Я был уверен, что рано или поздно справлюсь с поставленной задачей. И действительно, после долгих мук и сомнений сценарий был написан. Рита удивленно приподняла брови и бросила косой взгляд на Феликса, не то в сомнении, не то в восхищении качавшего головой. Оба они, казалось, не понимали, что делать с моим сценарием, но я видел, что он им нравится. Такого подхода к делу они не ожидали.

– Паша, – сказала Рита, – я с самого начала знала, что не зря обратилась к вам.

Рита разгладила ладонью лежавшую у нее на коленях страничку.

– Пожалуй, это действительно то, что нам надо. Конечно, выполнение такого пэ-вэ связано с массой технических сложностей, но мне кажется, результат стоит того, чтобы повозиться. Должна сказать вам, что наш главный заказчик, который давно уже хотел получить нечто масштабное, полностью одобрил ваш сценарий. Более того, выделил на его воплощение в жизнь необходимые средства… ну и задействовал связи на всех административных уровнях.

– Да уж, – пробасил Феликс, – повозиться придется всерьез. Ваша «Мышеловка» будет посильней шекспировской, я думаю.

– Вы угадали, – сказал я, упиваясь ощущением хорошо выполненной задачи, – именно «Гамлет» и натолкнул меня на эту идею. Ну и потом, мне всегда была интересна толпа, ее психология и реакции. И хотя до некоторой степени сценарий напоминает то, что вы делали в ресторане, но…

– Но вы всё творчески переработали, – подхватил Феликс и гулко рассмеялся.

– Толпа… – мечтательно протянула Рита. – Когда-то мы очень продуктивно работали с толпой. Толпе нравится сила, потому что сила порождает страх, а страх… Вы, Пашенька, не представляете себе, какой почти наркотической притягательностью обладает страх! Вы заметили, людям обязательно нужно чего-нибудь или кого-нибудь бояться? От очередных американских горок до террористической атаки. Как вы там в романе написали? Путь Страха? В этом что-то есть, право слово…

Рита безмятежно улыбнулась и постучала пальцем по сценарию.

– Впрочем, рассуждения об обывателе, любящем сильную руку, давно уже стали общим местом. Однако то, что предложили вы, – Рита вдруг стала серьезной, ее взгляд кольнул меня, но она тут же отвела глаза в сторону, – сочетает в себе все необходимые элементы основательной пэ-вэ. Поразительная догадка!

– Ну-ну, – Феликс покосился на меня, – не нужно портить сценариста чрезмерными похвалами. Ему еще работать, а он того и гляди нос задерет.

– Действительно, – спохватилась Рита, – давайте вернемся к делу. Значит так. Подготовка к этой пэ-вэ займет примерно неделю. Понятно, что воплощать вашу «Мышеловку» лучше всего в субботу. Следовательно, у нас в запасе десять дней. Ну что ж, тем лучше. Вы, Паша, свою работу выполнили, поэтому предоставляю вам на эти дни оплачиваемый отпуск. Поезжайте куда-нибудь с женой, отвлекитесь… Незачем вникать во всякие мелочи, для этого у нас есть специалисты. Вам же будет отведена роль зрителя. Хотя ответственность за успех или провал пэ-вэ вы, разумеется, разделите с остальными.

Рита мило улыбнулась, как бы давая понять, что ее слова не следует принимать всерьез, но я-то знал, что работа действительно предстоит нешуточная.

Той ночью мне не спалось, и я ворочался, пытаясь представить себе, во что выльется придуманная мною «проверка на вшивость». Для Гамлета, как известно, «Мышеловка» добром не закончилась… Кошка Алиса сидела на прикроватной тумбочке и задумчиво разглядывала меня своими загадочными египетскими глазами. Смотри, говорил ее взгляд, ты мальчик взрослый, тебе решать. Но не страшно ли, погнавшись за белым кроликом, провалиться в какую-нибудь очередную нелепую дыру? Это только в сказках все заканчивается хорошо, а в жизни… Ох смотри, не ошибись!

Я смущенно погладил по голове мудрую Алиску, которая что-то недовольно муркнула и мягко спрыгнула с тумбочки на пол. Но заснуть мне так и не удалось. Хотелось разбудить жену и все ей рассказать: моя осторожная и предусмотрительная жена наверняка воспротивилась бы этой затее. Но я устыдился собственных мыслей: нечего тут сомневаться, все уже решено! Лег на спину, глубоко вздохнул и приказал себе заснуть… Не мальчишка же я в самом-то деле. Хотя…

Однажды в тюрьму для отсидки на выходных пришел необычный персонаж. Вместе со мной в этом богоугодном заведении проводила субботу и воскресенье довольно пестрая публика. Тут были уличные хулиганы, были владельцы бизнеса – в основном строительных компаний, что-то намутившие в своей бухгалтерии, были мелкие торговцы наркотой. Но этот милый еврейский старичок совсем не походил на них. Типичный образчик боящегося всего на свете американского обывателя, которого призвана изучать наука виктимология. Когда я спросил его, как он оказался в тюрьме, старичок потупился и не сразу ответил, что посажен за нелегальное владение огнестрельным оружием. Я не сильно удивился, потому что незадолго до встречи с ним столкнулся в тюрьме с другим солидным дяденькой, который приехал из Техаса навестить внуков, но забыл оставить дома вполне легальный в его штате пистолет. Дяденька был арестован сразу на выходе из автобуса, на котором он прибыл в Нью-Йорк. За свою забывчивость он получил три месяца тюрьмы.

Так что на еврейского старичка, хранившего в своем статен-айлендском домишке нелегальное ружьишко, никто бы не обратил особого внимания, если бы не вездесущий интернет. Мои сокамерники – люди куда менее доверчивые, чем я, справились о старичке в Гугле и выяснили, что на самом-то деле он отбывает наказание по довольно неприятной статье – за совращение несовершеннолетних. Вроде бы на собраниях в синагоге мой старичок трогал маленьких мальчиков там, где их трогать не следует.

Я оказался в пикантной ситуации. С одной стороны, я старался опекать этого малоприспособленного к тюремным нравам пожилого еврея, а с другой… С другой стороны, теперь при встрече мне было противно подавать ему руку. Конечно, те восемнадцать выходных, которые старичок должен был провести на Райкерс-Айленде, никак не соответствовали тяжести приписываемого ему преступления: педофилов в этой стране карают куда как более сурово. И даже то, что старичок скрыл от меня свою позорную статью, тоже было понятно, но… Я никак не мог пересилить отвращение, которое стал вызывать у меня этот внешне безобидный смешной человечек, говорящий по-английски с характерными идишскими интонациями.

Однажды здоровенный, но очень глупый мой сокамерник, приезжавший на отсидку на новеньком «мерседесе», явился в тюрьму совершенно пьяный. К моему удивлению, охрана вяло отреагировала на то, что он орал, бил ногами в дверь камеры и поносил офицеров службы коррекции всех вместе и каждого по отдельности. Подогретый алкоголем и безнаказанностью, он полез разбираться с моим старичком.

– Т-ты, грязный педофил, – заорал он с перекошенным лицом, – я т-те щас…

Бедный старичок сидел ни жив ни мертв. Выбора у меня не оставалось. Пришлось встать и заявить, что хотя мне и самому противно, но трогать старичка не позволю. Мужик недобро посмотрел на меня, но, видимо, ввязываться в серьезные разборки ему не хотелось. Он был сильным, но не особенно храбрым. Поэтому, проворчав что-то про евреев, вечно покрывающих друг друга, он улегся на грязную скамью и задремал. Перепуганный до крайности старичок тут же пожаловался, что его жизни угрожают, и попросился в отделение усиленной охраны. Его перевели туда на все оставшиеся выходные, навсегда избавив меня от сложной моральной дилеммы.

На следующее утро мужик протрезвел и обеспокоенно расспрашивал сокамерников о том, что он делал в пьяном виде накануне вечером. Ибо о собственных безобразиях почти ничего не помнил. Похоже, он действительно побаивался последствий своей молодецкой удали.

– Да, – не удержавшись, мстительно сказал я, – ты был просто ужасен. Такое вытворял, что даже мне стало страшно.

Вся камера – молодые и крепкие закаленные улицей пареньки – рассмеялась: представить себе, что меня испугал этот пьяный амбал, суровые ребятишки могли только в шутку. А мне, взрослому вроде бы человеку, стало всерьез приятно. Ну чем не мальчишка?

* * *

…Та майская суббота началась для меня ранним утром. Хотя пэ-вэ была назначена на два часа дня, я не мог спать: задыхался от волнения, стены квартиры, казалось, давили на меня. Тогда я решил, вместо того чтобы мучиться и нервничать дома, отправиться туда – в Центральный парк. На свежем воздухе, среди людей, подумал я, будет легче отвлечься, да и оставшееся до акции время пройдет быстрее. От Риты я знал, что пэ-вэ решено было провести в восточной части Центрального парка, неподалеку от Пятой авеню и Семьдесят пятой улицы – рядом со скульптурной композицией «Алиса в Стране чудес» и прямоугольным искусственном прудом, на берегу которого и будет разворачиваться основное действие.

В Манхэттен я приехал около девяти часов утра, когда еще не сожженный безжалостным летним солнцем Центральный парк был окутан прохладой. Собачники водили по аллеям своих веселых дружелюбных питомцев, подтянутые бегуны сосредоточенно трусили во все стороны, молодые мамаши стайками сидели на скамейках, покачивая коляски и наперебой обмениваясь важнейшими подробностями из жизни своих карапузов.

Медленно прохаживаясь вдоль пруда, я пытался представить себе, что здесь произойдет всего через несколько часов. Дойдя до «Алисы», я остановился и невольно вспомнил ночное предостережение своей Алиски. Да, тут действительно можно провалиться в такую «страну чудес», что… Имею ли я право участвовать в столь радикальной «проверке на вшивость»? Конечно, я всего лишь написал сценарий, но ведь и инженер, создававший печи для нацистских концлагерей, мог считать себя невиновным в смерти миллионов…

– Ах, Пашенька, Пашенька… – услышал я знакомый голос.

На скамейке неподалеку от «Алисы» сидела Рита.

– Конечно же, вы, как говаривали в старину, испытываете страшное смятение чувств. И напрасно, дорогой мой, совершенно напрасно.

– А как вы… – начал было я, но Рита многозначительно покачала головой и, как и всегда, угадала все, что я хотел сказать.

– Милый Паша, – менторским тоном продолжила Рита, – тот факт, что вы появились здесь задолго до начала акции, говорит сам за себя. Ну и конечно, воспаленный взгляд и тени под глазами тоже выдают ваше беспокойство. Вы думаете, что напрасно взялись за такой сценарий, что никакие деньги не стоят того, чтобы подвергать «проверке на вшивость» большую толпу ни в чем не повинных людей… Так ведь? Ну если угодно, я вам объясню кое-что. Подумайте о том, что наша акция – не только проверка, она обладает еще и, скажем так, терапевтическим эффектом. Иными словами, люди, подвергшиеся проверке, выносят из нее что-то важное для себя. Кроме того, нашему главному заказчику не зря понравилось, что проверка выходит за рамки «русского Нью-Йорка». Нужно расшевелить народ, дать ему возможность нравственного выбора, возможность доказать самому себе право на избранность, которой так гордятся американцы…

Никогда еще я не видел Риту такой возбужденной. Глаза сверкали, а руки судорожно стискивали сумочку крокодиловой кожи. Она выпрямила спину и, гордо выпятив подбородок, смотрела куда-то поверх моей головы. В это время на площадке рядом с «Алисой» появился небольшой зеленый грузовичок паркового хозяйства, и четверо рабочих в комбинезонах стали неторопливо сгружать части какой-то металлической конструкции. В двух рабочих я с удивлением узнал Феликса и толстяка Гену. Феликс заговорщицки подмигнул мне и, явно забавляясь, тут же уронил свой конец длинной решетчатой панели, которую нес вместе с каким-то чернокожим пареньком. Панель с таким грохотом ударилась о землю, что бегуны удивленно приостановились, собаки настороженно вскинули головы, а мамаши невольно придвинули к себе поближе коляски с детьми. Феликс оглушительно захохотал. Рита недовольно скривила губы, поднялась со скамейки и, озабоченно взглянув на часы, сказала, что очень торопится: нужно успеть сделать множество дел.

– Это вы, Паша, закончили свою работу, а мне еще хлопотать и хлопотать…

Рита чопорно откланялась и направилась к аллее, уводящей в глубь парка. Обернувшись к Феликсу, я натолкнулся на такой выразительный взгляд, что мгновенно понял, кто тут лишний. Не желая вертеться под ногами, я быстро покинул это место и отправился искать какой-нибудь уже открытый бар, чтобы с помощью пары рюмок успокоить вконец расстроенные нервы.

Обычно напряженное ожидание растягивает время, как мальчишка резинку рогатки, чтобы потом, когда оно, ожидание, становится невыносимым, молниеносно сократить его до короткого всплеска разбитого камнем стекла в соседнем окне… Но в этот раз мне почудилось, что я едва успел немного протрезветь после трех выпитых натощак сухих мартини, а часы показывали уже половину второго. Пора было возвращаться в парк.

Когда я снова появился у «Алисы», металлическую конструкцию уже собрали. Это был невысокий помост с двумя ажурными мачтами по краям, на которых висели мощные динамики. Из них лилась легкая музыка. На помосте стоял стол с микрофонами и несколько пластиковых стульев. Кулисы изображала плотная материя-задник, прикрепленная к высокой раме. На ней висел большой, написанный легкомысленными разноцветными буквами плакат: «Лето началось! – праздник для детей и их родителей». Феликс с деловым видом сновал по помосту, тянул какие-то провода, то и дело проверял работу усилителей.

– Раз-два… – говорил он по-русски, доверительно склонив голову к микрофону, – Меркурий во втором доме… Луна ушла… шесть – несчастье, вечер – семь…

Эти слова показались мне удивительно знакомыми, но времени вспоминать не было: праздный субботний люд, привлеченный громкой музыкой, уже толпился перед помостом. В ожидании начала представления капризничали от нетерпения дети. Полицейские выходили из микроавтобуса и выстраивались перед сержантом для получения инструкций. Ох, как нехорошо… Эта акция могла пойти по непредсказуемому пути. В сценарии я описал возможные варианты развития событий, но теперь, когда до начала оставалось всего несколько минут, с ужасом понял, что предусмотрел далеко не всё. Мне снова стало страшно, захотелось уйти, убежать, оказаться непричастным к тому, что готовилось сейчас для ничего не подозревающих зевак. Ну почему, почему я не подумал об этом, когда сочинял свой треклятый сценарий?! Наверное, очень хотелось впечатлить Риту… Внезапно я ужасно разозлился на нее. Ведь это Рита своими льстивыми речами породила во мне безумное желание сочинить такую «проверку на вшивость».

Потоптавшись на месте и с трудом преодолев охватившую меня нерешительность, я отправился за кулисы. Нужно немедленно, сейчас же переговорить с Феликсом! За кулисами суетились рабочие, передвигая и распаковывая большие картонные коробки. А еще четверо собирали что-то вроде небольшого домика из странных, похожих на сухую штукатурку, но очень тяжелых плит. Я удивился: такого домика в сценарии не было! Но сейчас мне было не до того. Феликс исчез, и это было странно… Я уже хотел было раздвинуть тяжелую материю задника, чтобы еще раз посмотреть на сцену, но не успел. Потому что совсем рядом, отделенные от меня только этой самой материей, разговаривали двое, и первая же услышанная фраза заставила меня превратиться в соляной столб.

– Главное, не давайте Павлу возможности вмешаться, – торопливо говорил женский голос, и я сразу узнал Риту. – Он, как автор, может обидеться, что мы несколько изменили его сценарий, даже не поставив его в известность.

– Да уж, «несколько», – протянул хорошо знакомый мне бас. – Ох, будет дело… А ты уверена, что эта штука взорвется достаточно убедительно?

– Абсолютно уверена! Резкое повышение радиационного фона гарантировано. Это не очень опасно, тем более что речь идет о часе – максимум полутора часах облучения. Ну сколько времени потребуется федералам, чтобы разобраться? Кстати, убежище для нас готово?

– Да, почти собрано. Но там будет тесновато… Мы должны все это писать на видео?

– Нет, зачем же? – Рита сделала паузу, и я почувствовал, как она улыбнулась. – Это сделают и без нас. Только представь себе, какой резонанс вызовет теракт в Центральном парке с использованием «грязной» бомбы. Даже если федералам захочется что-то утаить от широкой общественности, это вряд ли получится: журналистов тут достаточно, я уж позаботилась. Так что просто отсидимся за свинцовой стеночкой и Пашу с собой прихватим: он еще молод, зачем ему лишние рентгены?

– Бедный Паша! – рассмеялся Феликс. – Хотел устроить проверочку небольшой толпе, а мы взяли и укрупнили масштаб проверки до размеров, по крайней мере, штата… Ладно, кажется, пора начинать.

– Да, – голос Риты вдруг сделался неузнаваемо жестким, – действительно, пора. Начинай – и не забудь о Павле. Чует мое сердце, этот добрый мо́лодец может отчудить что-нибудь неожиданное.

Рита и Феликс отошли от задника, и я услышал, как Феликс снова хмыкает в микрофон, желая привлечь внимание собравшейся толпы. От ужаса я даже не сразу осознал, что должно случиться. Но постепенно до меня дошло, что Рита с Феликсом, вместо того чтобы использовать мой сценарий, на его основе создали свой, кардинально отличающийся от того, что предлагал я. Долго размышляя, какой именно проверке следует подвергнуть толпу, я понял, что самым серьезным грехом для большой массы народа, будь то зеваки в Центральном парке или нация в целом, является жадность. Поэтому наиболее популярными всегда были те лозунги, которые играли на человеческой алчности – от «кто был никем, тот станет всем» до обещаний снизить налоги. Здравый смысл в таких случаях всегда приносится в жертву…

По моему замыслу, ведущие должны были собрать как можно больше зрителей, что в субботний день сделать совсем несложно. Предполагалось, что многие придут целыми семьями, с детьми и собаками. А потом всем желающим станут бесплатно раздавать мягкие игрушки – славных плюшевых козликов с грустными и добрыми человеческими глазами. Козлики, совсем не похожие на ту дешевую продукцию, которую обычно продают на улицах, будут сделаны по специальному заказу. Несколько тысяч мастерски изготовленных козликов, почти произведения искусства! При надавливании на животик игрушки должно было раздаваться очень натуральное беканье, поролоновая набивка козлика должна была имитировать настоящие внутренности с пакетиком красной краски вместо сердца… И вот когда толпа вполне оценит даровую игрушку, а детишки, освоившись с новым дружком, доверчиво прижмут его к себе, чтобы унести с собой, ведущий объявит, что в одном из козликов спрятана бумажка, по предъявлении которой ее владельцу немедленно будут выданы тридцать тысяч долларов наличными. Вот тут-то и наступит момент истины. Я долго размышлял, какую сумму назначить в качестве приза. Она не должна была быть чрезмерно высокой, потому что обещанные миллионы могли соблазнить кого угодно, но и не маленькой: ради ста долларов состоятельные манхэттенские жители не стали бы портить превосходную вещицу. Тридцать тысяч наличными показались мне той самой оптимальной суммой.

Перед моим мысленным взором вставали удивленные лица людей, которые пытались решить, стоит ли отнимать у своего ребенка игрушку ради шанса найти там вожделенный билетик. Я видел, как они уговаривают детей, обещая им, что разорванный и выпотрошенный козлик может принести им куда больше подарков. И как потом они, расковыривая «окровавленные» козликовы внутренности, вожделенно ищут заветную бумажку…

Самое, как мне казалось, пикантное заключалось в том, что коэффициент жадности толпы можно было вычислить при помощи самой обычной арифметики: зная общее количество розданных зверюшек, было бы легко подсчитать принесенных в жертву, валявшихся на земле или брошенных в урну козликов.

В самую последнюю минуту я вдруг понял, что нельзя, просто нечестно подвергать такой подлой проверке тысячи людей, заставляя их терять самоуважение на глазах у собственных детей. Более того, поставив себя на их место, я понял, что и сам бы, наверное, поддался искушению.

Но то, что из этого относительно невинного сценария решили сделать Рита с Феликсом, это просто… У меня не оставалось времени на рассуждения, перед глазами мелькали образы охваченной паникой беспорядочно мечущейся толпы, потерянных в давке детей и собак. Это уже не «проверка на вшивость», это… И я вдруг с ужасом осознал, кто может быть заказчиком этой акции и зачем она ему нужна. И тут же время опять растянулось. Я уже хотел было выскочить на сцену и, схватив микрофон, предупредить людей, но сообразил, что только сыграю на руку Рите: после такого предупреждения паника начнется без всяких взрывов.

В отчаянии завертев головой, я увидел Феликса, который со своей обычной улыбочкой отходил от бронзового памятника. И сразу понял: бомба там, у сидящей на грибе Алисы. Это и понятно, ведь жертвы взрыва не предусмотрены их сценарием, следовательно, спрятанная между бронзовыми фигурками бомба никого не покалечит; толпа услышит громкий взрыв – и тут же пойдет волна радиации, неспособной нанести серьезного ущерба здоровью, по словам Риты. Ну или почти неспособной…

Всю жизнь я опасался собственной непредсказуемой реакции на смертельную опасность и часто думал о людях, способных мгновенно, без колебаний пожертвовать жизнью, накрыв своим телом готовую взорваться гранату. Я подозревал, что обладаю другим видом мужества, когда воле требуется некоторое время для преодоления сопротивления не желающего подвергаться риску организма. Но сейчас казалось настолько важным сорвать готовящуюся акцию, что о своих сомнениях я даже не вспомнил. Я бежал к «Алисе» и представлял себе, какую мину скорчит Рита, узнав, что столь тщательно подготовленная проверка не состоится. Мне хотелось доказать этой странной старухе с неестественно молодыми глазами, что она не кукловод, а я не кукла, что ни хрена у них не получится…

– Суки, – хрипел я на бегу, испытывая странное, почти мазохистское наслаждение, – какие же вы суки!

Коробка лежала прямо под бронзовым грибом – рядом с белым кроликом. От обычной обувной ее отличала только налепленная сверху «веселенькая» черно-желтая маркировка, предупреждающая о радиоактивности. На какую-то долю секунды я замер: что-то меня насторожило. Но размышлять было некогда. Мальчишка, как будто растянувший резинку-время, опять выпустил ее из рук, и оно полетело, нагоняя само себя. Я схватил коробку, прижал ее к груди и помчался напролом через кусты, только несколько мгновений спустя сообразив, что лучше всего бомбу просто утопить. Но не здесь, не у «Алисы», где толпится народ с детьми, а там, дальше, в большом и глубоком центральном пруду. И тогда, скорее всего, ожидаемого эффекта не получится. Если же бомба взорвется у меня в руках… Нет, об этом лучше не думать! На бегу я прислушался, но так и не смог понять, тикает ли это часовой механизм или стучит мое сердце. На всякий случай я сторонился людных аллей и бежал, бежал, не останавливаясь. Далеко за спиной оставалась «Алиса», глуше становились звуки музыки, а меня постепенно охватывало странное веселье. Мне чужд плакатный патриотизм, но люди, какими бы они ни были, не заслуживают такого розыгрыша, и тот, кто заказал все это, должен знать, что людей нельзя так проверять на вшивость… Может быть, одного человека еще и можно, а вот сразу всех – нельзя, непозволительно даже самому высокому заказчику. Потому что результат может оказаться непредсказуемым…

То ли на меня начала действовать радиация, то ли просто не выдержали исхлестанные вдрызг нервы, но я вдруг ясно увидел описанный мною в романе каменистый склон горы и людей в древних одеждах – статного старика с потерянным взглядом и его побледневших от страха и ярости сыновей. Никогда не мог понять требование принести в жертву сына, который должен продолжить род. А тут до конца осознал: только безрассудно и бессмысленно занеся над сыном нож, можно увидеть, как неторопливо перепрыгивает с камня на камень спасительный козленок. Тогда рука с ножом опускается, не пролив крови, и возносится хвала Тому, кто закалил сердце, не позволив, тем не менее, свершиться убийству. Тогда приходит понимание, что нет ни Пути Любви, ни Пути Страха. И что глупо было разделять эти понятия, потому что главное – это умение переступить через свою слабость и неверие…

Тут я остановился, как будто с размаху налетел на стену. Я все понял. Торопливо разорвав упаковку бомбы, я отбросил крышку и увидел, что в коробке лежит кирпич, а рядом с ним мирно тикает неведомо как вынырнувший из глубины времен обычный советский будильник «Слава».

Еще не зная, как ко всему этому относиться, я отбросил ненужную больше коробку и услышал, как всхлипнул раздавленный кирпичом будильник. И дрогнула под ногами земля, и спустя долю секунды меня накрыл тяжелый звук мощного взрыва. Неужели они отвлекли меня пустышкой и взорвали настоящую бомбу?! Но зачем?! Чтобы доказать, что я неправ, что Путь Страха есть, что он восторжествует?! Ах я наивный мальчишка!..

Наступила пауза, долгая томительная пауза, которая оборвалась сверлящей уши сиреной…

Я открыл глаза, услышал промчавшуюся по улице машину скорой помощи и с облегчением понял, что это был только сон. Я лежал в своей постели, а кошка Алиска по-прежнему многозначительно смотрела на меня своими зелеными глазами. Подняв руку, чтобы протереть лицо, я обнаружил какую-то бумажку, крепко зажатую в ладони. Это была записка, написанная изящным, несколько старомодным женским почерком.

«Милый Пашенька! – говорилось в записке. – Вы должны извинить нас за столь жесткую пэ-вэ, жертвой и главным действующим лицом которой вы стали… Впрочем, через какое-то время вы сами все поймете. Еще раз прошу простить нас за сыгранную с вами шутку.