Александр Яковлевич был настолько поглощен Асей и ее историей, что прибытие в Одессу застало его врасплох. Он не на шутку растерялся, сообразив, что совершенно не представляет, как им с Асей быть дальше. До их встречи Ася собиралась вернуться к маменьке, справедливо полагая, что возвращение блудной дочери в образе Анджели Де Лос Сантос будет по достоинству оценено и Ася получит полное прощение. Теперь же, встретив Александра Яковлевича, она и сама не знала, что делать. Душа Александра Яковлевича рвалась на части. Ах, как хотелось ему сейчас же отправиться вместе с Асей в Бессарабию! Бросились бы они к маменьке в ноги, получили бы родительское благословление, а после увез бы Александр Яковлевич Асю в Санкт-Петербург, к своим. Конечно, курса наук он не окончил, но как-нибудь все бы устроилось. Вот уж воистину кизмет!

Но тут же вспоминалось Александру Яковлевичу лицо фон Берга и миссия, отказаться от которой, пожалуй, было бы решительно невозможно. Да и, кроме того, денег, у Александра Яковлевича почти совсем не было, и потому рассчитывать он мог только на щедрость господина Кашкина. А тратить выданные казенные деньги на что-либо, кроме поездки в Петербург, было бы просто непорядочно.

Наверное, он мог бы просить денег у родных. Но, во-первых, было легко предсказать реакцию отца, когда тот узнал бы, что сын сбежал из Германии из-за подозрения в убийстве и находится в Одессе с неведомо откуда взявшейся невестой. А во-вторых… фон Берг существовал не сам по себе, за ним стояло грозное Третье отделение, иметь дело с которым было куда опаснее, чем с отцом. А тут еще не подозревавшая о его трудностях Ася то и дело спрашивала Александра Яковлевича, куда же они теперь отправятся, тем самым усугубляя и без того отчаянное положение.

В порту обнаружилось, что они оба путешествует налегке. Дамская сумочка да небольшой потертый кожаный баул – это был весь Асин багаж. Исходя из этого наблюдения, Александр Яковлевич пришел к грустному выводу, что даже если бы он решился отправить Асю домой одну, то денег на это предприятие у нее все равно не было. Но Александр Яковлевич теперь и не мог позволить ей тратиться. Ведь он мужчина и ее защитник! Следовательно, он и должен заботиться о ее благополучии.

В Одессе, как и в Константинополе, было по-летнему тепло и солнечно. Даже не верилось, что уже начало зимы. Они стояли у подножия широкой лестницы, ведущей от берега вверх, в город. Ася рассказывала ему что-то занятное о Буэнос-Айресе, но Александр Яковлевич ее не слышал. Он мучительно размышлял над тем, что же делать дальше. И снова вспомнились ему рассуждения фон Берга о Третьем пути. Получается, первое его побуждение – уехать с Асей к ее маменьке, второе – каким-то образом отправить ее домой одну, а самому добираться до Петербурга, как и было условлено с фон Бергом. А какое же третье?

И снова решение нашло его само. Задумавшись, Александр Яковлевич засунул руки глубоко в карманы пальто, и в правом тут же наткнулся на что-то твердое и холодное. Перстень! Как же он мог позабыть?! Ведь если верить Мордку, стоит этот перстень огромных денег. Конечно, достался он Александру Яковлевичу не совсем честным путем, а уж как оказался в кармане принесенного фон Бергом пальто, и вовсе непонятно. Но коли так, то…

Асин баул был хоть и невелик, но тяжел. С Александра Яковлевича семь потов сошло, пока он нес его вверх по лестнице. Но зато наверху, на бульваре, Ася так покорно согласилась подождать его с вещами на лавочке, что Александр Яковлевич почувствовал совершеннейшее удовлетворение от взятой на себя роли. Не переставая оглядываться на оставшуюся на скамейке под облетевшей акацией Асю, он зашагал по оживленной улице в сторону центра. Судя по витринам магазинов, выглядевшим вполне по-европейски, где-то неподалеку должна была находиться и лавочка ювелира.

И действительно, не прошел Александр Яковлевич и ста шагов, как обнаружил небольшую вывеску, гласящую, что в узком проеме между двумя нарядными трехэтажными зданиями «имеет место быть продажа, починка, а также и скупка золотых и серебряных украшений». Отчего-то чувствуя себя чуть ли не преступником, Александр Яковлевич, прежде чем шагнуть в проем, оглянулся – и увидел на противоположной стороне улицы солидную медную табличку конторы присяжного поверенного Кашкина Г. А.

Александр Яковлевич всплеснул руками. Господи, да как же он сразу-то не сообразил?! Господину Кашкину можно объяснить, что случилось непредвиденное, и, прежде чем отправиться в Петербург, он вынужден заехать в Бессарабию. Благо от Одессы до нее рукой подать, следовательно, круг получится небольшой. А после продажи перстня они и в деньгах-то нуждаться не будут! Вот он, Третий путь!

С легким сердцем Александр Яковлевич перешел дорогу и открыл тяжелую дверь адвокатской конторы. Прихожая была отделана темными дубовыми панелями, а пахло в ней, как и во всяком присутственном месте, навощенными полами, слежавшимися бумагами, сургучом и табаком. Тут же появился молодой парнишка в больших коленкоровых нарукавниках, натянутых на рукава несвежей белой рубахи чуть ли не по самые плечи.

– Вы… – растерянно спросил парнишка, – вам, собственно, кого?

«Однако странный вопрос для конторского служащего», – подумал Александр Яковлевич.

Вслед за парнишкой в прихожей появился невысокий полный господин с мягкими благодушными чертами лица.

– Господин Кашкин? – спросил Александр Яковлевич. – Я к вам от барона фон Берга.

Вместо того чтобы понимающе кивнуть, Кашкин как-то странно скривился и зачем-то засунул пухлую руку во внутренний карман сюртука.

– Да-да, конечно, – наконец проговорил он, глядя куда-то за спину Александра Яковлевича.

Александр Яковлевич невольно обернулся. Стеклянную половину двери снаружи, заслоняя дневной свет, загораживала чья-то огромная фигура. Александру Яковлевичу сделалось не по себе.

– Да вы проходите, проходите! – Кашкин указывал куда-то в глубь прихожей. – В моем кабинете нам будет удобней.

Краем глаза Александр Яковлевич отметил усмешку стоявшего сбоку парнишки в нелепых нарукавниках. От него исходила опасность. Совсем как тогда, в Италии, когда их с фон Бергом остановили на улице бандиты. Но там рядом был барон. Теперь же Александр Яковлевич мог рассчитывать только на себя. Он не понимал, что происходит, просто чувствовал опасность. Хотя стояло яркое солнечное утро и по улице, в двух шагах от него, неторопливо прогуливалась солидная публика. А там, на бульваре, на лавочке его ждала Ася…

– Ну-с, – Кашкин нетерпеливо двинул рукой, – может, все-таки поговорим? Пойдемте, пойдемте! Ну отчего вы такой нервный, право слово!

Александр Яковлевич прошел вслед за Кашкиным по коридору, ощущая спиной присутствие парнишки в нарукавниках.

Окна большого кабинета выходили во двор с наглухо запертыми высокими воротами. За ними виднелась все та же центральная улица. Кашкин сел за большой стол спиной к окну и указал Александру Яковлевичу на кресло для посетителей. На столешнице перед ним стоял недопитый стакан чаю в тяжелом потемневшем подстаканнике.

Александр Яковлевич вздрогнул. Снова этот чай! Теперь только кота рыжего не хватает, чтобы совсем свести его с ума…

– Позволите узнать имя-отчество? Александр Яковлевич? Прекрасно! – Кашкин поправил на столе какую-то бумагу и снова нехорошо скривился. – Так что же вас просил передать мне милейший Ксаверий Иванович?

То, что Кашкин назвал фон Берга так запросто, несколько успокоило Александра Яковлевича. Не тот человек фон Берг, чтобы кто попало знал его имя и отчество. Но, по-видимому, некоторое колебание на лице Александра Яковлевича все же отразилось.

– Да вы зря беспокоитесь! Дело наше, сами понимаете, непростое, иной раз приходится знаться черт знает с кем, уж простите. Ну и, само собой, – Кашкин указал на дверь кабинета, – принимаем меры предосторожности, так сказать.

Александр Яковлевич невольно повернул голову к двери, но по пути взгляд его зацепился за темное пятно на бежевых обоях, которыми были оклеены стены кабинета. Словно бы маляр, окунув в краску большую кисть, изо всех сил мазнул ею, не заботясь о разлетевшихся брызгах. Пятно было совсем свежим.

«Да ведь это кровь», – внутренне ахнул Александр Яковлевич.

– Ну-с, – сказал Кашкин, – давайте-ка теперь всерьез поговорим. Вы человек, как я вижу, совершено посторонний, в деле оказавшийся случайно и, скорее всего, просто сбитый с толку нашим с вами общим знакомым. Нет-нет, не подумайте чего! – Кашкин улыбнулся, но тут же стер с лица улыбку. Вместе с ней исчезло и благодушие. – Не в моих правилах дурно говорить о коллегах. Тем более за глаза. Ксаверий Иванович фон Берг – замечательный человек и прекрасный офицер. Его, кстати, у нас Пруссаком зовут за педантичность и въедливость. Но… мечтателен и доверчив чрезвычайно. Эти качества хороши для барышень на выданье, знаете ли. А для служащего Третьего отделения они лишние. В результате позволил себе наш барон увлечься и, вместо того чтобы исполнять свои непосредственные обязанности перед царем и Отечеством, занялся какой-то, уж извините, глупой теорией. Да и вас, как вижу, подбил…

– Послушайте, господин Кашкин! – перебил его Александр Яковлевич. Он не мог позволить этому толстячку обижать фон Берга. И уже совсем невозможно было поверить, что порученная ему государственная миссия – всего лишь фантазия барона.

– Нет, это вы послушайте! – возвысил голос Кашкин, и лицо его тут же превратилось в маску. – Во-первых, никакой я не Кашкин, а глава специального отдела Первой экспедиции Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Василий Алексеевич Трубецкой. А во-вторых, вы, юноша, плохо себе представляете, в какую историю оказались замешаны. И чем это вам грозит, тоже не ведаете.

Александр Яковлевич похолодел. Ему стало по-настоящему страшно. И в то же время… странным образом ему хотелось думать, что все еще может быть в порядке; что это просто недоразумение. Сейчас оно каким-то образом разрешится и он выйдет обратно к людям, к ждущей его на бульваре Асе. Что-то такое отразилось на лице Александра Яковлевича, отчего Трубецкой, совсем как фон Берг, вдруг резко сменил тон и укоризненно покачал головой:

– Впрочем, что же это я? Все это наши внутренние дела, к коим вы и не причастны вовсе. То есть, как я понимаю, Пруссак вас каким-то макаром запутал или запугал. Может, даже что-нибудь эдакое, – Трубецкой неопределенно помахал пухлой ручкой, – романтическое вам представил. Возможно, дама какая-нибудь тут замешана. Да что это я? Не какая-нибудь, а уж, наверное, молодая и красивая. Ну? Угадал?

Трубецкой азартно подался вперед, цепко вглядываясь в лицо Александра Яковлевича. Александр Яковлевич подумал об Асе, терпеливо ждавшей его на скамеечке… Правда, была еще другая женщина, погибшая авантюристка, но… А что если встреча с Асей тоже устроена фон Бергом? Нет-нет, это невозможно! Потому что тогда придется допустить, что нет никакого кизмета, а есть только еще одна служащая Третьего отделения. Поверить в такое Александр Яковлевич категорически отказывался.

– Ах, молодой человек, молодой человек! – Трубецкой мечтательно улыбнулся. – Впрочем, не так давно я и сам был молод. И тоже верил. И знаете ли, даже гордился оригинальностью и самостоятельностью мышления. Самонадеян был. Боже, говорил, не давай мне ничего, а только отними у меня сомнения. Как какой-нибудь протопоп Аввакум. А на деле – сопляк-с и ничего более…

Трубецкой помолчал, как будто раздумывая, следует ли продолжать, а потом показал коротким пальцем на пустую столешницу:

– Недавно в докладной Его Величеству один умный человек, генерал, – палец Трубецкого вознесся вверх, – написал, что умственный желудок общества не в состоянии переварить последних нововведений. Позвольте, как же так? Ведь нововведения-то как раз в угоду господам либералам сделаны! А они их, видите ли, не переваривают! Но ведь, простите, на то и касторка придумана. Так нет же, мы в мистику ударились! И со всех сторон… да что там, в своем же собственном учреждении мистификаторы завелись. А тут еще вы, молодежь прекраснодушная! И вот, вместо того чтобы серьезно работать, приходится заниматься всяческой чепухой. Покушение, видите ли, готовится на здешнего градоначальника Гудим-Левковича Сергея Николаевича. И этот ваш Кашкин, представьте, оказался замешан. Нет, конечно же, непременно нужно пресечь, и пресекаем, как видите, но… тут другое, тут страшнее. Тут ведь на империю покушаются!

Пухлым кулачком Трубецкой с досады стукнул по столу. Дзинькнул о подстаканник хрустальный стакан – и тут же дзинькнул еще пронзительней, потому что вдруг дрогнул и зигзагом ушел из-под ног пол в кабинете, а из-за забора плеснула нестерпимо яркая даже в свете солнца волна. Александру Яковлевичу показалось, что тяжелый жестяной звук распахнул настежь запертые ворота, мгновенно выдавил стекло в окне за спиной Трубецкого и ворвался внутрь, покачнув стены.

Трубецкой замер в неудобной позе, чуть пристав со стула. И вместе с ним замерла, как будто ошиблась дверью, влетевшая в кабинет ослепительная волна. Изогнутые ятаганами куски оконного стекла повисли в воздухе. Один из них – самый острый – нацелился прямо в спину Трубецкого. Оранжевый солнечный зайчик, вспыхнувший на его неровной грани, ослепил Александра Яковлевича. Александр Яковлевич вздрогнул, отвернулся от режущего глаза света, и тут только сообразил, что он, кажется, единственный, кто сохранил способность двигаться в этом внезапно застывшем, потерявшем звук мире. Впрочем, мир был не вполне застывшим: кусок стекла, нацеленный на Трубецкого, как оказалось, не висел в воздухе, а очень медленно, но неуклонно двигался, приближаясь к его спине. Да ведь еще немного и…

Александр Яковлевич хотел было вскочить на ноги, но и ноги его, и руки, и спина сделались очень тяжелыми, почти чугунными… Так что у него получилось не вскочить, а выползти из кресла. Неподъемные ноги не желали отрываться от пола, и Александру Яковлевичу пришлось волочить их, но даже это оказалось неимоверно трудным делом. Самое ужасное заключалось в том, что Александр Яковлевич чувствовал: никак он не поспевает туда, за спину Трубецкого, чтобы отвести проклятый осколок, которому лететь оставалось совсем немного: вот-вот он вопьется в спину живого еще человека, делая его неживым.

Наклонившись вперед, как будто навстречу сильному ветру, Александр Яковлевич медленно двигался к окну, до которого и было-то всего три-четыре шага, пытаясь дотянуться чугунными руками до проклятого осколка. И видел, как у Трубецкого ползут вверх брови, кривятся полные губы и глаза делаются испуганными и несчастными.

Александр Яковлевич с трудом добрался до стола и, поняв, что обойти его недостает ни сил, ни времени, повалился прямо на столешницу, с ужасом представляя, как глубоко вонзается осколок в спину Трубецкого, как в такт судорожно работающему сердцу фонтанчиками выплескивается кровь… До хруста, до боли выворачивая левую руку, Александр Яковлевич потянулся к проклятому осколку, но не достал, хотя оставалось совсем немного. Тогда правой рукой он оттолкнулся от края столешницы – так, что тело повисло в воздухе, – и достал-таки! Но как ни наваливался Александр Яковлевич на горячий осколок, тот продолжал свое страшное движение и уже почти касался спины Трубецкого чуть ниже лопатки и левее позвоночника – там, где сердце. Александру Яковлевичу даже показалось, что он видит, как встали дыбом волоски добротного сюртучного сукна, которое сейчас распорет свирепый стеклянный клюв… Александр Яковлевич всей ладонью уперся в упрямый осколок и с облегчением почувствовал, что тот поддался, чуть-чуть отклонился в сторону.

В то же мгновение в застывший мир вернулись звуки: в ушах Александра Яковлевича один за другим как будто бы начали взрываться огромные мыльные пузыри. И снова все пришло в движение. Трубецкой рухнул на столешницу, сметая на пол стакан, во все стороны полетели осколки, в разбитое окно с улицы ворвались крики. Александр Яковлевич уже не мог бы сказать наверняка, привиделся ли ему застывший мир или все это случилось на самом деле. Ужасно болело левое плечо, но возможно, что он ушиб его при падении на пол. Правда, непонятно, почему он оказался под окном, за спиной Трубецкого, хотя до взрыва – а в том, что это был взрыв, не оставалось никаких сомнений, – Александр Яковлевич сидел в посетительском кресле с другой стороны стола. Впрочем, обо всем этом Александр Яковлевич задумался позже, уже в поезде, везущем его в Петербург.

А тогда, после взрыва, Трубецкой исчез, даже не взглянув на Александра Яковлевича. Александр Яковлевич немного посидел на полу, приходя в себя. А потом встал, огляделся и вышел из конторы на улицу. Никто ему теперь в этом не препятствовал, да он никого и не встретил на своем пути. Александр Яковлевич был в каком-то странном сомнамбулическом состоянии. Когда-то, впервые посетив анатомический театр в Гейдельберге, он дивился препаратам младенцев, помещенных целиком в банку с формалином. Он тогда долго разглядывал эти диковинные существа. У одного из них припухлые веки были чуть приоткрыты и в щелку проглядывал вполне осмысленный человеческий глаз, смотрящий прямо на Александра Яковлевича. Александр Яковлевич вздрогнул и представил себе, как видится этому младенцу, сидящему в формалине, мир вокруг него.

Сейчас Александру Яковлевичу казалось, что он и сам помещен в банку и отстраненным взглядом через густой формалиновый раствор рассматривает происходящее там, за стеклом. Он даже не почувствовал запаха гари в прихожей присяжного поверенного, не заметил разбитых в щепки парадных дверей, через которые совсем недавно входил в этот дом. Александр Яковлевич попытался было вспомнить какие-то наставления фон Берга, но не смог, и безучастно, будто все это его совсем не касалось, махнул рукой.

На улице перед входом в контору уже собралась возбужденная толпа. Польщенный общим вниманием извозчик в синей поддевке, размахивая руками, рассказывал, бесконечно повторяя слово «значит» и все время сбиваясь на крик.

– Значит, барышня, молоденькая такая. Вот же, ну значит, гимназистка совсем! А тут, значит, баул, видать, тяжеленный у ей. Идет себе. Я, значит, к ней, дескать, барышня, дозвольте помочь. А она как зыркнет на меня! А глаза-то, значит, в разные стороны! Я, значит, так и сел. А тут как раз пролетка. Ну и, значит, ка-ак швыранет она бонбу… Это в бауле-то, значит, бонба была! Слава те Господи, вроде, не убило никого! Вот, значит, только лошадка моя сильно испужалась. А куда она потом подевалась, барышня эта, этого, значит, сказать не могу, больно страшно стало, когда бабахнуло. Лошадка-то убежала, а я, значит, прям наземь упал.

Толпа прибывала на глазах и волновалась все сильнее. Извозчика дергали за рукав, требуя объяснений. Тот закатывал глаза и крестился на все стороны. Ему уже перестала нравиться взятая на себя роль очевидца; он дернулся было, чтобы уйти, но неожиданно подскочивший плотный господин в новомодном котелке крепко ухватил его за руку. Толпа взревела: «Полиция!» Но ни полиции, ни городовых в толпе отчего-то видно не было. Зато из задних рядов протиснулись вперед какие-то мо́лодцы в картузах, извозчика толкнули в спину, а один из них, коротко размахнувшись, ударил его кулаком в лицо.

– Да за что же меня-то?! – широко разевая окровавленный рот, обиженно взревел извозчик. – Девку, вон, барышню-то ловите! Которая с глазами. Она, значит, ту бонбу бросила!

Грязным пальцем он указывал куда-то поверх голов окруживших его людей. В толпе тут же возникли воронки. Искали барышню-бомбистку. Кто-то крикнул: «Вот, глядите, поймали!» – и мо́лодцы в картузах бросились на крик. Толпа раздалась и вытолкнула вперед побледневшую до синевы девицу в распахнутом салопе и криво сидевшей шляпке, по виду из модисток.

– А-а! – заголосила вдруг вывинтившаяся из-за спин баба в плюшевой жакетке. – Безвинных людей убивать?! Дитёв убивать! – И совсем потеряв голову, завизжала дурным голосом: – И-и-и-ироды!..

Не переставая кричать, баба протянула к девице руки со скрюченными пальцами и рванула на ней платье. В образовавшуюся прореху выплеснулась розовая, неожиданно пышная обнаженная грудь. Девица неуклюже пытаясь втиснуть грудь обратно, затравленно оглядывалась, словно искала кого-то в равнодушной толпе, и беззвучно шевелила белыми губами. Мо́лодцы нехорошо загоготали. Александр Яковлевич увидел, как стоявшая рядом нарядно одетая дама средних лет вдруг закатила глаза, вскрикнула и боком стала оседать на мостовую. Юбки у нее некрасиво задрались, обнажая кружевные панталоны. Ей никто не помог: другие прилично одетые дамы и господа торопливо выбирались из толпы.

– Да не та это! – вдруг визгливо закричал извозчик, стараясь ослабить хватку господина в котелке. – Другую держите! Во-он ту, говорю же, с глазами!

Вместе со всеми Александр Яковлевич повернул голову и среди мельтешения чужих взволнованных лиц неожиданно увидел Асино лицо, очень серьезное и отстраненное и от этого показавшееся чужим. Александр Яковлевич сразу же вынырнул из своего формалина и бросился к ней, готовый, если нужно, проложить себе дорогу кулаками. К его удивлению, толпа покорно расступилась, и Александр Яковлевич уже потянулся было, чтобы взять Асю за руку и вывести из этой страшной толпы. Ася, увидев его, обрадовалась, улыбнулась и опять стала родной. Александр Яковлевич просиял. Но тут его грубо оттолкнули, а Асю – его Асю! – схватили чьи-то сильные и безжалостные руки.

– Убивцы! – надсаживалась где-то рядом баба в жакетке. – Безбожники! Наемники жидовские! Да чё вы стоите?! Рвать ее в куски, чтоб другим неповадно было!

– А-а-а! – качнувшись, отозвалась толпа. – Рвать!

И снова почувствовал Александр Яковлевич, что исчезли все звуки и мгновенно налилось чугуном его тело. Только на этот раз мир не застыл, а, наоборот, люди вокруг стали двигаться с невероятной скоростью, и ему, Александру Яковлевичу, никак было не поспеть за ними. Все виделось каким-то размазанным и искривленным. Как будто сквозь густые слезы. А может, и действительно плакал Александр Яковлевич. Плакал, пытаясь сбросить с ног чугун и спасти свою Асю – глупую девочку, неосторожно забравшуюся в толпу, вместо того чтобы спокойно сидеть на лавочке…

Вдруг, каким-то чудом, Ася снова оказалась совсем рядом. Александр Яковлевич даже не удивился, а только очень обрадовался. Ася хоть и была бледна, но улыбалась почти безмятежно. Воистину, кизмет!

– Помните, как в сказках бывает? – Как ни в чем не бывало Ася вложила свою невесомую ручку в ладонь Александра Яковлевича, и он сразу же почувствовал, что его рука стала легкой и теплой, словно ей передалось тепло Асиной руки. – В тех самых, где влюбленные жили долго и счастливо? А потом умерли в один день? Помните? А что если жить очень счастливо, но совсем недолго? Совсем-совсем недолго? Хотите?

Александр Яковлевич еще ничего не успел понять и только увидел, что Ася достает из стоявшего у ее ног саквояжа – да как же она донесла-то сама такую тяжесть! – нечто, завернутое в плотную коричневую бумагу.

– Брат Даниэль, помните, я вам еще на пароходе рассказывала? – Ася крепче сжала руку Александра Яковлевича, – так вот, он мне говорил и повторял, чтобы запомнила: в этом мире всегда есть два пути. Жить долго или коротко, хорошо или плохо. Время от времени открывается нам и Третий путь. Но не все достойны пройти его. Ох, не все!

Александр Яковлевич вздрогнул. Да как же так? Этот мерзкий брат Даниэль говорил Асе то же самое, о чем ему, Александру Яковлевичу, говорил фон Берг! Может ли такое быть? Но тут же встревоженная мысль его оборвалась, исчезла без следа. Потому что Ася крепко прижалась к нему всем своим тоненьким горячим телом и доверчиво посмотрела снизу вверх чудными разбежавшимися в стороны глазами.

– Знаете, ведь это очень важно, что ты думаешь и ощущаешь в самый последний момент перед смертью. Я вам давеча не сказала, о чем думала, когда монахи хотели меня сжечь. Хотела, да постеснялась. А мне привиделось, что рядом со мной были вы. Да-да, вы! Вот как сейчас. Только я тогда не знала, какой вы. Теперь знаю. И это чудо… Но, – потершись щекой о его пальто и вздохнув, продолжала Ася: – чудеса, они очень-очень капризные. Прямо беда с ними. И живут они в узеньком пространстве между жизнью и смертью. Только там – и больше нигде. Это я точно знаю. Вот вы скажите, отчего раньше, в древности, чудеса случались часто, а теперь почти никогда?

Ася на секунду оторвалась от Александра Яковлевича, переложила пакет из руки в руку и снова прижалась к нему:

– Да оттого, что раньше в ходу была кровь, много крови. Теперь вот нет, теперь водой крестят. А тогда – кровью, человеческой кровью. Мне в Аргентине рассказывали: жил там когда-то давно мудрый народ. Они вырезали у людей сердца и приносили в жертву богам. Кажется, вот ведь варвары, правда? Но нет, всё не так! У них те, кому вырезали сердце, они… они сами просились в жертвы. Потому что, понимаете…

Ася вдруг запнулась, ее лицо исказила неузнаваемо меняющая его гримаса. Она снова отпрянула от Александра Яковлевича, но теперь уже не по своей воле. Он понял это сразу. Мир вокруг снова стал обычным, вернулись крики, свистки и топот, и Александр Яковлевич увидел, что стоит посреди улицы и что на Асю наваливается неведомо откуда взявшийся городовой. В высоко поднятой руке Ася держит свой пакет, и грузный городовой, задыхаясь и громко пыхтя от усердия, пытается разжать ей пальцы и вырвать этот пакет. И все никак у него это не получается. Может быть, из-за какой-то таинственной силы, овладевшей Асей, а может, ему мешает высокий пронзительный не то вой, не то визг, который она издает, не разжимая зубов.

Александр Яковлевич шагнул было вперед, чтобы помочь Асе, но остановился. Он не понял, что случилось, но в Асе вдруг проявилось что-то чужое и извращенное, что-то такое, чего просто невозможно представить в любимом человеке. Но в то же время… это была его Ася, ведь он же поверил в кизмет, в то, что она – та самая женщина. И что это уже навсегда.

Пока Александр Яковлевич колебался, на помощь к городовому прибежали двое мо́лодцов в картузах и своими телами заслонили от него Асю. И захлебнулся, потух ее страшный крик. Тут же как по команде улица снова наполнилась людьми, совершенно оттеснившими Александра Яковлевича в сторону. А он все стоял и стоял, не понимая, что ему следует делать. Предал он Асю или нет? Но ведь она действительно бомбистка! Или, может быть, он просто струсил?

Вдруг прямо перед ним появилось озабоченное лицо Трубецкого. Только тогда сообразил Александр Яковлевич, что он уже не стоит, а вовсе даже сидит на тротуаре прямо перед развороченными взрывом дверями конторы присяжного поверенного.

– Да вы, батенька, просто герой, – с непонятной Александру Яковлевичу интонацией произнес склонившийся к нему Трубецкой. – Это ж надо – не испугаться, не растеряться, выбежать сразу после взрыва на улицу да и поймать бомбистку! Призна́юсь, я сам впал в прострацию. Хоть ненадолго, а все же. Да и мои помощнички растерялись! И кабы не вы… Просто исключительной храбрости вы человек. Хотя по виду и не скажешь, уж не обессудьте. Вам бы, действительно, у нас послужить. Большая польза от вас отечеству будет. И вам почет обеспечен.

Трубецкой озабоченно оглянулся по сторонам и еще ниже склонился к Александру Яковлевичу. Так низко, что снова стали видны освещенные полуденным солнцем ворсинки на его сюртуке.

– Вы ведь не просто бомбистку задержали; получается, что вы еще и господина Гудим-Левковича, градоначальника, можно сказать, от смерти спасли. Ну или почти спасли. Он ведь с минуты на минуту проезжать тут должен был в пролетке – к себе в резиденцию. Если бы бомбистка не ошиблась, страшно себе представить, что могло случиться. Да для вас ордена за это не жалко! И обязательно дадут орден, это уж поверьте. Пруссак-то расстарается, вы же его человек, как-никак. Только… давайте-ка мы с вами вот как поступим. Ведь если вдуматься, что получается? Получается, мы с моими сотрудниками зря только хлеб государев едим. Мышей, что называется, не ловим. А тут возникает ниоткуда штатский, уж простите на слове, и раз-два, извольте-с, сгеройствовал! – Лицо Трубецкого налилось кровью, в уголках его перекошенного рта скопилась липкая слюна. – И тогда выходит, что гнать нас всех нужно к чертовой матери, потому как и яйца выеденного мы не стоим! Сей же час следует рапорт об отставке писать! Да-с! Только вот… Трубецкой впился глазами в лицо Александра Яковлевича. – Кто вместо нас на себя заботу о безопасности отечества примет? Кто? А вот вы и примете. Вы!

Резким движением Трубецкой поднял Александра Яковлевича на ноги.

– Пойдемте, пойдемте! Нечего рассиживаться! Вам орден получать, но с этого самого момента вы за все в ответе!

– Да позвольте, – пролепетал Александр Яковлевич, вырывая руку, – я ничего такого… какой орден? При чем здесь я?

Он хотел было объяснить, что никого он не ловил и уж тем более не спасал. Потому что Ася никакая не бомбистка, а… его невеста. Но в последнюю секунду отчего-то замялся. Да невеста ли? А не поторопился ли он, не пренебрег ли советами и предостережениями фон Берга? Александру Яковлевичу стало страшно.

– Ну и ладно, – покладисто сказал Трубецкой, по-своему поняв растерянность Александра Яковлевича. – В самом деле, вы человек хоть и бесстрашный, но все же молодой и неопытный. Это уж я погорячился, с рапортом-то. Куда вам сейчас Отчизну оберегать? Вам самому, кажется, помощь нужна.

Трубецкой доверительно взял Александра Яковлевича под руку.

– Мы с вами вот как поступим. Орден ваш от вас никуда не денется, это уж святое, сами понимаете. Но сейчас ведь набегут сюда чины всех служб. Вас обязательно допрашивать начнут, таскать, что называется, по инстанциям… И какой-нибудь там служака, желая выдвинуться, может еще и вас в бомбисты записать. Поди потом отмойся. Тут уж не то что орден, тут как бы в каторжные работы не загреметь ненароком. Зачем это вам – вместо ордена-то? Верно? Совершенно это вам ни к чему…

Говоря все это, Трубецкой успел довести ошеломленного Александра Яковлевича до перекрестка и, взмахнув рукой, подозвал извозчика.

– Родители ваши, я так понимаю, жительствуют в столице. Вот и славно, вот сейчас мы вас туда и направим. Прямо на вокзал, к поезду отвезем. И оглянуться не успеете, как будете дома. А там уж… мы вас обязательно найдем. И поговорим еще. В спокойной обстановке.

Так Александр Яковлевич оказался в вагоне второго класса. Он чувствовал, что снова погружается в отгораживающий его от остального мира тягучий формалин и смотрит сквозь него, чуть приоткрыв глаза. В точности как тот младенец-препарат из банки. Кизмет?