Увольнение было внезапным, как преждевременная смерть. И так же, как в смерти, в нем таилась жутковатая сладость. Леве даже показалось, что в кабинете начальника вдруг запахло увядающими цветами и нагретой землей. Как у папы на кладбище… Был Лева бухгалтером, а теперь стал безработным. И все только потому, что задал хозяину простой вопрос…

Дела шли откровенно плохо. Денег в запасе у Левы было немного. На просторную квартиру с двумя спальнями в Бруклине, которую ему приходилось снимать, уходила бо́льшая часть его зарплаты. Или, как говорил Левин папа, жалования.

Квартира, а вместе с ней и двухгодичный договор на аренду, остались Леве от семейной жизни: жена Милана хотела начать новую американскую жизнь в человеческих условиях. К сожалению, сам Лева этим условиям не соответствовал. Поэтому жена Милана ушла от него через несколько месяцев после приезда в Нью-Йорк. Она быстро выучила модное среди русских эмигрантов словцо «лузер». При этом она прикладывала ко лбу разведенные на девяносто градусов большой и указательный пальцы. Английская буква «L». Больше всего это было похоже на «козу», которую в шутку показывают детям. Детей у них не было, и поэтому жена Милана показала «козу» самому Леве.

* * *

В маленьком украинском городке, откуда они приехали в Нью-Йорк, Левин папа был известным человеком – каменщиком в мастерской при городском кладбище. В мастерской все время громко визжали циркулярки, под струями воды нарезая камень ровными ломтями. Поэтому папа, почти оглохнув от шума, часто объяснялся знаками. Знаков было много. То, что в Америке обозначало презрительное «лузер», среди каменщиков считалось каким-то особенным и важным знаком. Каким именно, Лева не знал, а папа, поняв однажды, что каменщика из Левы не выйдет, на все вопросы только махал руками и произносил непонятное из профессионального лексикона каменщиков: «Сапиенти сат»[9]…

Но главное событие в папиной жизни случилось еще до рождения Левы. Много лет назад папе заказали вырезать из камня надгробный памятник самому товарищу Сталину. По легенде, которую рассказывали в семье, папу, как лучшего каменщика, тогда срочно вызвали в Москву. Там с него взяли подписку о неразглашении государственной тайны, и он, работая без перерыва, в несколько дней высек бюст вождя. А потом этот бюст поставили на могиле у Кремлевской стены. Уже позже папа говорил, что только работая над Сталиным, он понял все до конца. Все-все… Сапиенти сат, как говорится!

Что именно понял папа, осталось неизвестным, но сам он мгновенно стал в их городке человеком, намного возвышавшимся над остальным населением, включая мамину родню и даже городскую администрацию. Человек работал над самим товарищем Сталиным! Это же понимать надо!

К сожалению, Лева не мог стать продолжателем профессии. Во-первых, из-за слишком хлипкого телосложения. Кроме того, он от рождения приволакивал правую ногу да и вообще боялся покойников и на кладбище появляться не любил. Ну и самое главное, у Левы с детства появлялись странные, иногда просто неприличные вопросы. Причем, на первый взгляд, все выглядело вполне невинно: ничего такого особенного Лева не говорил. Но всякий раз, когда он спрашивал о чем-то, окружающим становилось не по себе.

Обнаружилось это, когда Леве исполнилось восемь лет. Он был тогда худеньким мальчиком с большими серыми глазами, которому больше всего подошло бы играть на скрипке. Леве и хотелось играть на скрипке. Как это делал носатый Паганини из фильма, который тогда показывали по телевизору. Но скрипки не было. Наверное, потому что мама давно умерла, а папа и сестра, которая была намного старше Левы, – оба высокие и массивные, словно памятники, которые изготовлял папа, – говорили о скрипке презрительно, как о глупости, которую некоторые вбили себе в голову.

По случаю приезда из Москвы старого папиного друга, тоже каменщика, в доме был накрыт стол и приглашены другие папины друзья-каменщики. Когда все положенные тосты были произнесены, гостям позволили немного отдохнуть от еды и питья. На принесенную из кухни табуретку папа поставил Леву. Ему полагалось читать стихи. Но вместо стихов Лева обратился к приехавшему гостю – толстому дядьке с красным лицом.

– Вы из Москвы? – робея, спросил его Лева.

– Ну, – кивнул дядька.

– Тогда скажите, пожалуйста, – вежливо, как учили в школе, попросил Лева, – вы должны знать…

Тут Лева замялся, а дядька весело фыркнул.

– Вот она, твоя провинция, Сёма, – сказал он папе. – Раз из Москвы, значит все знать должен.

– Ну да, ну да, – обрадовался такому пониманию Лева. – Скажите, пожалуйста, вы Гитлера ненавидите?

– Э-э-э, – протянул дядька и растерянно оглянулся на папу, – ну как все, конечно. А при чем тут Гитлер?

– Ну Гитлер – это так, для примера. Просто я тут подумал: если вы Гитлера ненавидите, то смогли бы его убить?

– Я? – Дядька окончательно растерялся и даже привстал, что при его комплекции далось ему нелегко.

Задавая этот простой, в общем-то, вопрос, Лева смотрел на приезжего дядьку чистыми, какими-то особенно пронзительными глазами. И дядька вдруг увидел высокий крутой обрыв над рекой, человека на коленях на самом краю и как тот в последней надежде плачет и старается ухватить край его одежды теплыми живыми руками… Дядька почувствовал отвратительный ужас от того, что должен был совершить, замотал головой и тяжело плюхнулся обратно на стул.

– Да как же, – пробормотал он, – это чтобы мне мальчишка вот так вот… Что значит – убить Гитлера? Почему? Руки у него теплые, главное! Это что, провокация? Семен, мы так не договаривались…

Что там было дальше, Лева не знал, потому что в этот момент папа опомнился, схватил его в охапку и унес в другую комнату.

* * *

Спустя несколько лет, когда Лева немного подрос, он обратился к учительнице литературы Светлане Ивановне:

– А можно вопрос про попа и работника его Балду? – спросил он как-то на уроке.

– Это ты про сказку Пушкина? – Светлана Ивановна неплохо относилась к Леве, а еще лучше к его папе, который на все праздники дарил ей разные дорогие подарки. Разговор этот случился весной, как раз перед праздником Восьмое марта, поэтому Светлана Ивановна была особенно благодушно настроена.

– Да, дети, – наставительно сказала она, – помните, мы с вами проходили Пушкина, «Сказку о попе и работнике его Балде»? Так что ты хотел спросить, Лева?

– Как вы думаете, Балда – хороший человек? – спросил Лева, глядя на учительницу своими пронзительными глазами.

– Ну да, поп был жадный, а Балда его проучил…

– А почему?!

– Ну-у, у Пушкина же ясно сказано: «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной…» – протянула Светлана Ивановна, благодаря большому педагогическому опыту предчувствуя какую-то неприятность.

– Вот смотрите, – сказал Лева, обращаясь к классу и подражая интонации Светланы Ивановны, – встречаются два человека, договариваются, что один будет работать на другого целый год за три щелобана. Ну то есть за три щелчка по лбу. Дешево, конечно. Но, заметьте, это Балда сам предложил! А потом, как стали рассчитываться, от первого щелчка поп до потолка подпрыгнул, от второго – глаза на лоб, а третьим Балда его убил… Семью без отца оставил. Ту самую, между прочим, в которой стал родным. И жене попа он нравился, и старшей дочери. А попенок, ну то есть маленький сынок этого попа, и вовсе его тятей, то есть папой называл. Ну, допустим, поп был жадный, но не убивать же его за это? Это же садизм какой-то!

Чутье Светланы Ивановны взвыло, как пожарная сирена, она метнулась к Леве, силой усадила его на место и потребовала полной тишины. Никто в классе не знал слова «садизм». Но по реакции учителки все решили, что это жуткое ругательство. Класс издевательски заржал, радуясь начинающемуся скандалу. А Светлана Ивановна растерялась. Она не ко времени ясно увидела оставшуюся без кормильца большую дружную семью, которую предал ставший им таким близким человек. А уж как безжалостно и подло умеют предавать мужчины, Светлане Ивановне было хорошо известно…

Скандал, конечно, замяли, но потом вспыхнул новый, на этот раз на уроке биологии. Лева спросил, что такое пол.

– Ну, это просто, – улыбнулась биологичка Вероника Васильевна, которая по совместительству была еще и учительницей физкультуры. – Все высокоразвитые живые организмы делятся на два пола – мужской и женский.

– Значит, это нормально, и ничего стыдного в том, чтобы быть мальчиком, нет? – спросил Лева, и класс замер в предвкушении.

– Нет, конечно, вот глупый какой!

Вероника Васильевна немного завидовала Светлане Ивановне, потому что не получала от Левиного папы подарков к праздникам, но тоже относилась к Леве неплохо: обычно он сидел на уроках тихо и не хулиганил.

– А почему тогда нужно прятать в трусы то, что нас отличает от девочек? – Лева улыбнулся и прямо взглянул на учительницу.

Вероника Васильевна вдруг задышала так, как будто только что пробежала стометровку. Она, сама того не желая, увидела эти самые отличия, скрываемые в мужских трусах. Их было бесконечно много – и в самой школе, и напротив, на стройке. Укрытые от посторонних глаз, они вели себя отвратительно. Вероника Васильевна ясно понимала их намерения, ведь уже лет тридцать была замужем… Спас ее школьный звонок. Но она все равно вызвала в школу Левиного папу.

– Сапиенти сат, – вздохнул папа, когда биологичка-физкультурница возмущенно рассказала ему, как Лева практически сорвал урок. Папа просил оставить все между ними и без последствий. Учительница сочувственно покивала головой и обещала не предавать этот возмутительный случай гласности.

Тем не менее по школе, а потом и по всему городу поползли слухи. Школа была маленькой, и город был маленьким. Одноклассники, разобравшись, в чем дело, стали считать Леву чудиком, а учителя перестали вызывать его к доске – и вообще старались не замечать. Однажды на уроке истории, когда Лева поднял руку, чтобы спросить про реформы Петра Первого, учительница замахала руками и бросилась к двери. Никому не хотелось отвечать на неожиданные и опасные вопросы. А главное, отчетливо, как будто это происходило на самом деле, представлять себе все те нелепости, которые выдумывал этот ужасный мальчишка.

Папе даже предложили перевести Леву в специальную школу, где его странности ни у кого не вызывали бы затруднений. Но папа, хотя и был огорчен Левиным поведением, от спецшколы категорически отказался. Зато задействовал свои спецсвязи – и дело спустили на тормозах. Лева доучился до аттестата в обычной школе. Потом пошел в техникум и стал бухгалтером. А чуть позже, когда все завертелось и народ бросился уезжать в Америку, Лева неожиданно для себя женился и оказался в Нью-Йорке.

* * *

Однажды весной, когда Лева уже больше полугода жил в Бруклине, ему приснился давно умерший дедушка, мамин папа. О занятиях дедушки в семье всегда говорили шепотом. По словам мамы, дедушка отрезал младенцам кое-что лишнее. Он носил на голове маленькую шапочку с вышитыми на ней значками, что-то вроде туркменской тюбетейки, а из-под его черного пиджака свисали пучки белых шерстяных ниток. Пахло от него сухими травами и вишневой наливкой.

Папа не любил дедушку и не хотел его видеть. Папа обвинял его в жутких преступлениях, в частности в том, что дедушка – и такие, как дедушка, – сжили со света товарища Сталина. А Лева, слушая папу, думал о том, что если бы не сжили, то как бы тогда папа прославился? Ведь живой товарищ Сталин вряд ли позволил бы ему над собой работать.

Но когда Лева был маленьким, а мама – живой, дедушка однажды все-таки приехал к ним в гости.

– Еще бы, – сказал ему дедушка и погладил Леву по голове, – еще бы, ты не такой, как все. Это хорошо… Твой папа – большой человек, слов нет, хотя и не признает себя нашим. Он работал, как ты знаешь, над самим товарищем Сталиным. А это чего-то да стоит. Но я открою тебе одну большую тайну. Ты будешь смеяться. А может быть, плакать, как знать…

И дедушка рассказал Леве, что давным-давно они были в рабстве у одного подлого фараона, из которого потом сделали мумию. И она теперь лежит где-то в музее как экспонат, чтобы другим неповадно было мучить людей… Но когда дедушка поведал ему, что все вокруг было построено за какие-то шесть дней, Лева забеспокоился. Он уже знал, что сама планета Земля сделана в основном из камня. Значит, делал ее тоже каменщик, как папа. А Левин папа говорил, что за шесть дней и памятник-то толковый не сделаешь.

– Сначала, – говорил дедушка, – ничего не было. Вообще ничего. А потом все разделилось на черное и белое…

И это показалось Леве странным.

– Да как же так, – спросил он дедушку, и дедушка неожиданно закрыл глаза и увидел маленького мальчика, держащего в руках только что раскрашенный акварельной краской листок. Половина его была выкрашена белой краской, а вторая – черной. И этот скукоженный от воды кусок бумаги показался мальчику таким невыносимо скучным, что ему тут же захотелось размазать черное и белое да еще капнуть сверху и красного, и синего, и зеленого… И мальчик стал смеяться и тыкать кисточкой в разные краски, превращая строгое черно-белое в безобразную, по мнению дедушки, многоцветную мазню.

– Ой, гевалд![10] – испугался дедушка. – Так быть не должно! Только черное и белое! И Он увидел, что это хорошо! И не спрашивай меня больше ни о чем! Что они сделали с ребенком?! Ой, а макэ дир ин пунэм!..[11]

Дедушка так обиделся на Леву, что сразу уехал и больше не приезжал, потому что умер, и папа, как раз за шесть дней, сделал ему большой красивый памятник из мрамора. Почти такой же красивый, как маме…

Теперь дедушка неожиданно приснился Леве. Одет он был почему-то в военную форму, и пахло от него кожей и ваксой.

«Когда я был маленьким, – сказал ему дедушка и хитро подмигнул, – я тоже совсем не верил в Бога. Наоборот, мы были юные безбожники. Ну так называлась тогда организация, куда принимали детей бедняков вроде меня. А потом, когда я вырос, меня приняли в другую организацию, куда тоже предпочитали брать выходцев из бедных семей.

И вот много лет назад, когда ты еще не родился, а я был еще довольно молод, вызвали меня к начальству и приказали отправиться в важную командировку, в самую Москву. Было это при Хрущеве в шестьдесят первом году. В ту пору как раз только что прошла денежная реформа, народ лихорадило. А тут еще перебои с хлебом начались. В общем, время было тревожное…»

Дедушка поправил фуражку, на секунду приставил к козырьку ребро ладони, чтобы проверить, ровно ли сидит головной убор, и стал рассказывать, как он и еще четверо товарищей сопровождали специальный секретный груз под кодовым названием «Грааль». Дедушке было известно только, что груз этот им нужно получить ночью где-то в центре Москвы и отвезти на станцию Москва-Товарная, где их будет ждать спецвагон. Конечный пункт назначения ни дедушке, ни его товарищам не сообщили. В их обязанности входило охранять груз до конца маршрута. И только позже дедушка узнал, что груз следовало доставить на подземный объект в районе засекреченного города Челябинск-14.

Дедушка до этого случая никогда в Москве не был, поэтому не сразу понял, что оказался на Красной площади, и, только увидев Мавзолей, почему-то окруженный высоким фанерным забором, сообразил, куда попал. Дедушку с товарищами пропустили за забор, сотрудник в костюме и шляпе проверил их документы и повел в проем между Мавзолеем и Кремлевской стеной. Почти сразу же откуда-то из-под Мавзолея возникли рабочие в спецовках, которые вынесли «Грааль» – громоздкий длинный и, по-видимому, очень тяжелый ящик. Дедушка расписался в получении, груз с трудом задвинули в закрытый кузов армейского ЗИЛа и поехали.

На товарной станции они отыскали спецвагон, который оказался обычной теплушкой, перегрузили в него «Грааль» и после пары часов ожидания поехали. Когда за приотворенной дверью теплушки потянулись пригороды, дедушка, как старший по команде, расстегнул воротничок и приказал подчиненным чистить личное оружие – два автомата АКМ и два пистолета Макарова. Чистку своего именного ТТ дедушка решил оставить на потом, что, как выяснилось чуть позже, спасло ему жизнь, хотя и изменило ее в корне.

Потому что, когда его сотрудники, разложив газетку на охраняемом ящике, разобрали оружие и приступили к чистке, откуда-то с потолка раздался грохот, вниз упала выломленная доска, а в образовавшееся отверстие просунулась сначала усатая физиономия, а потом и рука с пистолетом. «А-а-а, – закричала физиономия, – шени дэда!..»[12]

Несмотря на хорошую подготовку, дедушке удалось открыть стрельбу только после того, как его сотрудники уже были расстреляны в упор. Трудно сказать, попал ли он в нападающего. Тот исчез в проломе, а спустя короткое время дедушка услышал топот ног по крыше вагона и чьи-то гортанные голоса. Стрелять в потолок он не стал, решив поберечь патроны до выяснения обстоятельств. Неожиданно скорость вагона стала снижаться, и дедушка понял, что бандиты – а кто это мог быть, кроме них? – отцепили вагон от состава.

Дальше дедушка, перескакивая с одного события на другое, рассказал, как бандиты, которых оказалось всего двое, вели с ним переговоры, как предлагали сдаться, а потом оставили в покое, боясь, что он, как обещал, уничтожит груз. Скоро вагон подцепили к другому составу и снова поехали. Из всего услышанного дедушка понял, что оба бандита были грузинами и, судя по всему, он со спецгрузом едет теперь в Грузию. Трудно сказать, как бы сложилась его судьба, попади он туда. Но то ли бандиты что-то напутали, то ли была виновата обычная неразбериха на железной дороге, только вместо теплой Грузии вагон, на крыше которого обосновались бандиты, свернул в сторону и шел всю ночь без остановки… Довольно скоро стало понятно, что поезд на всех парах мчится на восток, по Уралу, через перевалы и дальше по Сибири.

Дедушке пришлось выбросить на ходу трупы своих погибших товарищей, оставив при этом их оружие, боезапас и сухой паек. Кроме того, в теплушке была печка-времянка и небольшой запас дров. Так что ехал он с относительным комфортом. О том, что станется с ним, когда они все-таки куда-нибудь приедут, дедушка старался не думать. Бандитам, так и сидевшим на крыше вагона, пришлось куда хуже. Как-то ночью в проломе на потолке снова появилась рука, но вместо пистолета в ней был засаленный белый платок.

«Эй! – закричал усатый бандит, успевший уже зарасти черной бородой. – Давай мириться, слушай! Пусти нас в вагон, мамой клянусь, не тронем! Совсем, панымаэшь, замерзли здесь… Э-э, не думай, генацвале, тебе тоже хорошо будет. Когда узнаешь, что везешь…»

Дедушка снял автомат с предохранителя и разрешил бандитам спуститься внутрь теплушки только после того, как они разоружились, бросив ему два своих стареньких нагана. Даже непонятно, как они умудрились убить из них четверых дедушкиных товарищей.

Бандиты так намерзлись и проголодались, что ни о чем, кроме печки и еды, думать не могли. Но когда немного пришли в себя, то выяснилось, что никакие они не бандиты, а работники грузинского отделения той же конторы, в которой работал и сам дедушка. Стреляли же они по особому распоряжению своего руководства, которое приказало изъять вынесенный из Мавзолея сверхценный груз и доставить его в Тбилиси. Временно, до выяснения всех обстоятельств. Потому что есть подозрения, что тех, кто приказал вывезти этот груз, скоро самих вынесут ногами вперед.

«Вот так-то, дарагой, – сказал второй бандит в звании капитана, – адно дэло дэлаэм, панымаэшь? Теперь вмэсте надо дэржаться, куда пападем – неызвестно. Сибирь едем… Шени дэда мовтхан!»[13]

В общем, им пришлось доехать до Владивостока, где по еще одной несчастливой случайности их теплушка попала в торговый морской порт. Дедушка и до сей поры не знает, были ли грузинские товарищи замешаны в этом темном деле или нет, но однажды, когда дедушка вышел, чтобы немного размять ноги и попытаться связаться с местным начальством, они бесследно исчезли вместе с вагоном. Чуть позже дедушку за утерю груза выгнали из организации, да и вообще отовсюду, и он, радуясь, что не расстреляли, стал заниматься любимым делом…

«Так вот, – сказал Леве дедушка и снова поправил фуражку, – есть мнение, что “Грааль” уехал сначала в Японию, а потом и в Америку. Говорят, его купила какая-то подозрительная мадам Тюссо… Сапиенти сат!»