Тем утром Петр Моисеевич проснулся, как просыпался в последние лет пятнадцать, около пяти. Он встал и, осторожно ступая босыми ногами по плашкам паркета, отправился в туалет. Петр Моисеевич точно знал, что жена на соседней кровати тоже проснулась и теперь молча копит гнев, чтобы потом обвинить его в черствости и нежелании думать о других. Так начиналось почти каждое утро в эти самые последние пятнадцать лет. Когда он вернется в спальню, жена раздраженно спросит его, почему нельзя было не шуметь. А он не менее раздраженно ответит, что и так крался по собственной квартире, как вор…

Петр Моисеевич понимал: вроде бы беспричинное раздражение жены, да и его собственное, – давнее, не сегодняшнее. Оно накопилось за многие годы совместной жизни. Хотя причина все-таки была. Она скрывалась там, в далеком прошлом. Конечно, ни он сам, ни жена не помнили об этом постоянно. Но все же в минуты раздражения Петр Моисеевич думал о том, что старая рана то и дело дает о себе знать…

Тридцать с лишним лет проработал Петр Моисеевич сначала в цирке, а потом в Ленконцерте. Двадцать семь из них вместе с ним на сцену выходила его жена. Петр Моисеевич всегда думал, что сцена сближает людей больше, чем просто брак, но знал и то, что все их с женой внутренние противоречия и даже маленькие трагедии родились на сцене от необходимости идти в одной упряжке. Жена никогда не одобряла его стремления подняться выше обычного артиста, разъезжающего со «сборниками» по области. Все могло кардинально измениться, если бы он рискнул. Ему не просто стали бы давать сольники, как некоторым. Нет, он мог попасть в элиту, выйти на союзное телевидение, несмотря на свое компрометирующее отчество. Но жена… Как и все остальные, она не верила в его номер…

По профессии Петр Моисеевич был фокусником. Последним настоящим фокусником, по его собственному мнению. Он окончательно убедился в этом, когда уже в Америке посмотрел выступление Дэвида Копперфильда – эффектное, но пустое, рассчитанное на простофиль и не имеющее никакого отношения к настоящему мастерству. Копперфильд, так же как и Кио, – всего лишь иллюзионист. А это другая профессия. Ну что такое иллюзия? Так, создание видимости, обман, на который сознательно идет публика, завороженная световыми эффектами, кучей дорогой аппаратуры и полуголыми красотками… Петр Моисеевич снова искоса взглянул на жену и вздохнул про себя.

Пора было вставать и одеваться. Потому что довольно скоро за ними придет машина, и они с женой отправятся в свой детский садик. «Детским садиком» все русскоязычные пенсионеры Бруклина называют центр для пожилых людей. Место, где стариков кормят и по мере сил развлекают, а они, собираясь вместе, хвастаются, злословят, дружат, иногда даже заводят романы. А еще подлизываются к начальству, стучат друг на друга… Как будто возвращаются во времена своей молодости и советской власти, в места и ситуации, знакомые и привычные, по которым соскучились в чужой малопонятной Америке. Что поделаешь, старики… Хотя лично себя Петр Моисеевич стариком не считал. Поэтому записался в «детсадовскую» художественную самодеятельность и сегодня – он решил это окончательно! – тряхнет стариной…

Петр Моисеевич сел, спустил ноги с кровати и теперь уже открыто посмотрел на жену. Пора было и ей вставать. Почуяв, что папа проснулся, к нему прибежал поздороваться-поласкаться Ося – ярко-рыжий красавец кот, избалованный Петром Моисеевичем до полного безобразия. Вообще-то котенка принесла домой жена, но именно Петр Моисеевич назвал славного голубоглазого малыша Осей. Петр Моисеевич давно знал силу и важность слов. Назови он кота каким-нибудь Пушком, это был бы совсем другой зверь. И отношение к нему было бы другое. А так получился добрый и веселый Ося. Жена надеялась, что из него вырастет большущий пушистый котяра, но Ося оказался хоть и очаровательным, но мелким и худеньким, с тонкой интеллигентной мордочкой. Он напоминал Петру Моисеевичу его самого в детстве.

* * *

Детство. Раннее утро. Он стоит посреди двора. Потом из рассказов родни он узна́ет, что той ночью в их местечке был погром. Но что годовалому малышу до погрома? Утром он научился ходить. Сам. Петр Моисеевич точно помнил тот момент, когда, неожиданно для себя поднявшись на ноги, полез по ступенькам наверх из подвала, где они жили. Как он умудрился тогда открыть дверь во двор, не знает никто. Но умудрился.

Мирное летнее утро. Гуляющие на свободе куры. Много кур. Ему запомнилось их громкое кудахтанье. А может быть, он был просто совсем еще мал и две-три курицы казались ему целым выводком. Наверное, в суматохе мать позабыла запереть дверь сарайчика, и теперь куры расхаживали по всему двору. Он до этого никогда не видел кур вблизи и потому совсем не испугался, когда одна из них, желтовато-белая, подошла поближе и, смешно вывернув голову, посмотрела на него любопытным карим глазом.

Петр Моисеевич протянул было руки к курице, но тут неожиданно во дворе появился кто-то очень большой, заслонивший от него солнце. От пришельца пахло чем-то настолько острым и страшным, что он испугался и хотел зареветь. Но пришелец шагнул поближе и ловким движением сунул курицу под мышку. Этот маневр заинтересовал Петра Моисеевича, и он раздумал плакать.

– А-а, – протянул пришелец, и Петр Моисеевич удивился несоответствию его размеров и писклявого голоса. – Надо же, жиденок… Ну смотри тогда, чё я щас сделаю…

Пришелец ловко обхватил ладонью куриную голову и, выпустив птицу из-под мышки, резко встряхнул, как будто выбивал из курицы пыль. Курица заскребла когтями воздух, суматошно захлопала крыльями, но никуда не улетела, а бестолково подергавшись еще немного, покорно повисла в руке пришельца.

– Во-от, – удовлетворенно сказал он, – теперь твоя очередь.

Петр Моисеевич представил себе, как пришелец будет встряхивать его в воздухе, и это показалось ему забавным. Старший брат Семен тоже иногда подбрасывал его и ловил, ласково называя всякими домашними именами. Семен был на двадцать лет старше и, хотя все еще жил с родителями, успел завести свое дело – маленькую мастерскую по ремонту всего механического, что нуждалось в ремонте. У Семена были замечательные руки. Его даже звали чинить велосипед к русским богачам в соседнем городке.

И вот когда пришелец, держа неподвижную курицу в руке, шагнул поближе, наклонился над Петром Моисеевичем и протянул к нему другую руку… именно в этот момент на крыльце появился Семен.

– Чэпэ ныт дэйм кинд![5] – крикнул он пришельцу. – А ну оставь ребенка! Генуг![6]

Несмотря на свои связи с русскими богачами, по-русски Семен говорил все-таки хуже, чем на идиш. Пришелец вздрогнул, инстинктивно сунул убитую курицу за пазуху и только потом поднял голову.

Конечно же, пришелец не испугался Семена. Тот не был богатырем, и никто в их семье не отличался физической силой: сказывались жизнь в сыром подвале и скудное питание. Да и кого было бояться пришельцу? Мальчишку-еврея? И вообще, стоило ему только кликнуть своих друганов с улицы… Так что пришелец только усмехнулся, схватил Петра Моисеевича за рубашку так, что тому стало трудно дышать, и, волоча его за собой, двинулся к Семену.

– Ну чё, жидок, щас порву! И дом сожгу! Расплодились, твари!..

И оборвал себя на полуслове, потому что по лицу Семена прошла судорога, он шагнул навстречу пришельцу и вытащил из-за спины большой черный пистолет. Пришелец оторопел. Но лишь на секунду. Испугался он пистолета, как же! Кишка тонка у этого жида, чтобы человека убить! Этой веселой ночью он еще раз убедился, что все они трусы… Отбросив Петра Моисеевича, пришелец зарычал и кинулся на Семена. И тогда Семен выстрелил. Да, выстрелил.

Беда заключалась в том, что пистолет у Семена был ненастоящий. Незадолго до погрома его отдал в починку фокусник из недавно приехавшего в местечко бродячего цирка. И как раз этим утром Семен должен был отнести починенный пистолет обратно. Фокусник использовал его в своем номере, чтобы выстрелом отвлекать внимание почтенной публики от «перекладки» в пиджаке. Поэтому стрелял пистолет громко, но не пулей, а безобидным серпантином.

Но вместо того чтобы растерзать Семена, как обещал, пришелец вдруг покачнулся и оторопело посмотрел на собственную грудь. На грязно-белой рубахе начало быстро набухать ярко-красное пятно. Пришелец повел рукой, как будто хотел достать из-за пазухи спрятанную там курицу, но закончить движение не успел. Икнув, он упал лицом вниз, гулко ударившись о пыльную землю. А на него, медленно кружась в неподвижном утреннем воздухе, плавно ложились блестящие обрезки серпантина. Пришелец был мертв.

Конечно, проще всего было предположить, что он умер от чрезмерной дозы алкоголя, от разрыва сердца, наконец. Ну а кровь на рубахе вполне могла оказаться куриной. Но Петр Моисеевич твердо знал, что пришелец, всю ночь сам легко и безнаказанно творивший насилие, сразу поверил в выстрел. И поэтому умер от пули, которой не было.

* * *

Этот давно канувший в прошлое выстрел спас его еще раз… Однажды концертную бригаду, в которую Петр Моисеевич, как фокусник-престидижитатор, попал летом сорок третьего, вызвали в штаб дивизии и приказали ехать на выступление в прифронтовую полосу. Там только что вышла из боев на переформирование войсковая часть. И бойцам требовалось поднять настроение. Уже начинало смеркаться, и по-доброму поездку следовало бы отложить до утра. Но распоряжавшийся артистами политработник подполковник Кнец схватился за пистолет, что он делал при каждом удобном случае, и потребовал немедленно отправляться. Конечно, артисты были людьми гражданскими, но все они – и Петр Моисеевич, и певица, и аккордеонист, не говоря уж о младшем сержанте-водителе, – вынуждены были подчиниться. Старательный дурак Кнец расстреливать их, конечно, не стал бы, но донос куда надо накатать точно мог.

В общем, поехали. В дороге, как ни хвалился Кнец, что отлично знает, куда ехать, изрядно заплутали. Так что на месте оказались только под утро. Кнец убежал разбираться с начальством, а Петр Моисеевич с певицей и аккордеонистом заснули прямо в кузове грузовичка, благо стояло лето. Когда артисты открыли глаза, то Кнеца и след простыл, а грузовик был окружен толпой небритых вооруженных мужиков. Они молча и как бы равнодушно разглядывали приехавших, но ничего хорошего их взгляды не обещали. Петр Моисеевич решил было, что, заблудившись ночью, грузовик случайно пересек линию фронта и оказался то ли у партизан, то ли у бандитов. Впрочем, судя по слухам, одни мало отличались от других. Но все же лучше бандиты, чем немцы, подумалось ему. Хотя… как знать.

От толпы отделился огромный детина с маузером, засунутым за брезентовый ремень без бляхи. Он лениво подошел к борту грузовичка и заглянул в кузов. Петр Моисеевич хорошо запомнил его лицо – тяжелое, сонное, как будто не совсем живое. Мужик подергал нижней губой, словно собирался заплакать, но вместо этого вдруг рассмеялся.

– Слышь, мужики, тут эти… актеры, что ли, – сказал он, оборачиваясь к остальным. И в том, как он говорил, и в его жестах было что-то скоморошье, но опасно непредсказуемое. Он был похож на дрессированного медведя – ленивого и смешного увальня, в любую секунду готового безжалостно задрать жертву. Однажды в цирке Петр Моисеевич видел, как медведь запросто смахнул лапой пол-лица дрессировщику…

Сидя в кузове грузовичка, окруженного вооруженными мужиками, он понял, что вот-вот произойдет трагедия и что спастись можно только чудом. Ну а чудеса, что ни говори, были по его части. Петр Моисеевич собрался с мыслями, встал в кузове во весь рост и кивнул аккордеонисту: давай! Аккордеонист удивленно выпучил глаза, но, получив пинок от оказавшейся более сообразительной певицы, стал судорожно щелкать замками футляра. Толпа одобрительно зашевелилась и придвинулась поближе. Не до конца понимая, что происходит, аккордеонист без разбега заиграл какой-то вальс.

– Э-э, – протянул стоявший у борта детина, – так у нас вон и Сидорыч умеет. Нет, пусть вот эта споет…

Певица охнула. Подбадриваемая взглядом Петра Моисеевича, она встала во весь рост, скинула ватник, которым ее снабдил исчезнувший вместе с Кнецом водитель, и запела… Певица была уже немолодой и опытной, в начале войны пела чуть ли не у Утесова, но потом рассорилась с начальством и попала в эту бригаду. Но всю ночь она тряслась в открытом кузове, ей нужно было распеться или хотя бы просто умыться с дороги и выпить кипятка. А еще ей было очень страшно. И поэтому у нее совсем пропал голос. Певица честно старалась, но голосовые связки вдруг стали будто картонными, и звуки только царапали ей горло.

– Так вы чё, не актеры? – подозрительно спросил детина, и толпа разочарованно загудела. – Может, тогда комиссары? Савецку власть агитировать будете? Только бабу зря привезли. Ох, зря!

Детина повернулся к толпе и, подражая ораторам на митингах, заорал, что бабу они реквизируют прямо щас, поскольку вот уж года полтора как ни одной не видели. Толпа одобрительно захихикала. Видно было, что детину здесь любят, считают своим вожаком, хотя и немного шутом.

Тогда Петр Моисеевич понял, что настала его очередь. Он, как был в галифе и гимнастерке, вскочил на ноги и балаганным голосом завопил так, что даже детина отшатнулся:

– Внимание, поштенная публика! Маг и волшебник! Проездом из Житомира в Женеву! Только для вас и только сейчас! Внимание сюда! Фокусы!

Петру Моисеевичу требовалось время, чтобы подготовиться к выступлению, зарядить реквизитом фрак и шляпу, которые он возил с собой в чемодане, размять руки и вообще проделать массу мелких, но важных манипуляций, без которых ни один фокусник не выходит к зрителям. Ситуация усугублялась еще и тем, что толпа бесцеремонно полезла прямо к грузовику, мужики с любопытством в упор пялились на Петра Моисеевича, заглядывали ему под руки, не оставляя слепых зон, необходимых для любого фокуса. Но деваться было некуда.

Показав несколько простеньких фокусов, Петр Моисеевич стал успокаиваться. Мужики одобрительно хмыкали, хотя несколько раз самые въедливые и недоверчивые хватали его за руку в самый неподходящий момент. Аккордеонист наконец-то пришел в себя и заиграл попурри, которым обычно сопровождалось выступление. Зрители, перевесив оружие за плечи, хлопали. Петр Моисеевич даже начал подумывать о том, как бы завершить выступление и под шумок уехать куда-нибудь подальше от этой страшной толпы. Только вот водителя нигде не было видно. И он продолжал работать.

Но тут в передние ряды пробился худой невысокий паренек лет восемнадцати в грязной нижней рубахе с висевшим на шее немецким автоматом. Острым насмешливым взглядом он с минуту внимательно следил за Петром Моисеевичем и вдруг, коротким движением подняв автомат, выстрелил прямо над его головой.

– Ты чего, Серега? – удивленно спросил детина, и Петру Моисеевичу стало понятно, что Серега хоть мал и хил, но, видимо, местный баловень, которого толпа, пожалуй, уважает больше, чем самого детину.

– А то, – сказал Серега, и Петр Моисеевич увидел, что на самом деле это не мальчишка, а мужик лет за пятьдесят, – фуфло вам гонят, вот что! Я сам в цирке работал и такое могу показать… А это, – он презрительно махнул рукой, – халтура для дуриков. Тоже мне, Калиостра нашелся!

Услышав про Калиостро, Петр Моисеевич понял, что Серега, скорее всего, действительно бывший цирковой, иначе где бы ему было узнать про великого мага и авантюриста. Неприятность заключалась в том, что настроение Сереги было самым мрачным. Петр Моисеевич уже встречался с такими вот «коллегами». Обстоятельства, при которых их выгоняли из цирка, могли быть самыми разными, но сами они всегда были убеждены, что причина их неудач – зависть и интриги бездарных соперников. Конечно, в другое время Петр Моисеевич и внимания бы не обратил на этого жалкого Серегу. Но сейчас он прочел в его глазах столько ненависти, что понял – нужно срочно доказать, что сам он не «фуфло». Иначе… Ведь понятно, что они живы только лишь до тех пор, пока эти бандиты относятся к ним как к артистам, то есть существам немного другой породы, блаженненьким, что ли… В общем, Петру Моисеевичу нужно было немедленно переиграть этого озлобленного Серегу. Но Серега его опередил.

– Слышь, клоун, сюда смотри! – приказал он. Скинул рубаху и автомат, развел руками, приказывая посторониться, и достал из-за спины два немецких штык-ножа. Примерился, ковырнув сбитым сапогом глинистую землю, и воткнул ножи остриями вверх на расстоянии метра друг от друга. Потом опустился на корточки, оперся руками о землю и аккуратно лег на штык-ножи грудью и животом. Помедлив секунду, приподнял и вытянул крестом руки и ноги, телом балансируя на остриях. Толпа охнула и сдвинулась ближе. Растерявшийся аккордеонист продолжал наигрывать попурри…

Это не было фокусом. Петр Моисеевич с первого взгляда понял, что никаких уловок Серега в своем трюке не использовал. Тут была совершенно другая техника, о которой можно было только гадать. Серега действительно лежал на острых, как бритва, штык-ножах. И ничего ему не делалось.

– Ну что, клоун, понял, как работать нужно? – Серега наконец-то неторопливо встал. Мужики удивлено цокали языками и разглядывали грудь и живот Сереги. На грязной коже не осталось никаких следов, кроме неглубоких вмятин.

– Ну чё, – дурашливо заголосил детина, – слабо́ повторить такое, а? Зассал, фокусник? Вон Серега кровь тут проливает, а эти в тылу отираются непонятно за какие такие таланты!..

Толпа придвинулась еще ближе. Вдруг в ушах Петра Моисеевича зазвенело. Как тогда в детстве – от выстрела. Ему даже показалось, что вокруг медленно кружат блестки серпантина… Он нашел глазами Серегу и спрыгнул с грузовичка на землю. Певица в кузове проводила его обреченным взглядом. Петр Моисеевич начал стягивать с себя гимнастерку. При этом вывалилась запасная колода карт, которую он впопыхах засунул за брючный пояс. Но ни сам Петр Моисеевич, ни окружившие его мужики не обратили внимания на разлетевшиеся карты.

Петр Моисеевич встал на то место, где только что стоял Серега, оглядел мужиков, остановив взгляд на презрительно скривившем рот Сереге. А потом медленно заложил руки за спину и вдруг упал всем телом на штык-ножи. Толпа не успела ахнуть, как он снова был на ногах. Как будто штыки были не штыками, а резиновыми мячиками, – и оттолкнули его, не причинив никакого вреда…

Певица в грузовике издала странный булькающий звук, и следом за ней онемевшая было толпа разом заговорила и испуганно подалась в стороны, увлекая за собой пытавшегося что-то сказать Серегу.

…Потом, когда Петр Моисеевич пытался объяснить, как он проделал этот фокус, ему никто не верил. Да, знали из рассказов певицы и аккомпаниатора, что их случайно занесло к штрафникам и там им поневоле пришлось выступить. За что Кнец получил серьезный втык. А вот про его падение на штык-ножи – нет, не слышали. А после войны так и вовсе никто не хотел верить. Особенно коллеги. Просили показать. Но Петр Моисеевич уже не был уверен в себе. Ведь его секрет состоял в том, чтобы в последнюю секунду – перед тем, как тело упадет на ножи, – выставить вперед руки и, оттолкнувшись от земли, снова убрать их за спину. Так быстро, что зритель этого движения просто не замечает, ведь его внимание сосредоточено на ножах…

Сделать это можно было, только отключив голову и полностью доверившись инстинктам. Поверить, что успеешь… Попытки повторить трюк с картонными ножами ничего не дали. Для этого фокуса нужна была настоящая сталь… Всю оставшуюся жизнь Петр Моисеевич доказывал, что сделал это, но решиться снова упасть на ножи не мог. Боялся не поверить. И ему никто не верил. Даже жена…

Петр Моисеевич улыбнулся, погладил кота Осю и пошел ставить чайник. Сегодня жена наконец-то увидит, на что он способен. Сегодня он больше не будет бояться.