– Вот так, вот и хорошо! – Александр Яковлевич открыл глаза, тут же все вспомнил и приподнял голову.

В небольшой комнате рядом с ним, полулежащим в глубоком кресле с бархатной обшивкой, стояла женщина в восточном халате с широкими рукавами. Лица ее он разглядеть не мог. Но это было и неважно, потому что все члены Александра Яковлевича охватила истома, в голове была легкость и пустота, по затылку то и дело пробегали мурашки. Это было приятно, ни о чем думать не хотелось.

Дверь отворилась, и в комнату ворвались звуки и запахи, показавшиеся Александру Яковлевичу слишком громкими и резкими.

– Закончили? – спросил вошедший у женщины в халате и тут же обратился к Александру Яковлевичу: – Ну-с, как себя чувствуете после оздоровительного магнетического сеанса? Госпожа Ганевская творит чудеса, не так ли? Ну рад, рад… А то в последний раз на вас просто лица не было.

Трубецкой, казалось, был в том же самом сюртуке, что и тогда, в Одессе. От этого – а может быть, просто от неожиданности – Александру Яковлевичу стало казаться, что мир вот-вот опять замрет, как тогда, после взрыва… По крайней мере, ощущение легкости мгновенно исчезло, уступив место чугунной тяжести.

– Да вы вставайте, вставайте, дорогой мой! Сегодня вас ждет множество неожиданностей. Надеюсь, приятных.

Александр Яковлевич неуклюже заворочался в кресле. Он еще не до конца пришел в себя после необычного сеанса и не старался искать объяснение происходящему. Трубецкой услужливо подскочил поближе и помог ему встать.

– Что ж, вид у вас вполне приемлемый для… для общения. – Трубецкой удовлетворенно потер пухлые ручки. – А то скажут еще, что Третье отделение порядочных людей мучает. Могут сказать, могут. И даже говорят. Впрочем, об этом после. Ну-с, остается поблагодарить госпожу Ганевскую за прекрасную работу…

Александр Яковлевич послушно повернулся к женщине и чуть не вскрикнул. Перед ним, кутаясь в восточный халат, стояла та самая незнакомка, международная авантюристка, убитая в Гейдельберге.

– Уж извините, сударь, за устроенную над вами злую шутку, – улыбнувшись, сказала госпожа Ганевская. Теперь она показалась Александру Яковлевичу значительно старше, чем тогда, на набережной. – Так было нужно для дела, и уж поверьте, никто дурного вам не желал.

Александр Яковлевич не знал, что ему сказать. Его вдруг охватило знакомое с детства ощущение… Летом они часто ездили с отцом к его коллеге, ежегодно вывозившему большую семью на дачу в Царское Село. Под вечер Александр Яковлевич вместе с другими детьми уходил в самый конец запущенного сада, и там они рассказывали друг другу разные страшные истории про покойников, домовых и леших. Под конец, когда всей компании становилось уже невыносимо страшно, кто-то первым не выдерживал, вскакивал, за ним вскакивали остальные – и все бежали обратно к взрослым. А бесформенный ужас гнался за ними следом, стараясь ухватить руками-сучьями за краешек одежды. Всякий раз при виде спокойно сидевших на веранде родителей Александру Яковлевичу становилась стыдно: здесь его страх казался глупым. Ну как в просвещенном девятнадцатом веке можно всерьез верить в оживших покойников? Но все же, очутившись на мирной светлой веранде, Александр Яковлевич наряду с облегчением чувствовал разочарование. Приключение заканчивалось слишком просто.

Вот и сейчас, переводя взгляд с Трубецкого на Ганевскую, он испытал похожее облегчение: слава богу, все живы… Пусть его обманули, заставили оставить учебу, бежать из Германии, в общем, провели как мальчишку. Пусть! Теперь все кончилось. И хотя жаль, конечно, что не придется спасать государя, но… Пусть без орденов, без царской благодарности, зато опять – Гейдельберг, штудии, верный Платонов. Вот только Ася… Кто же она на самом деле?

– Я бы… – пробормотал Александр Яковлевич. – Хотелось бы все-таки получить объяснения.

– Ну конечно! – Трубецкой взмахнул руками. – Сей же момент вам все будет разъяснено. В рамках дозволенного, разумеется. Вы и сами должны понимать. Да чего тянуть, пойдемте-ка в кабинет, а то у госпожи Ганевской еще много клиентов, мы ей тут мешаем. Кроме того, вас ждет старый знакомый.

Трубецкой ухватил Александра Яковлевича под руку и бережно, словно выздоравливающего после тяжелой болезни, повел из комнаты. Он отворил последнюю дверь в самой глубине коридора. В небольшом кабинете сидел фон Берг. На сей раз Александр Яковлевич уже не удивился. Барон разочарованно встопорщил усики, но тут же поднялся и протянул ему руку.

– Рад, очень рад видеть вас снова, голубчик!

Александру Яковлевичу показалось, что это говорится искренне, и он вынужден был признаться себе, что, несмотря ни на что, тоже рад видеть фон Берга.

– Вот, дорогой Ксаверий Иванович, привел вам вашего подопечного в целости и сохранности. Как и обещал.

– Благодарю вас, милейший Василий Алексеевич! – В голосе фон Берга промелькнула легкая ирония. – Экие мы с вами рацеи развели! А ведь у нас в ведомстве все попросту.

– Уж не примите мои слова на свой счет, – сладко пропел Трубецкой. – И в нашем ведомстве без чинов, но должен заметить, простота порой похуже воровства будет.

– Хуже воровства только свары между своими, мне кажется, – парировал фон Берг. – Но к чему господину Калашевскому выслушивать наши с вами препирательства? У него и так голова кругом.

– Вот тут вы правы, коллега, – Трубецкой хитренько улыбнулся, – оставляю вас. Тем более дел невпроворот.

Когда Трубецкой исчез, фон Берг повернулся к Александру Яковлевичу и развел руками.

– Вижу, сюрприза у нас с вами не получилось. Даже неловко как-то…

– Ксаверий Иванович, – перебил его Александр Яковлевич, – да ведь, получается, все это – перестановка причин со следствиями, Гарибальди да еще Флейтист какой-то – все это ерунда?

– Да отчего же ерунда? – фон Берг нахмурился и резанул Александра Яковлевича взглядом. – Оттого только, что известная вам девица оказалась живой? Вы, голубчик, не знаете, что такое легендирование, сиречь создание такой ситуации, когда нужный вам человек совершает необходимые поступки, веря, что спасает свою жизнь. Для того только, чтобы спровоцировать в нем нужное чутье на опасность и соответственное поведение.

– Но, – видя, что Александр Яковлевич собирается возразить, фон Берг резко взмахнул рукой, – но это вовсе не означает, что все, во что вы посвящены, – вымысел. Вы ведь сами благодаря своему увлечению мистикой подсказали характер легендирования. Ну понятно, тут вам и Мордко, и бумаги тайные. И девица, чтобы лучше запомнилась, а-ля натюрель вам на набережной представлялась. И перстень я сам вам в карман пальто и подложил. Храните, небось? Ну-ну, храните, перстенек-то недешевый. И еще извозчик, что вас сюда привез, – это и есть мужичок тот, Пафнутий Овчинников, который штуку показывал. Нашли-таки мы его, взяли в оборот, только толку никакого. Подсвечники да, роняет. Шкафы тоже может. А более ничего от него не добились. Пустышка. Ну-с, наверх уже доложено. Недоброжелатели постарались… В общем, задействовали этого штукаря пока для мелкой работенки. Он за вами от вокзала ехал, потом подобрал и сюда привез.

– А если бы я ехать отказался или со двора этого ушел?

– Не отказались бы и не ушли! – фон Берг наклонил голову. – Тут у нас продумано. Помните, я вам про Третий путь рассказывал? Неспроста, как вы понимаете. Только упомянуть забыл, что порой не мы его, а он нас выбирает. Да вот хоть того же Гамлета возьмите. Шекспир-то не зря великий драматург, все про это понимал… Третий путь – великая сила. Хоть и непостижимая для некоторых профанов.

Фон Берг раздраженно покрутил головой, и Александр Яковлевич понял, кого он имеет в виду.

– Теперь о наших делах. Пока вы болтались на пароходике по Черному морю, я экспрессом прибыл в Петербург. Слухи о возвращении Гарибальди в Европу оказались всего лишь слухами. Возможно, специально пущенными, чтобы отвлечь нас от главного. Впрочем, человека, зовущего себя Флейтистом, мы обнаружили. Но только зря время потеряли. Он просто поставляет детишек богатым сластолюбцам. С ним, кстати, девица работает, весьма странная особа, любительница рыжих котов. У них тоже все чрезвычайно таинственно обставлено, что и понятно. Особенно после того, как исчезло несколько отпрысков из богатых европейских семейств. За поимку этого Флейтиста большие деньги были обещаны.

Фон Берг достал из жилетного кармана часы и взглянул на циферблат. Александр Яковлевич обратил внимание на то, что фон Берг не в обычном сюртуке, а в прекрасно сидящем на нем фраке.

– Да-с, вот как бывает – все продумано до мелочей, идет как по писаному, а тут вдруг коллеги из соседнего департамента… Ба-а, какой сюрприз! Ведь Трубецкой по сю пору уверен, что это вы по моему поручению вели в Одессе ту незадачливую бомбистку. Он на нее давно охотился. Ну и тоже – вас обычным поездом отправил, да еще через Москву, а сам прямым скорым в Петербург, по начальству докладывать. Большой вышел у нас конфликт, и вот теперь оба департамента обязаны по этому делу работать в одной, так сказать, упряжке.

Александр Яковлевич в какой-то момент уверился, что Ася, как и госпожа Ганевская, работает на фон Берга… ну или на Трубецкого. Хотел было спросить, но оборвал себя. И без того уже наделал глупостей предостаточно.

Фон Берг еще раз глянул на часы. Александр Яковлевич увидел, что он отчего-то нервничает.

– Да, все хочу спросить: не помните, интересовалась ли Ганевская во время сеанса вашим батюшкой? Нет? – фон Берг спрятал часы и встал. – Ну нет так нет. Пойдемте, остальное я объясню вам чуть позже.

Александр Яковлевич снова проследовал за фон Бергом и тут же попал в большую ярко освещенную комнату, полную народа. Мужчины во фраках, дамы – в открытых платьях. Александр Яковлевич смутился. Только сейчас он осознал, что на нем изрядно помятая студенческая тужурка, не первой свежести сорочка и брюки, не говоря уж об порыжевших штиблетах. Но фон Берг уже вел его, крепко держа под руку, к окну, за которым неожиданно открывался вид на Неву.

– Если позволите, – почтительно сказал фон Берг, подведя Александра Яковлевича к высокому господину лет пятидесяти, – это тот самый студент, о котором я имел честь вам докладывать, господин Калашевский.

– А-а, – протянул господин, и Александру Яковлевичу показалось, что ему сейчас подадут руку. Но господин только пошевелил холеными пальцами и спрятал их за военной выправки спину.

– Осмелюсь напомнить, именно господин Калашевский задержал опасную террористку и спас одесского градоначальника. Но не это главное…

– Да-да, мне докладывали, – торопливо перебил его господин, и в его голосе послышалось неприкрытое раздражение. – Вы, господа, все же не забывайте, что в первую очередь служите царю и Отечеству, а не своему департаменту.

Фон Берг склонил голову и щелкнул каблуками, но Александр Яковлевич успел заметить, как возмущенно дернулись его острые усики.

– Государь, конечно, поощряет все эти новомодные восточные веяния: магнетизм, дыхательные экзерсисы, иголки какие-то… Право слово, волховство. – Господин чуть скривил губы, давая понять, что сказанное не следует принимать всерьез. – Но уж то, что вы, барон, пытаетесь мне внушить, извините, чересчур.

– Да как же так, – теперь и фон Берг не скрывал раздражения, – было получено высочайшее распоряжение расследовать это дело. Я и сам понимаю, что звучит дико, но факты… Пусть не все сходится, но ведь есть еще бумаги, те, изъятые у поэта… Покойный государь, если помните, лично это дело курировал, в рамках цензурного устава…

– Довольно, барон, покойного-то хоть оставьте! Я знаю, что Алексис часто бывает добр и доверчив без меры, потому как некогда ему в склоки вашего Третьего отделения вникать. И я не буду. Без того себя скомпрометировал, связавшись с этим вашим Александровским комитетом… В общем, извольте действовать в рамках субординации, доложитесь непосредственному начальнику.

Господин рассерженно поглядел в окно и добавил:

– Больше вас не задерживаю, господа.

– Так это… – пролепетал Александр Яковлевич, когда они с фон Бергом отошли на другой конец комнаты.

– Ну да, да, – взгляд фон Берга метал молнии. – Великий князь. Странно, что сразу не узнали. В этом заведении все неофициально, без церемоний… Ну да бог с ним! Это всё игры придворные.

Никогда еще Александр Яковлевич не видел барона таким мрачным.

– Вечно одна рука не ведает того, что делает другая, – грустно добавил фон Берг. – А эта легенда о белом платке, коим Бенкендорфу слезы обиженных следовало утирать… Э-э, да что говорить… Это все в прошлом. Давайте-ка лучше выпьем шампанского!

– А что здесь вообще происходит? – Александр Яковлевич кивнул на сдержанно переговаривавшуюся публику.

– Все время забываю, что вас более года в России не было, – фон Берг отпил шампанского и скривил губы. – Да-с, так вот, месяцев шесть назад появился в Петербурге некий целитель – то ли грек, то ли армянин. И мгновенно стал известен в высшем свете. Интереснейший тип. Мошенник, конечно, но ловкий. Куда там вашему Крашенинникову. Этот гуру, как он себя зовет, смешал в кучу восточную медицину с западной мистикой и прочей заумью. Публике нравится. На самом деле кое-что толковое в его учении есть. Кстати, госпожа Ганевская – верная ученица гуру. Вначале со мной работала, на пользу отечеству таланты свои применяла. Теперь Трубецкой числит ее по своему ведомству. Обычная наша неразбериха…

Усики фон Берга иронически дрогнули.

– Сюда весь Петербург ездит. На оздоровительные сеансы. Гипноз, массаж, акупунктура. Заодно и мистикой побаловаться. Ну понятно, двор, великие князья тоже посещают… модно-с. Сегодня государь обещал быть. С минуты на минуту ждем. Вы, собственно, здесь затем, чтобы, как и обещано, быть представленным.

Александр Яковлевич внутренне ахнул. Да как же так! Он и сделать-то ничего не успел. По-видимому, чувства его явственно отразились на лице. Фон Берг улыбнулся.

– Ох, не знаю, как с вами быть, голубчик. С одной стороны, ваша прямота и неискушенность мне даже импонируют, а с другой… Понимаете, какая произошла метаморфоза? Служака Трубецкой ни в какие «перестановки» никогда не верил и даже, рискуя карьерой, докладные на высочайшее имя писал. Да я и сам не верил. Но по долгу службы был обязан взять в производство. А теперь ветер, что называется, переменился. Теперь Трубецкой в фаворе. А я вроде как пустой фантазер, зря государев хлеб ем. Крайним сделали. Да оно бы и ладно, обычные интриги, но…

Фон Берг скривился, словно шампанское было слишком кислым, и придвинулся ближе. Александру Яковлевичу показалось, что барон сильно постарел.

– Но злая ирония судьбы состоит в том, что именно теперь, когда на Перестановку окончательно махнули рукой и Комитет для исследования повреждений Александровской колонны занялся сохранностью столпа, я нашел доказательства того, что Перестановка имеет место быть. Это и есть Третий путь! Да только как это доказать служакам, ничего не желающим видеть дальше своего носа!

Последние слова фон Берг прошипел, брызгая слюной. Верхнее веко над его левым глазом нехорошо задергалось.

– Теперь уж я с вами, господин Калашевский, ни в какие игры не играю: не до игр. Дело оказалось сложнее, чем представлялось вначале. Уже не понять, кто друг, а кто враг. Времени почти не осталось. Потому рассказываю самое важное. Существуют основания полагать, что батюшка ваш, волею случая, оказавшийся у постели умирающего поэта, мог… как бы это поделикатнее выразиться? В общем, у вашего отца могут храниться некие бумаги, касаемые Перестановки. Тот, кто до поэта историю государства Российского писал, хоть и талантлив был, а не сопоставил, не сложил всё вместе. А поэт обычный мужицкий бунт принялся изучать – и все понял! Так ведь гений истинный. Если вдуматься, как могло случиться, чтобы безграмотный казачишка да вдруг царем себя объявил? И ведь поверили, пошли за ним! Да не только крестьяне, вот в чем незадача. Бунт ведь на то и бунт, что бессмысленный и беспощадный. Это как раз поэт и подметил. Тут и противоречие. Беспощадность – да, была! Так на то и война. Но бессмысленность? Все было отлично продумано и организовано. Пугачев до Казани дошел, порядки новые вводил. Чуть не пол-России бунтовщик захватил. Какая уж тут бессмысленность? Не-ет, тут другое. Поэт что-то понял про Перестановку! Начал искать в архивах доказательств. И надо полагать, нашел! Какие-то важные документы и о Пугачеве, и о Петре Третьем. И написал. Потом, правда, по Высочайшему требованию, все переписал. А переписав, оставил потомкам намек на то, что не все так просто: русский бунт, дескать, бессмысленный. Остальное, мол, додумывайте сами. И что еще важно, бумаги эти архивные исчезли, как не было, хотя Третье отделение за ними и охотилось, уж поверьте мне. Ведь даже непосвященному странно: поэт великий, ну стихи сочинял, ну вольнодумец, возможно. Но чтобы вокруг его смерти столько слухов ходило… С чего бы это?

Разнобой голосов вдруг смолк, по комнате волной прокатился шепот. Фон Берг дернул головой и, поглядывая на дверь, заговорил быстрей:

– Заведение это государь посещает сугубо неофициально, без формальностей. Следовательно, есть шанс. Так вот, вы должны подтвердить Его Величеству, что таковые архивные бумаги существуют и что хранятся они у вашего отца. Он-то поди представления не имеет о том, чем владеет. Важно, чтобы государь позволил сии бумаги срочно изъять и изучить. Меня, как видите, оттерли, фантазером считают, вроде сочинителя Булгарина…

Тут двери распахнулись, в них появились двое военных. Толпа замерла. В обычном офицерском мундире царь показался Александру Яковлевичу ниже ростом и проще, чем на портретах.

Дальше все было не так, как представлялось Александру Яковлевичу. Совсем не так. Не было ни музыки, ни торжественного представления, ни чинных поклонов. Государь улыбнулся и в сопровождении адъютанта прошел через комнату. За ним следовал невысокий смуглый господин в нелепом наряде – широкой короткой куртке с кушаком и в таких же панталонах – и, кланяясь так низко, что в ярком свете поблескивала лысина, тараторил нечто неразборчивое. Его Величество благосклонно кивнул головой и подошел к великому князю, по-прежнему стоявшему у окна.

– Никуда не уходите! – фон Берг ожег Александра Яковлевича острым взглядом. – Нау ор невер, как говорят англичане. Сейчас или никогда! Да-с, именно так!

И фон Берг растворился среди публики. В ту же секунду рядом с Александром Яковлевичем возник Трубецкой.

– Ну-с, – вид у Трубецкого был оживленный и довольный, – надеюсь, вы не скучаете.

И тут же скорчил понимающую мину.

– Ну да, ну да, как же это я не сообразил! Вам фон Берг, поди, аудиенцию у самого государя готовит. Прямо завидно даже. Хотя почему бы, собственно, и нет? Вы ведь действительно герой, спаситель губернатора. Я лично в докладной на Высочайшее имя вас самым наилучшим образом охарактеризовал. Только…

Трубецкой хитренько улыбнулся и сложил мягкие ручки на животе.

– Если верить госпоже Ганецкой, то никаких тайных бумаг поэта, якобы хранящихся в доме вашего отца, не существует. Тут ведь метода какая? Родители полагают, что малые дети неразумны, и многое при них говорят, что для чужих ушей не предназначено. Дети, вырастая, конечно же, не помнят ничего, что при них говорилось. А вот госпожа Ганецкая по специальной методе умеет эти воспоминания наружу вытащить. Так вот, нет никаких бумаг, зря фон Берг старается. Только яму сам себе роет, право слово. И так уж с этим, как его, с извозчиком, один конфуз вышел. В общем, хватается барон за соломинку…

Вдруг посерьезнев, Трубецкой доверительно прикоснулся к рукаву Александра Яковлевича.

– Вот что я вам скажу, молодой человек. Мне решительно непонятно, что вы здесь делаете. Да вы и сами теряетесь в догадках. Потому мой вам совет: уходите немедленно. А уж фон Берга я беру на себя, вам его бояться не нужно. Да и не до вас ему скоро станет. Я вам по секрету, как герою, скажу. Расформировывает государь наше Третье отделение. Вот Пруссак и суетится… Ну так пойдемте, я вас провожу…

Увидев, что Александр Яковлевич не торопится, Трубецкой внушительно добавил:

– Вы, конечно, молодец, спору нет, но если останетесь, последствия могут быть самые серьезные и непредсказуемые. Это я вас официально предупреждаю.

Александр Яковлевич оглядел зал. Он совершенно растерялся и не понимал, что ему делать. Один раз он уже предал Асю… даже если она была бомбистка. А теперь ему предлагают предать фон Берга. И тоже непонятно, кто такой барон – честный офицер или хитрый карьерист. Александр Яковлевич чувствовал, как слабеет воля, как растерянность превращается в страх, и страх этот, как тогда, в детстве, подталкивает его бежать, не разбирая дороги…

– Ну вот и все! – от энергичного восклицания фон Берга Александр Яковлевич вздрогнул. – Аудиенция получена, но… – Он с сомнением оглядел Александра Яковлевича: – Впрочем, нет, пожалуй, так даже лучше. Его Величество любит, когда попросту.

Александр Яковлевич так и не понял, когда исчез только что стоявший рядом Трубецкой. Как сомнамбула он двинулся следом за фон Бергом. В какой-то момент они оказались в тихом кабинете. Александра Яковлевича поразило лицо государя, большой лоб, скорбные, почти больные глаза в морщинках, ровный нос, выбритый подбородок, кажущийся беззащитным среди пышных бакенбард.

От волнения Александр Яковлевич пропустил начало разговора, и только почему-то кивал головой, время от времени поднимая глаза на царя. В ушах звенело, под языком покалывали иголочки.

– Так ведь много до чего можно дойти, барон, – пробился к нему мягкий баритон. – Вы еще, чего доброго, и Христа в свою теорию поместите. Святое Воскресение этой своей Перестановкой объявите. Или как вы там писали в докладной? Три шестерки суть перевернутые три девятки… Боюсь, этим отечество не спасти.

– Ваше Величество! – Голос фон Берга больше походил на сдержанное рыдание. – Не в том дело, поверьте! Я позволил себе обратиться лично к вам только перед лицом серьезнейшей опасности…

– Все понимаю, дорогой барон! И ценю ваше старание. Но ведь, как мне доложили, опыты ваши ни к чему не привели. А слухи, знаете ли, уже поползли. Европа, того и гляди, начнет упрекать нас в язычестве. Перед просвещенными народами неловко.

– Как же, Ваше Величество, да ведь на вас покушаются, а мы как слепые котята… Позвольте хоть бумаги… Ведь бороться нужно!

– Знаете, что я понял в последнее время? – Голос государя погрустнел. – Главное в жизни – это со смирением принимать то, что лежит за словом «никогда». Все уходит безвозвратно, и ничего нельзя вернуть. А что до покушений… Мне вот докладывали: недавно в Петербурге старушку топором зарубили. Про нее думали, что богатая скупщица. А на поверку оказалось, что рубля за душой не имела, на медные деньги жила. Да еще содержала увечную племянницу. Но главное, что не бандит какой-нибудь убил, а вполне нормальный человек, студент. Ведь знал, что в каторгу пойдет, а все равно. Говорят, анархическими идеями Кропоткина Петра Алексеевича вдохновлен был. Вот ведь тоже – большой ученый, князь из рода Рюриковичей, и вдруг такое. Мне тут некие умники докладывают: анархизм – это, дескать, так, теория, абстракция полная, плод беспокойной мысли…

Повисло молчание. Фон Берг почтительно ожидал продолжения. Александр Яковлевич находился в полной прострации. Царь оказался совсем не таким, каким он его себе представлял.

– Так и получается: князь придумал абстрактную теорию, а старушка за нее жизнью заплатила. Да и она ли одна? А самое страшное – как тут бороться? Русский человек – он ведь абстракций не воспринимает, для него это план к действию. И вот с одним таким русским человеком еще можно справиться, с другим, с третьим. А с абстракцией, нет, никак невозможно. Абстракцию не повесишь и в каторгу не сошлешь. А так… Последователи той абстракции, как видите, каторги не боятся. С ними как-то по-другому нужно. Только вот как? А вы в вашем Третьем отделении своими карательными мерами порождаете только новых убийц да бомбистов. Вот и эта Перестановка – чистая теория, как я понимаю. Такая же абстракция. Ее русскому человеку точно нельзя предъявить. Иначе он, упаси бог, тут же начнет ее на практике применять. Чего доброго, действительно столп Александрийский опрокинет. Из любопытства одного опрокинет. А уж что дальше начнется… даже думать не хочется.

Царь помолчал и покачал головой:

– Может быть, я старею. Старость – это, знаете ли, когда понимаешь, что нужно сделать, а руки опускаются…

Он хотел добавить что-то еще, но тут снова появился смуглый господин и, согнувшись в пояс, застыл. Его Величество ожидали на сеанс оздоровительного массажа. Государь взглянул на смуглого господина и поднялся. Уже выходя из кабинета, он оглянулся и мягко сказал фон Бергу:

– Вы уж не огорчайтесь, барон. Тут только время требуется. Может быть, со временем все эти абстракции сами исчезнут. Вот разве тогда…