Яковлевич вылез из санок и потянулся было к кошельку, но извозчик, поворотив коня, хлестнул его вожжами. Санки скрылись во тьме под аркой, как не было их.
«Может быть, следовало задержать его? – подумал Александр Яковлевич. – Да вот только как? Тут городового, наверное, не докличешься».
И неожиданно обозлился на фон Берга. Хорошо тому рассказывать про Третий путь, про спасение Отечества… У фон Берга и сила, и опыт, и вообще… все Третье отделение за спиной. А у него? Незаконченный курс медицины, да и то… скорее, только начатый, чем незаконченный… Господи, ну и холодина!
Александр Яковлевич посмотрел на указанную ему извозчиком дверь и тут только сообразил, что снова попал в какую-то историю; что его приняли за другого, и там, в третьем этаже, ждут совсем не его. Первым побуждением Александра Яковлевича было немедленно уйти. Он даже сделал несколько шагов к арке. Но тут с другого ее конца послышался приглушенный снегом топоток лошади и визг полозьев. Александр Яковлевич и сам не понял, чего испугался. Он быстро оглядел двор в поисках убежища, но не нашел его. Тогда он кинулся к двери, бочком протиснулся внутрь и, нащупав в темноте перила, побежал вверх по лестнице. Деревянные ступеньки предательски бухали, но, может быть, это были вовсе не ступеньки, а его собственное сердце.
На площадке третьего этажа Александр Яковлевич остановился. Через крохотное оконце черного хода проникал бледный свет. Можно было разглядеть дверь, видимо, неплотно прикрытую, потому что через нее на площадку пробивались чуть различимые запахи еды, звуки голосов и, как показалось Александру Яковлевичу, музыки.
Да тут, кажется, просто веселый дом! Ну да, чего проще! Извозчики без спроса привозят сюда одиноких, ищущих приключений молодых людей. Кто-то, может, и уйдет, обозлившись, а кто-то наверняка останется. А ему-то уж было показалось…
Внизу послышались шаги. Поднимались двое. Александр Яковлевич на секунду задумался и, стараясь, чтобы не скрипнули ступени, скользнул по лестнице выше, на четвертый этаж.
– Ну-с, – произнес один из поднимавшихся, – такого договора у нас с вами не было. Вы, по-моему, превышаете все мыслимые полномочия. В этом случае разрешение в самых верхах получать надобно…
– Ах, дружище! – легкомысленным тоном перебил другой. – Так ведь вы понимать должны, что ситуация-то нестандартная, никакими вашими циркулярами не описанная. Работать приходится в полевых, так сказать, условиях, которых, сидя в кабинетах, никак не предусмотришь. Впрочем, оставим это, мы уже пришли.
Александру Яковлевичу показалось, что он сходит с ума: он узнал оба голоса. Да нет, быть такого не может! Один ведь скитается где-то в Европе, ищет того самого таинственного Флейтиста, а другой остался в Одессе. Александр Яковлевич в последний раз видел его стоящим на перроне одесского вокзала. Не могут они оба оказаться в Петербурге, да еще здесь, в этом сомнительном заведении! Рискуя обнаружить себя, Александр Яковлевич перегнулся через хлипкие перила и посмотрел вниз.
К сожалению, света было недостаточно и разглядеть остановившихся перед дверью на третьем этаже Александр Яковлевич не мог. Но через секунду, когда дверь растворилась, и из квартиры на темную лестницу хлынул яркий свет, никаких сомнений у него больше не осталось. Правда, видел он обоих со спины, но ему хватило и этого. Дверь закрылась, снова погрузив лестничную площадку в темноту. Не раздумывая далее, Александр Яковлевич кинулся вниз, но, уже выбежав во двор, остановился. Одно дело предстать перед отцом в роли спасителя Отечества… И другое – оказаться дурачком, которого использовали в своих целях служащие Третьего отделения… Это уж слишком! Это не должно было случиться.
Александр Яковлевич круто развернулся и бросился обратно. Сейчас он потребует от них окончательных объяснений! Он не позволит обращаться с собой, как с последним мальчишкой!
Запыхавшись, Александр Яковлевич добрался до третьего этажа и изо всех сил потянул на себя дверь. Попав из темноты в свет, из лютого холода в тепло, он остановился, пытаясь сообразить, где находится. Перед ним была огромная, ярко освещенная прихожая. Где-то в дальнем углу виднелась гардеробная с шубами и шапками. Шум голосов стал явственней. Откуда-то появился огромный, на голову выше Александра Яковлевича мужчина с широкими скулами и набрякшими над глазами веками. Монголоид, определил Александр Яковлевич. Монголоид, в свою очередь, заглянул Александру Яковлевичу в глаза, покачал головой и спросил:
– Вы ведь на сеанс, не так ли? Прошу пальто.
По-русски он говорил чисто, с петербургскими интонациями. Александр Яковлевич сбросил пальто, мимолетно подумав об оставшемся в кармане перстне.
– А теперь сюда! – монголоид указал широкой ладонью на дверь справа. Александр Яковлевич открыл было рот, чтобы спросить, где фон Берг с Трубецким, но тут же передумал. Успеется еще. Не попасть бы впросак.
Дверь закрывала тяжелая бархатная портьера.
– Проходите, сударь, – в голосе монголоида прозвучала едва уловимая усмешка. Александр Яковлевич не ко времени вспомнил, как позорно бежал из укромного домика в Гейдельберге. Решительно шагнул в комнату и окончательно растерялся. Откуда-то сверху лился красноватый свет. От потолка до пола струились узкие полоски темного бархата. И запах… он вспомнил этот пряный запах! Точно так же пахло в комнатке у Мордка! Раздвигая бархат, Александр Яковлевич сделал несколько шагов, сам не понимая, куда он идет.
Вдруг заиграла музыка. Кто-то совсем рядом выводил на дудочке простенькую мелодию. Простенькую, но чарующую. Секунду спустя к дудочке присоединился женский голос. Голос без слов подпевал дудочке, то опускаясь, то поднимаясь вместе с мелодией. У Александра Яковлевича отчего-то закружилась голова, он попытался рассмотреть поющую, но бархат глушил звук, не давал понять, где находится женщина. Казалось, голос исходит откуда-то сверху, с овального потолка.
– Иди вперед, странник, – вдруг сказал голос, – иди и ничего не бойся. Ну что же ты…
В голосе проскользнули ласковые нотки. И снова полилась мелодия.
Александру Яковлевичу голос показался знакомым, но было не до того. Он сделал еще шаг и почувствовал, что кто-то ласково гладит его по рукаву. Он резко оглянулся, но за качающимися полосками ничего не разглядел. И снова кто-то, уже с другой стороны, дотронулся до него.
На сей раз Александр Яковлевич успел заметить узкую женскую руку, другая теплая ласковая ладонь скользнула по его затылку. Потом – неведомо откуда – прилетела еще одна рука и мягко коснулась груди. Александру Яковлевичу стало казаться, что женщин в комнате много и что все они окружили его, скрытые полосками бархата. И руки у них тоже были бархатными. Они стали опускаться ниже, но дотрагивались легко, чуть ощутимо, и ему совсем не было страшно. Александр Яковлевич ловил эти прикосновения как завороженный. Ему представилось, что он идет через рой бабочек, касающихся его своими легкими крыльями.
От этих прикосновений, от запаха, от бесконечно повторяющейся, выводимой дудочкой мелодии у Александра Яковлевича начали слабеть и подгибаться ноги. Его повело вбок, но он не упал, потому что предупредительные руки тут же поддержали его и стали бережно укладывать прямо на пол, покрытый толстым бархатным ковром.
– Вот так, вот и хорошо, – произнес голос.