Солнце поднялось высоко и уже начинает припекать. Припекать безжалостно, как мои воспоминания. Утренний ветерок разносит вокруг горький запах золы – запах пустых надежд, которыми всегда заканчивается ночное безумство. Он, этот запах, напоминает мне, что бородатые спорщики спят теперь в своих шатрах, значит, я могу вернуться к костру и, если Единому будет угодно, подкрепиться тем, что осталось после их пиршества. Удел слуги – подбирать объедки, будь то стол господина или его жизнь. И только плохой и глупый слуга самонадеянно пытается занять место рядом с господином. Я был плохим слугой…

Времени уже не остается, видения прошлого настойчиво подводят меня к самому главному, к тому, что хотел бы забыть навсегда. Но разве такое возможно? Я отдал бы правую руку, чтобы Другой не мучил меня сомнениями – самым страшным оружием памяти. Только кому теперь может понадобиться моя рука, давно уже не державшая меча, слабая и неловкая рука старика?..

Когда против своей воли я оставил Первенца с неблагородным племенем Джурхум и вернулся обратно к господину, ему было не до меня. Великое смятение, как бесноватый нищий, вторглось в наш стан, и поначалу никто не связывал мое отсутствие с исчезновением Первенца. Только ничтожный Нахор-Авилот, опасливо улыбаясь, сказал, что его госпожа желает видеть меня. Я понял, что Шари о чем-то догадывается, и тяжелая ноша вины сделалась еще тяжелее. Я не хотел помогать ей, становиться исполнителем ее воли. Тем более что господин мой, в отчаянии от потери Первенца, одиноко сидел в шатре, и мое сердце разрывалось от жалости и боли.

Я пришел к Шари и сразу понял, что у стервятника не может быть тайн от гиены. Она видела меня насквозь, но я понимал, что самое главное укрыто и от нее; ибо сам не знал, что стал бы делать с Первенцем, если бы не воины неблагородного племени Джурхум. Стоя перед Шари и стараясь спрятать глаза под ее пронзительным взглядом, я вспоминал, как Первенец, благодаря заступничеству Хайгайри, отпустил меня обратно домой.

«Я был неправ, Лутия, – недобро сказал он, глядя себе под ноги, – ты, может быть, и плохой слуга, но ты слуга отца, и не мое дело наказывать тебя. Кроме того, я дам тебе поручение. Отправляйся назад и сообщи отцу, что я, его любимый сын, избрал Путь Страха, и что…» Первенец говорил гордо и зло, только избегал смотреть мне в лицо, и я подумал, что не успел воспитать в нем этого достойного мужчины умения. Но упрямо сжатые губы, вскинутые брови, вся осанка говорили о том, что скоро, очень скоро я буду гордиться своим воспитанником. Если, конечно, ему еще раз не придет в голову убить меня, дерзкого. «Так вот, – Первенец наконец-то превозмог себя и посмотрел мне в глаза, – скажи отцу, что я намерен взять себе жену и что я обещаю продолжить и возвеличить род его так, как было угодно Единому. Уверен, ты хотел помешать этому, потому и унес меня в пустыню. Но откуда тебе, скудному, знать, кем и как исполнится Его обещание. Теперь у меня есть свой народ! Иди и верно служи моему отцу, своему господину».

Первенец был уверен в своем праве, хотя все неблагородное, но многочисленное племя Джурхум не могло бы противостоять господину; ведь за ним, как стены Бабеллы, возвышался Единый. Но, может быть, Первенец знал нечто такое, о чем я не мог и помыслить? Племя Джурхум признало в Первенце своего повелителя, я видел это своими глазами. Может быть, желая спасти его от смерти, я выполнял волю Единого? Но ведь Второй – тоже сын моего господина и наследует ему. Уж не получится ли так, что теперь два народа будут оспаривать друг у друга право на избранность? От этих сложных и страшных мыслей у меня кружилась голова, и я с трудом добрел до нашего стана.

– Ну что, – спросила меня Шари, – куда ты, безбородый, спрятал Первенца? Молчишь? Ты его убил? Врешь! Я знаю, у тебя никогда не поднялась бы на него рука. Скорее ты убил бы господина, чем его Первенца… Хотя ты и без того убил его, сделав то, что сделал… Значит, ты спрятал Первенца в пустыне… Ты думал, что господин обвинит в краже Первенца меня? Ты – старый дурак, Лутия!

Я ничего не ответил Шари и появился перед господином в полной уверенности, что застану его в том окаменелом отчаянии, в каком он, по слухам, пребывал с момента исчезновения Первенца. Но господин снова обманул меня. Он сидел у шатра под палящим солнцем и что-то чертил на песке, потом нетерпеливо стирал начерченное и снова чертил.

– Лутия, – сказал мне господин, и я с изумлением увидел, что он улыбается, – ты глупый, но хороший слуга… Или нет, хороший, но глупый! Ты всю жизнь носишься со своим пророческим даром, не понимая и сотой доли того, что Единый счел нужным открыть тебе. Хочешь ты того или нет, но воля Его будет исполнена, как бы тяжко ни приходилось тем, на кого возложено ее исполнение. То, что ты считаешь слабостью, назовут силой, а в том, что тебе сейчас кажется несправедливостью, проявляется высшая мудрость…

Он замолчал, а я следил за неровными бороздками на песке и спрашивал себя, почему ангелы Джуда являются только для того, чтобы передать волю Единого, но никогда для того, чтобы помочь ее исполнить. Мне казалось, что господин, проводя бороздки и тут же засыпая их песком, пытается стереть что-то из своей жизни, но, понимая всю бессмысленность этого занятия, рисует их снова. Жалость пронзила меня, как меч, я кинулся в ноги господину и закричал, что готов отвести его к Первенцу и ценой жизни отобрать наследника у неблагородного племени Джурхум.

– Нет, – воскликнул господин, – ты поступил правильно, и не мне менять уже сделанное! – Он помолчал, а потом тихо добавил: – Я жду обещанного мне Знака, понимаешь? Единый обещал великое будущее моему народу, берущему начало от сына моего сына. Знаешь ли ты, Лутия, что это означает? Даже я до конца не понимаю этого. Но Знак… Мы должны ждать Знака!

Обрадованный, я передал господину слова Первенца, и господин только кивал головой, не то соглашаясь, не то удивляясь. Его Первенец выбрал Путь Страха? Ну что ж, пусть идет по нему. Но сам господин не должен видеть Первенца в его изгнании. Так повелел Единый, и так и будет. Второй останется рядом, и, когда придет время, господин получит все объясняющий Знак. И тогда ему будет легко и радостно исполнить волю Единого, обещавшего величие и избранность его народу.

– Как ты думаешь, – спросил меня господин, поднявшись на ноги, и небрежно разровнял песок, – какой путь выберет Второй?

Над пустыней уже дрожит раскаленный воздух и рождает мороки и видения. Сейчас, спустя столько лет, я не могу с точностью сказать, сколько прошло времени, прежде чем все успокоилось и народ наш принял Второго взамен пропавшего Первенца. Хотя уже тогда ходили смутные слухи о том, что не Шари была его матерью и что именно она, родив Второго, выгнала Первенца в пустыню. Но наш своенравный народ, народ спорщиков и воинов, почитал моего господина и, что бы ни говорило принявшее Первенца неблагородное племя Джурхум, оставался верным господской руке и воле.

Подлый Нахор необычайно возвысился в ту пору, стал толстым, важным и осмелел настолько, что позволил себе благодарить меня, когда я убил нескольких наглецов, сомневавшихся в праве Второго наследовать господину. Шари тоже стала относиться ко мне по-другому, и когда Второй вошел в возраст, поручила его воспитание мне. Хотя подлый Нахор все время вился вокруг Второго, и я видел, что Второй с интересом прислушивается к его нечистым речам.

Сам господин тоже изменился с рождением Второго. Мне казалось, что ожидание обещанного Единым Знака наполнило господина уверенностью, которой ему так не хватало в последнее время. Стада наши опять стали тучными, а соседи, еще недавно безнаказанно нападавшие на нас, теперь оказывали господину надлежащее почтение. Наступила пора благоденствия. Я часто думал о Первенце, но не позволял себе даже намеком напоминать о нем господину. Несмотря ни на что, я угадывал терзающее его душу глубоко запрятанное страдание. Но мой господин велик, и не мне, дерзкому, судить о делах и чувствах его.

Второй мало походил на Первенца и статью, и духом. Часто посреди наших занятий он опускал руку с мечом и глубоко задумывался. Мне казалось, что владение оружием не доставляет ему той радости, которую я видел у Первенца. Но Второй не был хилым или трусливым, нет! Он постигал науку мужества успешно и настойчиво, но не придавал этому никакого значения, и даже когда на испытании успешно перерубил пополам годовалого барана, только слабо улыбнулся и сразу отбросил меч в сторону. Поэтому не нужно было обладать даром пророчества, чтобы понять, какой из путей он выберет, когда господин станет вопрошать его.

Я подхожу в своих воспоминаниях к самому важному и самому страшному, но пусть солнце сожжет меня раньше, чем я откажусь от признания моей вины и моей глупости.

Беда, как всегда, пришла неожиданно. Однажды среди ночи господин разбудил меня ударом посоха. И тут же зажал рукой рот.

– Лутия, – прошептал он, – иди за мной, ты единственный, кому я могу довериться.

Мы покинули стан и углубились в долину, где паслись наши овцы. И только когда мы достигли пределов наших владений и, освещаемые следовавшей за нами капризной, окутанной облаками луной, оказались на каменистой земле хетта Афронна, господин заговорил:

– Смотри, Лутия, и запоминай, – господин указал мне на провал в усыпанной крупными валунами почве. – Я купил эту пещеру и заплатил за нее Афронну четыре сотни серебряных шекелей.

На мой вопрос, зачем ему нужна эта пещера, к тому же окруженная негодной для овец землей, господин властно взмахнул рукой, приказывая молчать. Так надо. Господин улыбнулся, но тут же опустил голову.

– Нас ждет множество испытаний, но ты должен поклясться мне, что где бы ты ни был, ты придешь сюда после моей смерти и похоронишь в этой пещере меня и мою жену.

Снова резким, как удар меча, жестом господин остановил мои возражения. Он ждал клятвы. Я склонил голову и принес ему эту горькую клятву.

– Я получил Знак, Лутия, – промолвил господин, чуть помолчав, и я понял, что нерадостным был этот столь ожидаемый им Знак. – Единый послал мне его во сне, и я, скудный, не могу понять, зачем Ему понадобилось так испытывать меня.

Господин помедлил и сказал, что в знак верности и послушания Единый повелел ему принести страшную жертву – своего любимого сына.

Мне показалось, что я ослышался. Не мог Единый, которому столь противны человеческие жертвоприношения, потребовать от родоначальника великого народа убить собственного наследника.

– Я сначала тоже так подумал, – сказал мне господин как равный равному, – но потом понял: я должен буду сделать выбор между двумя сыновьями, именно в этом смысл Повеления. Как иначе выбрать между Первенцем и Вторым? Кто наследует мне? Но значит ли это, что, принеся в жертву самого любимого, я отдам первородство тому, кого люблю меньше? Или я оказался недостойным великого дела и Единый отступился от меня? Почему моя Шари так долго была бесплодна, что потребовалось пойти на хитрость, а теперь… Теперь я не знаю, что делать!

Не единожды видел я отчаяние и горе моего господина, ибо долгое время верно шел за ним, разделяя его судьбу; но никогда еще он не казался мне таким несчастным и растерянным.

– Я сам виновник всех бед, Лутия, – с трудом проговорил господин, – потому что, открою тебе тайну: не дожидаясь Знака, я посещал Первенца… – Видя мое изумление, господин покаянно склонил голову. – Да, я видел его, и не однажды. Хайгайри тайно сообщила мне о том, где теперь Первенец. Он живет в уважении и почете. Рассказывают, что там, в пустыне, где он ударил по земле ногой, забил родник… Сердце мое рвется между ним и Вторым, которого я люблю более всего на свете. Он – сын моей возлюбленной жены… Но наследовать мне может только один из них. Что мне делать, Лутия?!

Впервые господин обращался ко мне с таким вопросом. Впервые я видел в его глазах не просто отчаяние, но желание, чтобы я понял какую-то его потаенную мысль. Он хотел услышать от меня, его презренного и дерзкого слуги, что-то такое, чего сам не решался произнести вслух. Меня охватило смятение, ибо я понял, что от моего ответа зависело многое. Страх господина передался мне, и я малодушно, как женщина, пожелал оказаться далеко отсюда, чтобы не слышать таких речей господина, не видеть его молящих глаз.

– Разве могу я, несчастный, ослушаться Его воли? – Когда господин произнес это, луна, как будто обидевшись, скрылась за тучей и стало совсем темно. Но мне не нужно было света, чтобы понять, что он чувствует. – Я не могу не исполнить волю Единого! Не могу! Только тот, кто полюбил Единого больше себя и детей своих, достоин того, чтобы дать жизнь избранному народу. Я должен выбрать любимого сына и принести его в жертву… Должен! Но я не могу! Что же мне делать?! Ты – мой самый преданный слуга и самый близкий друг, Лутия…

Выглянувшая сквозь тучу луна на мгновение осветила лицо господина, и я снова увидел в его глазах нечто невысказанное. Он приказывал, он просил, он молил меня понять то, что был не в силах произнести. Мне начало казаться, что я догадываюсь, о чем он так страстно просит меня. Я всегда был готов пожертвовать жизнью ради того, чтобы выполнить любое из его приказаний. И теперь было бы недостойно слуги не послушаться господина, даже если это неугодно Единому. Я вспомнил, как давным-давно, в Бабелле, умолял господина принять меня к нему на службу. Может быть, именно для того, чтобы исполнить сейчас самое главное. Наступил тот момент, к которому я шел следом за господином всю свою жизнь. Момент, когда Единый позволяет ему совершить поступок по собственному разумению – и стать подлинно великим.

Как будто бы гигантская птица Рох вдруг подняла меня над жизнью, и только тогда я увидел, что напрасно жалел своего господина или удивлялся его поступкам. Господину предстоит стать почти равным Единому. И его верный слуга должен помочь ему в этом.

– Уходи, – неподобающе грубо сказал я моему господину, – уходи и жди две ночи, а потом поднимайся один наверх, на гору, которую пастухи зовут горой Маррай. Я исполню твой приказ и твою просьбу, даже если это будет последним делом в моей жизни.

Господин поднял на меня глаза, но луна окончательно отвернулась от нас, и я мог только догадываться, что выражал его взгляд. Потом господин оставил меня, и я слышал, как он, что-то бормоча себе под нос, осторожно пробирался меж камней. Прошло совсем немного времени, и я остался один неподалеку от купленной моим господином пещеры. Но одиночество мое оказалось недолгим. От входа в пещеру скользнула тень, посыпались мелкие камешки, и в то же мгновение одной рукой я ухватил крадущегося за шею, а другой обнажил меч. Кто бы это ни был, сейчас он поплатится за свое неуместное любопытство.

– Подожди, – прохрипела тень, и, узнав голос проклятого Нахора, я крепче сжал рукоять меча, – подожди, Лутия, ты еще успеешь убить меня. Я здесь не по своей воле… Ослабь хватку, и я расскажу тебе кое-что, а потом ты решишь, что со мной делать…

Бросив мерзкого Нахора на камни, я услышал, как он облегченно перевел дух. Я давно уже перестал удивляться тому, что этому негодяю известны многие тайны, и презирал его за недостойное мужчины умение вынюхивать. Но сейчас я был даже рад, что Нахор подслушал наш разговор с господином. Может быть, Нахор знает что-то такое, что поможет мне исполнить приказ. А потом ничто не помешает мне сделать так, чтобы он не мог воспользоваться услышанным.

– Твой господин – воистину великий человек, – сказал мне Нахор, – но даже ему не под силу выбрать, какого из сыновей принести в жертву Единому. Не удивляйся, я знаю все. Мне известно даже больше, чем ты можешь себе представить. И я хочу поделиться этим знанием с тобой, Лутия. Потому что поодиночке нам не справиться…

Нахор замолчал, и по его прерывистому дыханию я понял, что он боится. Но, похоже, боится не меня. Этот ничтожный червь всегда надеялся на свою хитрость, но теперь надежда его раскололась, как панцирь скорпиона под подошвой сандалии. Нахор был напуган так, что даже мне стало не по себе.

– Не следует нам с тобой ссориться, Лутия, – наконец выдохнул он. – Не вздумай убивать меня, когда я расскажу тебе свой план. И уж тем более не давай воли своему гневу до того момента, пока я не объясню тебе все до конца. Настало время испытаний, и мы должны забыть прежние обиды… Ты знаешь, что случится, если твой господин принесет в жертву любого из своих сыновей?

Свет луны коснулся лица Нахора и тут же брезгливо отпрянул. Я покачал головой, не понимая, что хочет сказать мне этот ничтожный раб. Я всего лишь слуга и воин, мне не по душе разгадывать загадки.

– Погоди, Лутия! – заторопился Нахор. – Сейчас я тебе все объясню. Кого бы из своих двоих сыновей ни выбрал господин, это будет означать, что оставшийся ему наследует. Но может ли стать великим народ, начавшийся от нелюбимого сына? А если господин принесет в жертву того, кого любит меньше, то он нарушит волю Единого, и тогда не величие, но бедствия ждут нас. Ты-то не знаешь, а я уже видел, на что способен Единый, когда Он гневается.

Он был прав. Я слышал от господина, что Единый каким-то чудом пощадил Нахора, обрушив свой гнев на сборище других таких же мерзавцев. Даже мне, всегда готовому к смерти, было жутко слушать про огненные струи, падающие с неба и испепеляющие все живое.

– Но есть и третий путь, – сказал я и не узнал своего голоса. – Если верный, но глупый слуга украдет обоих сыновей и лишит господина возможности исполнить обещанное Единому…

– Остановись! – перебил меня Нахор. – Неужели ты, Лутия, думаешь, что способен перехитрить Единого? Не сердись, но даже меня ты не перехитрил. Я слышал, как ты пообещал господину выполнить его приказ. Ты думаешь, что придешь к горе Маррай, посыпая голову пеплом, и вместо сыновей в жертву будет принесен слуга…

– Что ты тогда предлагаешь? – закричал я, и между валунами, как ночные зверьки, заметались вспугнутые мною звуки. – Говори же!

– Тише, – Нахор приблизился ко мне, и я почувствовал его нечистый запах. – Крики могут привлечь сюда того, с кем не следует встречаться ночью… Мы поступим по-другому. Но прежде я должен открыть тебе тайну. Пойми, Лутия, Единому нужно только одно – чтобы твой господин сам решил, кто из сыновей наследует ему. Но поскольку господин колеблется, Единый поставил его перед таким жестоким выбором… – Нахор помедлил и еще ближе придвинулся ко мне. – Узнай же то, чего не знает твой господин: никакого жертвоприношения не будет! Единый неслучайно спас меня от огненного дождя, мне открыто многое… Но страшно даже представить себе, что станется с тобой, если ты поведаешь об этом господину…

– Так чего же ты добиваешься?! – Голос мой был столь страшен, что Нахор отпрянул от меня и, споткнувшись, опять упал на камни. – Чего ты ждешь от меня? Говори, но предупреждаю: если ты опять замыслил подлость, если ты хочешь, чтобы я предал своего господина…

– Погоди гневаться, Лутия! – всхлипнул Нахор. – Но если ты боишься…

– Я ничего не боюсь! Говори же скорее, потому что у меня всего две ночи, чтобы исполнить невысказанную волю господина. И если ты меня не убедишь, я сделаю то, что считаю нужным.

Я говорил, а сам думал, что теперь уже не так уверен в себе, что проклятый Нахор своими словами как будто украл у меня волю и посеял сомнение в моей душе. Но я знал, как преодолеть любое сомнение. Я решил убить Нахора, и тогда не останется другого пути, кроме выбранного мною: господин, придя к горе Маррай, принесет в жертву Единому не сына, а нерадивого слугу. Но что-то в голосе мерзкого Нахора остановило меня, я поддался его уговорам – и до сих пор не могу сказать, было ли это только моей глупостью или к ней примешивалась трусость.

Мои бородатые соплеменники, мудрецы и спорщики, не знают сомнений в своей правоте, оттого их сон крепок, а совесть чиста даже тогда, когда они глумятся надо мной и бросают в меня липкие косточки фиников. Они считают меня сумасшедшим и не верят ни одному моему слову. Они уверены, что господин давно уже похоронен в той пещере, что там же лежат и Шари, и другие родственники господина. Но это неправда, столь очевидная, что мне давно уже расхотелось разубеждать их. Господин жив, и я, верный слуга его, свидетельствую об этом перед небом и слепящим мои глаза солнцем. Ибо не случалось такого, чтобы не была исполнена клятва, данная мною господину. Я, принесший господину клятву похоронить его в пещере, не видел его мертвого тела. Живы и Первенец, и Второй, и если бы той ночью я не поддался подлым уговорам Нахора, между ними не было бы вражды, и господину моему не пришлось бы выбирать между Путем Страха и Путем Любви. Под рукой Первенца неблагородное йеменское племя Джурхум стало богатым и могущественным, но и наш народ может гордиться Вторым и родом его.

Той ночью Нахор убедил меня, что господин обязан сделать свой выбор, ибо такова воля Единого. Как бы тяжело ни было господину, он должен пребывать в уверенности, что кровь его любимого сына будет пролита. Только так, в неминуемости настоящей крови, рождаются подлинная Любовь и подлинный Страх. Через две ночи я, как и было обещано господину, должен прийти к горе Маррай, где господин вынужден будет сделать выбор и обретет величие, равного которому нет и не может быть ни у кого из живущих.

Я хорошо запомнил тот день. Хотя лучше бы Единый, на радость моим соплеменникам, действительно отнял у меня и память, и рассудок. Гора Маррай, окруженная другими горами, почти сплошь покрытыми оливковыми рощами, была хмурой скалой с крутыми обрывами и огромными камнями, готовыми скатиться в пропасть. На этой горе уже давно стоит великий храм, перед славой которого меркнет слава храмов Бабеллы. Но тогда эта местность была пустынна; пастухи гнали стада мимо горы Маррай, торопясь спуститься вниз к воде, ожидавшей их в двух днях перехода.

Я сидел на камне над обрывом, и мне хорошо было видно, как мой господин одиноко шагал по тропинке вверх, поднимаясь к условленному месту. Временами его покачивало, и я вскакивал, боясь, что, ослепленный горем, он может упасть с обрыва. Но Единому было угодно, чтобы он исполнил свое предназначение. Иногда, повинуясь прихоти горной тропы, господин надолго исчезал из глаз моих, и мне было слышно, как падали в пропасть камешки под его ногами и как он скорбно бормотал что-то себе под нос.

Я терпеливо ожидал своего господина, но все же когда он возник прямо передо мной, вздрогнул и был вынужден призвать все свое мужество, чтобы остаться на месте. Особенно тяжело было выдержать его взгляд, как будто молящий о пощаде и одновременно приказывающий исполнить свой долг. Впервые в жизни я чувствовал себя палачом своего господина. Слезы вскипали у меня на глазах, но я взял себя в руки и твердо посмотрел на него.

– Ты пришел, Лутия? – упавшим голосом спросил господин, и я понял: больше всего ему хотелось, чтобы я нарушил обещание и, поднявшись наверх, он не обнаружил бы меня здесь. Мой господин еще не знал, что его верный слуга совершил куда более страшное преступление.

– Ты исполнишь волю Единого, – произнес я, чувствуя, как неудержимо дрожит мой голос, – так же как твой слуга исполнил твою.

Господин побледнел, в ужасе отшатнулся от меня, и я чуть было не бросился к его ногам, чтобы, забыв все обещания, рассказать ему то, что знал. Но не успел. На тропинке за спиной господина появился приведенный мною Второй. Второй был растерян, на белом, как будто покрытом пылью пустыни, лице выделялись красные обкусанные губы. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он знает, зачем пришел сюда. И в то же мгновение откуда-то сверху раздался громкий крик. Я ожидал его, но все же затрепетал, увидев стоявшего на большом валуне Первенца. Его лицо было перекошено яростью. И сразу же из-за его плеча вынырнул Нахор. Он замахал мне руками и попытался что-то сказать, но Первенец оттолкнул его так сильно, что Нахор упал с валуна вниз и замер.

– Ну что же, отец, – даже не оглянувшись на Нахора, закричал Первенец, – теперь мы узнаем, кого из нас ты любишь по-настоящему!

Я ужаснулся тому, как Первенец говорил с господином, но тут же сообразил: он пытается разозлить отца и тем самым помочь ему исполнить волю Единого. Господин ничего не успел ответить своему Первенцу.

– Молчи, ты не смеешь так говорить с отцом! – раздался ломкий голос Второго. – И если он по великодушию простит твою непочтительность, то я научу тебя чтить отца!

В этот момент я ощутил гордость за Второго. В нем чувствовался воин, и дух его был таким же неукротимым и яростным, как и дух Первенца. Первенец бросил презрительный взгляд на Второго и, не удостоив его ответом, снова обратился к отцу, призывая его исполнить волю Единого так, как положено мужчине, не усомнившись и не дрогнув.

– Ко мне пришел твой человек, называющий себя Авилотом, и все рассказал, – Первенец усмехнулся и коснулся рукой своей молодой черной бороды. – Я готов, отец, если, конечно, готов и ты…

– Я убью тебя! Ты не смеешь! – Второй кинулся ко мне и попытался достать мой меч. Мне стоило немалых сил, не причинив ему боли, заставить отказаться от этого намерения.

– Ты сын служанки моей матери! – кричал Второй, вырываясь из моих объятий. – Ты не смеешь хвастать своим первородством, ибо это первородство раба. И, как вырвавшийся на свободу раб, ты не знаешь удержу, пока тебя не отхлещут господским посохом!

– Уж не ты ли будешь указывать мне мое место, последыш? – взревел Первенец и спрыгнул с валуна на землю. – Я, избравший Путь Страха, сын своего отца и основатель великого народа, уже сейчас отмеченный Единым, пришел сюда, чтобы доказать право на первородство, пролив свою кровь! Но если желаешь, могу пролить и твою, мальчишка!

Первенец рванулся ко Второму, и я уже готов был встать между ними, но тут мой господин взял себя в руки.

– Замолчите! – страшно закричал он. – Замолчите вы оба! Я решил, как поступить!

Я испугался и обрадовался, потому что безудержное отчаяние господина сменилось столь же безудержным гневом. Только в таком гневе господин мог совершить великий поступок. Или попытаться его совершить. Я был уверен, что Нахор не соврал мне, ибо не мог допустить, что Единый на самом деле ждет от господина такой кровавой и бессмысленной жертвы. Вспомнив о Нахоре и продолжая удерживать Второго, я обернулся, чтобы посмотреть, жив ли Нахор после падения. Но когда увидел его лицо, вздрогнул и выпустил Второго. Подлый, трижды подлый Нахор улыбался! И тогда я понял, что стал игрушкой в его руках, что никто не остановит убийство, что каков бы ни был выбор моего господина, в выигрыше останется он, Нахор. Ведь убитый Первенец освободит дорогу Второму, а вместе с ним и Нахору. А убитый Второй явится доказательством любви господина и к нему, и ко всему нашему народу. И тогда не кто иной, как набившийся в родственники Нахор, наследует господину.

Все эти догадки промелькнули в моей голове и, позабыв о Втором, я кинулся к Нахору, чтобы наконец избавить мир от этого негодяя. Но стоило мне повернуться к нему, как кто-то сильно ударил меня сзади по голове. Позже именно рассеченная в этот момент кость на затылке стала поводом для насмешек и заверений в моем безумии. Но безумцы те, которые рассказывают придуманные истории, услышанные от тех, кому их рассказали другие безумцы; и цепочка эта столь длинна, что теряется во времени. У меня нет ни желания, ни сил доказывать им свою правоту. И все же меня, очевидца и участника всех событий, огорчает их глупость и слепота.

Я стар и знаю, что совсем скоро память перестанет досаждать мне. А то, что останется, останется там, где Единому угодно хранить все невысказанное. О, сколько раз приходилось мне выслушивать упреки, ибо потомки Первенца и потомки Второго оспаривали друг у друга право считать себя любимцами господина. А я, дерзкий, ничего не мог им ответить, потому что не знаю, что случилось после того, как я упал. Господин оставил меня там, на горе Маррай, сочтя мертвым, и только спустя время пастухи подобрали и выходили меня. Но я остаюсь верным господину до сих пор, хотя не видел его бесконечное множество лет. И не теряю надежды снова встретиться с ним. Хотя бы для того, чтобы сказать, что понимаю его и знаю, что кого бы он ни выбрал, он совершил великую жертву и стал почти равным Единому. И это самое главное. Стремясь обрести величие и любовь Единого, потомки его так же должны быть готовыми в муках принести в жертву самое дорогое, чтобы подняться туда, где нет Любви и Страха, а есть только граница, за которой кончается человек и начинается Единый…

Солнце уже не жжет, а яростно сечет меня, единственного, кто не укрылся от его жестокости, плетями своих лучей. Но стоит мне закрыть глаза, как я начинаю медленно погружаться в спасительную прохладу ночи и снова рассказываю терпеливым звездам свою историю.