В тот день Рита была на работе с раннего утра и сама открыла мне дверь. По непривычной суетливости, с которой она передвигалась из комнаты в комнату и перекладывала бумаги, в беспорядке валявшиеся на всех столах, я понял, что сегодня будет необычный день. И внутренне обрадовался, потому что те наброски сценария, которые я начал делать вчера, уже сегодня показались мне ни на что не годными, и я был бы рад случаю отложить работу. Заметив, что я слежу за ней, Рита усмехнулась, широко раскрыла глаза и шутливо погрозила мне пальцем. Видимо, она осознала, что слишком суетится, и, постояв минуту, решительно уселась в кресло. Положила ногу на ногу и уставилась на свои туфли-лодочки.

– Согласитесь, Паша, удивительная это вещь – американская идеология.

Сложив губы трубочкой, Рита вертела ступней, с интересом разглядывая туфлю.

– В принципе, общества без идеологии не существует, – продолжила она после небольшой паузы. – И вот по телевизору нам с вами рассказывают о том, что, оказывается, только туфли за пятьсот долларов могут сделать женщину счастливой. А автомобиль, сравнимый по стоимости с неплохим домом, – единственное, ради чего должен жить мужчина. В общем, работай, аккуратно плати налоги и долги по кредитным карточкам, и будет тебе счастье. А счастьем как раз и называется обладание всем тем, что нам показали на экране вчера – или покажут завтра. Если вслушаться повнимательнее в декларируемые нашим обществом ценности, то получается, что даже апостол Петр впускает душу в рай только после тщательного изучения ее кредитной истории. По сути агентства, собирающие кредитную информацию, заменяют на территории США суд Божий. Ну а дальше все зависит от веры. Кому-то банкротство отпускается через десять лет пребывания в кредитном аду, а кому-то гореть там целую вечность… Но вот ведь какая штука: известно, что коли не согрешишь, то и не покаешься. Иными словами, какая может быть кредитная история, если ничего не брать в кредит? Вот и получается, что люди всю свою жизни только и делают, что сначала исправно влезают в долги, а потом столь же исправно с ними рассчитываются. И если вы, Паша, скажете мне, что все это не продуманная и тщательно распланированная идеологическая система, то я усомнюсь в ваших интеллектуальных способностях… Но знаете, что касается туфель, то они не так уж неправы. Действительно, славная обувка. Особенно если приходилось носить и другую… – Рита искоса посмотрела на меня и досадливо взмахнула рукой. – Ах, не считайте меня легкомысленной! – воскликнула она. – Сейчас вы поймете, что я не просто болтаю, а подвожу вас к тому, чем нам здесь приходится заниматься. Согласитесь, что система создания и проверки кредитной истории – это ведь тоже проверка на вшивость. Но я хотела рассказать вам совсем другую историю. – Рита помолчала, провела пальцем по ранту туфельки и удовлетворенно вздохнула. – Мелочи, мой друг Пашенька, самые незначительные мелочи, если им уделить должное внимание, иногда приводят нас к совершенно удивительным открытиям. – Рита опустила ногу и с сожалением отвела глаза от туфель. – Только вдумайтесь, и вы поймете, что двигателем прогресса является отнюдь не реклама. Хотя о рекламе у нас с вами еще пойдет речь. Причем именно сегодня, потому что нынче пятница, мы с вами отправляемся на бал, и я прошу предупредить жену, что вы вернетесь домой довольно поздно. Надеюсь, ваша жена не очень ревнива.

Я не успел удивиться и ответить, что жена у меня, увы, чрезвычайно ревнива, как входная дверь распахнулась и в офис влетел Феликс. Он всегда появлялся стремительно, оглушительно хлопая дверьми и по-медвежьи рявкая что-то вместо приветствия. Странно было слышать этот низкий тяжелый бас, исходящий из его тощей груди. Прорычав: «Здорово всем!» так, что оконное стекло нервно звякнуло, Феликс резким движением придвинул к себе свободное кресло, бухнулся в него и, потирая руки, расхохотался. Стакан на столе отозвался на его смех глухим дребезжанием.

– Вы не поверите, – произнес наконец Феликс и хитро прищурился, – такое просто невозможно придумать. Павел, учитесь у жизни! Вот где пэ-вэ так пэ-вэ! Гениально! Слов нет! Просто и с удивительным вкусом! Вот это, я понимаю, проверочка!

Рита недовольно скривилась и тут же потребовала от Феликса не мучить нас и не говорить загадками, а рассказать, в чем дело.

– А дело вот в чем, – Феликс сладко улыбнулся. – Значит, пару часов назад в автобусе, следующем по маршруту «Би-три» в Бруклине, ехала некая старушка по имени Сюзанна Томсон. Ну ехала и ехала, да вот беда, страдает миссис Томсон такой неприятной и где-то даже неприличной болезнью, как метеоризм. Ну и натурально, непосредственно в автобусе случился с ней приступ флатуленции. То есть, говоря обычным языком, газы, бродящие в кишечнике миссис Томсон, неожиданно вырвались наружу, и она громко пукнула. Находящийся в том же автобусе вооруженный полицейский в гражданском принял данную прискорбную флатуленцию за применение боевого оружия и тут же открыл прицельный огонь на поражение. В результате трое пассажиров убито, восемь ранено. Причем, что удивительно, сама мадам Томсон каким-то чудом осталась жива и невредима. По свидетельству очевидцев, она еще несколько раз, теперь уже от испуга, оглушительно испортила воздух, после чего полицейский отбросил от себя пистолет, упал на пол автобуса и закричал, что сдается. Пресса сообщает, что мэр города уже принес свои соболезнования семьям погибших и отдал распоряжение о награждении бдительного копа орденом «Пурпурное сердце» за храбрость и высокий профессионализм… Вот это «проверка на вшивость»! Эх, нам такого в жизни не спланировать!

– Вот вам пища для размышлений, – сказала мне Рита. – Но сегодня вечером вы увидите другую пэ-вэ, несколько иного размаха.

Я хотел было задать Рите давно занимавший меня вопрос, но не успел: как всегда, Рита угадала мои мысли. По правде говоря, я уже стал привыкать ко многим странностям своих работодателей. Временами мне казалось, что я давно знаком и с Ритой, и с Феликсом, только никак не мог вспомнить, где и когда их видел.

– Вы, Паша, наверное, хотите спросить, почему мы потратили столько времени и сил на столь незначительную по результату проверку доктора Гробового? Все очень просто. Не забывайте, что мы работаем не сами по себе, а для заказчика. Зачем ему это нужно – не наше с вами дело. Заказчику, как говорится, виднее. Кроме того, разве вы сами не почувствовали некоторое удовлетворение от спектакля, невольным зрителем которого тогда оказались? Ну да ладно, сегодня вы увидите иной масштаб и иное направление проверки. Потому что мы с вами отправляемся на бал, посвященный десятой годовщине основания знаменитой в русском Нью-Йорке торговой компании «Златоуст».

От неожиданности я подскочил в кресле. Дело в том, что даже в обществе Риты я не мог появиться на этом балу без приглашения. Я знал эту компанию, знал ее владельца и многих других бизнесменов, которые наверняка будут на этом балу. Кроме того, в таких случаях владелец компании, стремясь вызвать широкий общественный резонанс, приглашал на свои торжества еще и прессу, то есть моих бывших коллег…

– Да не волнуйтесь вы так, Пашенька! – Рита понимающе покачала головой. – Мы вас так оденем и загримируем, что жена родная не узнает. Кроме того, вы будете представлены как очень богатый человек, так что если кто и станет приглядываться к вам, то не в лицо будет смотреть, а постарается заглянуть в бумажник. Ручаюсь, вам будет крайне полезно принять участие в предстоящей пэ-вэ. Там будут сливки нашего общества… русскоязычного, разумеется.

Рита окинула меня проницательным взглядом.

– К тому же что-то подсказывает мне, что вы получите большое удовольствие от увиденного. Соедините, так сказать, полезное с приятным.

Рита не ошиблась. Впрочем, мне начинало казаться, что она вообще никогда не ошибается. В специально заказанном роскошном лимузине мы с Ритой подъехали к «Герострату» – ресторации, которая, согласно представлениям ее владельцев о роскоши, должна была поражать воображение посетителя. Здесь любили проводить банкеты и, как теперь говорят, корпоративы различные фирмы и общественные организации. Здесь же с особой помпой праздновались дни рождения и бракосочетания.

Мы неторопливо вышли из машины, и первый, кого я увидел у входа в ресторан, был владелец компании «Златоуст» Георг Пигмеев-Златоуст. По-видимому, он лично встречал наиболее значимых для него гостей. Рита явно относилась к их числу, потому что Пигмеев тут же изобразил улыбку на своем жирном лице с выпяченной влажной нижней губой и бросился целовать ей руку. От такого галантного жеста Рита уклонилась, поспешно ухватив меня под локоть, но тут же улыбнулась Пигмееву в ответ и сообщила, что бесконечно рада снова встретиться с работниками столь замечательной компании, известной не только своими достижениями в коммерции, но и вкладом в общественную жизнь русскоязычной общины города; а также лично с самим Георгом – человеком, несущим в массы, наряду с колбасой и карбонатом, подлинную культуру. Мне показалось, что Рита переигрывает, но Пигмеев принял ее затейливые выражения за чистую монету, скромно покивал головой и попросил представить ее спутника. На секунду мне стало не по себе: грим действительно был замечательный, я сам себя не узнавал в нем; но все же, пожимая руку Пигмееву, почувствовал, что моя ладонь стала предательски мокрой от пота. Пигмеев виду не подал, но я заметил, как после рукопожатия он украдкой отер руку о брюки.

– Познакомьтесь, Георг, – светским тоном процедила Рита, – это господин Блум из Дублина. Занимается рекламой.

И незаметно подмигнула мне. К счастью, Пигмеев не был знаком с творчеством Джойса и подвоха не заметил.

Пообещав поболтать с Пигмеевым чуть позже, Рита уверенно повела меня в банкетный зал. Хотя народ все еще толпился в вестибюле вокруг стола, за которым стояла симпатичная деваха в платье с глубоким, как Марианская впадина, декольте. Она бойко раздавала какие-то бутылочки с яркой этикеткой. Народ активно потреблял халявное питье, так что наше с Ритой появление осталось почти незамеченным. Это помогло мне освоиться с новой ролью, и уже без трепета я ловил на себе короткие равнодушные взгляды бывших коллег. Перед невысокой эстрадой в свете прожекторов стоял известный всему русскоязычному Нью-Йорку конферансье и поэт Михаил Проскользон и, запрокинув голову, пил из той самой бутылочки. Неподалеку, приобняв за плечи какую-то девицу, сидел известнейший радио- и тележурналист Виктор Мотороллеров. А сбоку, помахивая зажатой в руке вилкой, что-то рассказывал соседу знаток каббалы и общественный деятель Йош Сундуккеев. На другом конце зала, подальше от Мотороллерова, царственно восседала народная сказительница и местная интеллектуалка Виолетта Агройсен… В общем, обычная для таких мест преуспевающая бизнес-публика. Ничего не изменилось с тех пор, как я покинул этот мирок. Да и наивно было бы предполагать, что здесь что-то могло измениться. Зато я почувствовал, как сильно изменился за эти годы сам…

В зале стояла многообещающая полутьма, народу было много, веселье только-только начинало разгораться. Мы с Ритой уселись за небольшой столик в нише под бронзовым бра в форме подозрительно знакомой руки с факелом. Видимо, у посетителей должно было сложиться впечатление, что в стене замурована статуя Свободы, а факел освещает дорогу хозяину заведения и его гостям. Мне же пришло в голову, из всех американских свобод он использовал только те, которые считал полезными для себя, напрочь игнорируя все остальные.

– Угощайтесь, господин Блум, – иронично сказала Рита, – угощайтесь и слушайте. Нам с вами досталось замечательное местечко: все видно, все слышно, а до нас никому и дела нет.

Я оглядел уставленный изысканными закусками стол и пододвинул к себе блюдо с семгой: после длинного дня я внезапно почувствовал волчий аппетит. Этот столик в нише был выбран Ритой неслучайно, и я догадывался, что наш ужин может оказаться хоть и обильным, но непродолжительным.

– Правильно, – одобрительно заметила Рита, – ешьте, Паша, не стесняйтесь. Только ничего не пейте, кроме воды. А я пока расскажу о гостях, иначе вам будет не так интересно. Ну, некоторых вы знаете. В частности, ваших бывших коллег я вам, конечно, представлять не буду. Только кое-что освежу в памяти. А вы, пережевывая пищу, попробуйте войти в роль приехавшего по рекламным делам из Дублина господина Блума и посмотреть на всех отстраненным взглядом.

Сама Рита к еде даже не притронулась. Она внезапно посерьезнела, как будто собиралась с мыслями, и ее глаза уже не блестели так живо и ярко, как минуту назад.

– Так вот, – начала Рита, – важных гостей с их женами, любовницами, а также неизвестно откуда взявшимися девицами тут больше сотни, так что не стоит и пытаться перечислить всех. Но наиболее заметных все же назову. – Рита сделала паузу, разглядывая собравшихся, и глаза ее стали совсем грустными. – Итак, – продолжила Рита, – позвольте вам представить доктора Евсея Кунштюкова. Вот он, видите, за тем столом, с густыми черными бровями. Единственный, который не улыбается. Он никогда не улыбается, и его можно понять. Когда-то в Советском Союзе его выгнали с третьего курса медицинского института. С тех пор он возненавидел и медиков, и официальную медицину. Поэтому занимается медициной нетрадиционной и, пользуясь недостаточно четкими определениями в законах, принимает пациентов в офисе, который открыл для него Пигмеев. Утверждает, что способен излечить рак в любой стадии. И знаете, отчаявшиеся люди к нему ходят…

Рита внимательно посмотрела на меня, и мне показалось, что она прочесывает мои мысли в поисках одной-единственной, ей необходимой.

– Позвольте, – спросил я, чтобы отвлечься от этого неприятного ощущения, – а Пигмеев-то что?..

– А что Пигмеев? – Рита скривила рот. – Пигмеев, разумеется, знает, но он ни при чем. Он же никого не обманывает, верно?

Ну что ж, пойдем дальше. Тут немного веселее. Этого, который не умеет пользоваться салфеткой, темненького такого, вы, пожалуй, узнали. Да-да, это он и есть – главный редактор газеты «Аджаб-Сандал Пост» Акам Нахамов. Кстати, газета сама по себе уникальна: печатный орган одной этнической группы, публикующийся на языке другой, а название, как вы заметили, при этом вообще английское. Впрочем, Нахамов свое дело знает, как-никак всю жизнь имел дело с газетами…

– Ну да, – не удержался я, хорошо знакомый с этим деятелем культуры, – как же, еще в родном Андижане он в них много лет на базаре персики для покупателей заворачивал.

– А вы, Паша, злой, – удовлетворенно заметила Рита. – Но продолжим. Вон там сидит владелец этого ресторана, большой друг детей и животных господин Матвей Игогоев. Много лет он возглавлял различные благотворительные организации, потом, как водится, немного посидел в тюрьме… Но, в отличие от вас, Паша, умудрился заработать не один миллион долларов на любви американцев к сиротам и брошенным животным. Теперь вот обзавелся рестораном… Рядом с ним тоже бизнесмен – и тоже филантроп – покровитель искусств Максимилиан Гурнешт. Ну, тут ничего особенно интересного. Открою вам, Пашенька, секрет: биографии большей части местных бизнесменов просто до смешного похожи друг на друга. И сами они до смешного одинаковы. Им всем не хватает почестей и славы, их обуревает непреодолимое желание остаться в истории человечества не с помощью заработанных на протухшем мясе или попросту украденных миллионов, а благодаря своим успехам в общественной и культурной жизни. Сколько их тут сейчас закусывает и выпивает, выпивает и закусывает в окружении жен, любовниц и просто девиц без числа… Посмотрите на них: вон там – Жукман, Прельштейн, а чуть дальше – Демагогишвили, Подляков, Сосоев… Эх, вот где для нас поле непаханое, право слово!

Рита подперла голову рукой и мечтательно прикрыла глаза. После рыбы мне захотелось пива, и я с вожделением посмотрел на стоявшие в центре стола бутылки со спиртным. Но Рита не дремала.

– Только воду, Паша, только воду, потом сами же благодарить будете. Ну что ж, продолжим. Хочу обратить ваше внимание на гвоздь нашей сегодняшней программы Василия Сосикина. Но с ним вы, кажется, знакомы.

Я действительно знал Сосикина. Когда-то мы сталкивались на радио, где Сосикин вел свою программу, посвященную правильному питанию. Он владел магазинчиком «Сила фарта», в котором продавал какой-то таинственный продукт «Оконечный-Эс», выделенный им особым путем из натуральных продуктов. Запомнился он мне тем, что однажды провел в прямом эфире викторину, в которой предложил угадать название планеты нашей Солнечной системы из шести букв. Никто из слушателей не угадал. Да и не мог бы угадать, потому что в конце Сосикин объявил, что это Солнце.

– Послушайте, – сказал я ему тогда, – но ведь Солнце не планета, а звезда! Зачем же проводить викторину по астрономии, да еще на радио, если вы сами не знаете элементарных вещей?

– Ну-у, – недоверчиво протянул маленький толстенький Сосикин, – как же не планета, когда оно такое большое, а звезды вон какие маленькие. Так что ваше утверждение нуждается в доказательствах…

– Вы еще скажите, что Земля – центр Вселенной! – уже не сдерживаясь, закричал я. – Солнце – звезда, и никаких доказательств тут не требуется!

– Господи, – по-бабьи запричитал Сосикин, – ну какой же вы нервный, прямо слово сказать нельзя! Так культурные люди не спорят…

Рита слегка подтолкнула меня под локоть, потому что в этот момент эстрада ярко осветилась, и Проскользон вместе со знаменитой радиоведущей Джульеттой Марвихер открыли вечер. Они заливисто хохотали над собственными шутками и каламбурили, составляя стишок со словом «попа». Потом на сцену вышел сам Георг Пигмеев-Златоуст. Он напомнил присутствующим об этапах славного пути, который прошла его компания за последние десять лет…

– Пашенька, – Рита дернула меня за рукав, – вы, кажется, отвлеклись, а ведь скоро начнется самое интересное, ради чего я вас и пригласила. А ваши язвительные комментарии могут кого-нибудь навести на мысль, что вы просто-напросто завистник.

Она взмахнула рукой, пресекая мои возражения, и тут же улыбнулась:

– Паша, помните – желчь, конечно, не кровь, но проливать ее попусту все же не стоит…

На эстраде Пигмеев кое-как закончил свою речь и спустился в зал. А вместо него снова появился Проскользон.

– А сейчас, дорогие друзья, – сладким голоском пропел он, – у нас для вас ба-а-льшой сюрприз! Сегодня у нас в гостях иллюзионист, престижи… предисти…

Проскользон запнулся: трудное слово явно ему не давалось. Но тут же вывернулся:

– В общем, у нас в гостях фокусник и гипнотизер Феликс Гамельнский! Маэстро, прошу!

Я не очень удивился, когда на эстраду с поклонами вышел Феликс, облаченный в черный фрак. Фрак скрадывал его худобу, а крахмальная манишка, сияя в лучах света, оттеняла черные пронзительные глаза. Никогда не замечал, что у Феликса такие глаза… Может быть, это не Феликс? Да нет, вроде бы он. Но вот глаза… Я смотрел на него, не отрываясь, и вдруг его глаза как будто придвинулись ко мне вплотную, а в глубине огромных зрачков что-то призывно зашевелилось…

– Пашенька, – раздался голос Риты, – вы в глаза ему сейчас не смотрите, хорошо? Хоть вы и не пили спиртного, но все же… Лучше обратите внимание на зал, это будет интересно.

Я с трудом отвел взгляд от Феликса и повернулся к зрителям. Даже в полумраке было видно, что все сидящие за столиками напряженно смотрят на Феликса. Бросилась в глаза фигура Сундуккеева, который, чуть привстав, размахивал перед собой вилкой с насаженной на нее котлетой по-киевски. Прямо за ним в полутьме белела седая бородка открывшего рот Мотороллерова, а еще дальше какая-то девица с эффектными выпуклостями громко икала и никак не могла остановиться.

– Ну-с, – после томительной паузы со значением произнес Феликс, – приступим, пожалуй. Для начала что-нибудь легонькое. Сегодня мы будет играть в детский садик, и вашим воспитателем буду я. Итак, проверим, насколько хорошие и послушные у нас детки!

Бас Феликса с каждой минутой становился все тяжелее и обволакивал, опутывал по рукам и ногам, лишал воли, от него кружилась голова… Я слышал, что бывают очень сильные гипнотизеры, но впервые в жизни испытывал действие гипноза на себе.

– Паша, – тревожно зашептала Рита, – Паша, очнитесь! Не думала я, что вы такой гипнабельный… Возьмите себя в руки немедленно!

Почти насильно Рита сунула мне в руку бокал с ледяной газированной водой, я отхлебнул из него, потом отхлебнул еще раз – и стал приходить в себя. В зале к этому моменту не было ни одного человека, включая официантов, кто бы не смотрел на Феликса. Сундуккеев, устав махать вилкой, опустился обратно на стул, Мотороллеров закрыл рот, икающая девица наконец замолчала… У меня появилось ощущение, что зал как будто причесали огромным гребнем: все стали неотличимо похожими друг на друга – одного роста, возраста, пола…

– Итак, чем бы, детки, вас порадовать? Ну, денег у вас, как говорится, куры не клюют, про одежку и говорить нечего – одеваетесь вы в Париже и Риме, от лучших кутюрье. Так что и не знаю даже… А-а, придумал! Кто из детишек хочет нам рассказать стишок или сказку? Ну? Есть такие?

Тут со своего места неуверенно поднялся Сосикин и на толстеньких ножках, чуть отклоняясь всем своим рыхлым тельцем назад, засеменил к эстраде.

– А-а, так это Вася! – Феликс поманил Сосикина рукой, и тот покорно взобрался на возвышение. – Молодец! Ну что, Вася, будешь стишок читать или…

– Я лучше прозу, – пискнул Сосикин. – Можно?

– Можно, – разрешил Феликс, – валяй, Вася, прозу. Но только громко и обязательно с выражением…

– Да, конечно, – Сосикин послушно склонил голову набок и громко, как юный пионер, объявил: – Проза жизни! Вот, вижу, тут сидят многие… ну которые мои клиенты. Они покупают мой продукт «Оконечный-Эс» и очень даже довольные, потом еще приходят. Вон жена нашего Пигмеева, мадам Матрена Колобахина, раз пять уже прибегала за добавкой. Она, правда, все старается бесплатно получить… И остальные, вот хоть мадам Агройсен или господин Игогоев с женой. И все знакомые его, ну как бы это сказать… девушки… Потом, кто еще? Ну всех и не упомнишь. Опять-таки, на каждом таком банкете, как сегодня, бесплатно раздаем ящиков десять-пятнадцать. А в каждом ящике по двенадцать бутылок. Так что сами посчитайте… Готовить продукт не успеваю.

– Ты про прозу жизни не забудь, Васенька, – громоподобным шепотом напомнил Сосикину Феликс. – А то – отвлекаешься.

– Да, – послушно согласился Сосикин, – отвлекаюсь. А проза жизни простая, дамы и господа! Раз уж мы тут в детском садике друзья навек, то желаю я открыть секрет своего продукта «Эс». Чтобы, значит, все знали… Можно? – робко спросил он у Феликса.

– А валяй, – покладисто согласился тот.

– Я – жулик, и то, что вы все пьете, вовсе не полный витаминов и минералов напиток, который я назвал «Оконечный-Эс», а просто разбавленный водой из-под крана мед, у которого вышел срок годности. Вот… Так что обманывал я вас, друзья дорогие! Такая вот проза жизни у нас получается…

К моему удивлению, в ответ на это заявление зал не выразил ни малейшего протеста. Наоборот, многие бизнесмены, не сговариваясь, одобрительно покачали головами, а кто-то даже засмеялся. От оцепенения, охватившего публику при появлении Феликса, не осталось и следа.

– Ну и что, дамы и господа, нам теперь с ним делать? – оглядывая зал, поинтересовался Феликс. – Ведь Васенька вот уж несколько лет как обманывает не только вас, но и Налоговое управление Соединенных Штатов. Да и вообще, он, канашка, всех обманывает. Даже жену. А это, сами понимаете, нехорошо… Так что, накажем его?

Феликс сделал паузу и еще раз внимательно оглядел сидящих за столиками. Под его взглядом кто-то из присутствующих заулыбался еще больше, предвкушая занятную сценку, кто-то опустил голову, а кто-то робко захлопал.

– Что ж, – Феликс удовлетворенно наклонил голову, – значит, будем наказывать. Только тут вот какая штука… обманывал-то он вас, значит, и наказывать его должны вы.

Я не заметил, как в руках у Феликса оказался огромный топор. Его отполированная, как зеркало, хищная сталь отбрасывала в зал легкомысленные зайчики. Это напомнило мне о том, что все происходящее – всего лишь организованная Ритой проверка на вшивость. Я облегченно вздохнул.

– Ну-с, – Феликс попробовал лезвие ногтем, и по затихшему залу прошел легкий хрустальный звон, – есть желающие?..

– Ну да, – раздался откуда-то сбоку недоверчивый женский голос, – это ж потом за убийство на пожизненный срок идти…

– Нет, мадам! – взвился Феликс. – Вы натурально неправы! Никто никогда не узнает, как погиб геройский малыш Вася Сосикин! Клятвенно обещаю вам! И сам он никому об этом не расскажет! Верно, Вася? Вот! Ну так что, есть желающие? Повторяю, никто никогда не узнает о том, что произойдет сейчас, поскольку все это – чистая иллюзия! Но ощущения совершенно реальные! Даже более чем! Подумайте, только сегодня и только сейчас вы можете совершенно безнаказанно отрубить человеку голову! Я же знаю, есть желающие, не могут не быть!

Бас Феликса сделался еще гуще, так что барабанные перепонки трепетали под напором низких звуков, которые ввинчивались в мозг и наполняли его беспричинным страхом. Среди совсем еще недавно благообразной публики началось какое-то медленное, но грозное шевеление. Наконец из-за стола поднялся толстый и внушительный Игогоев.

– Ну-кась, – с ямщицкой интонацией произнес он, – дай-ка я попробую.

Игогоев был уже у эстрады, когда из другого конца зала, громко отодвигая стулья, к нему кинулся главный редактор «Аджаб-Сандал Пост».

– Позвольте, – на ходу кричал он, – я раньше вас хотел, просто жевал в этот момент и сказать не успел!

Этот крик как будто разбудил зал. Из-за столиков стали подниматься гости. Желающие безнаказанно казнить Сосикина выстраивались в изломанную нервную очередь, споря и размахивая руками. Послышался звук пощечины и, предвещая драку, взвизгнула чья-то не то жена, не то любовница. Но порядок был мгновенно восстановлен Феликсом.

– Ух! – что есть силы рявкнул он, и публика замерла. – Приятно наблюдать у представителей нашей общественности такой энтузиазм! Впрочем, вижу, что желанием восстановить справедливость охвачены не только мужчины, есть и дама! Мадам Марвихер, рад, искренне рад! Если я не ошибаюсь, до приезда в Америку и начала своей карьеры на радио вы были сержантом в изоляторе колонии общего режима. Что ж, вполне логично! Но поскольку в нашем распоряжении один только Вася Сосикин, а вас, как видите, много, то…

– А давайте Сундуккеева тоже грохнем, – закричал один из очереди, но я не смог рассмотреть, кто именно, – он мне, гад, штуку баксов уже полгода должен и не отдает!

– Тогда уж и Пигмеева давайте, – плотоядно прошипела Джульетта Марвихер, – у него грехов мало, что ли…

Очередь оживилась, и в течение минуты в качестве кандидатов на казнь было названо еще с десяток имен. Удостоившиеся этой чести в бешенстве кричали, что с самими назвавшими их тоже неплохо бы разобраться. Шум все нарастал и грозил перейти в общую потасовку.

– Ша! – заорал Феликс, на секунду выходя из образа фокусника и гипнотизера. – Алё, детишки! Не извольте торопиться! Давайте для начала с Сосикиным покончим. А там уж…

Разгоряченная толпа несколько растерялась, и, воспользовавшись этим, на эстраду, опередив Игогоева, поднялся Акам Нахамов. Ни слова не говоря, он выхватил у улыбнувшегося Феликса топор, перехватил его поудобнее и примеривающимся взглядом посмотрел на съежившегося Сосикина.

– И чего, – заходя сбоку, с любопытством спросил его Феликс, – не жалко вам Васеньку? Хоть и жулик он отчаянный, но какой-никакой, а человек.

– Дык, – Нахамов презрительно скривил губы, – оно ж не по-настоящему, вы сами сказали. И потом баранов резал много, да, а человека еще не приходилось. Интересно же…

– Гад ты! – снизу заорал на него Игогоев. – Без очереди лезешь! А у меня, между прочим, половинная доля в твоей сраной газетенке, забыл? Так что давай сюда топор и вали!

Нахамов растерянно оглянулся на безмолвствующего Феликса и, заторопившись, подскочил к Сосикину. Но на пути у него уже стоял Игогоев. Блестящее лезвие описало дугу, раздался хруст, и на белый пластрон Феликса брызнула струя крови… В зале началась паника. Женщины кричали и падали в обморок, а солидные мужчины, постыдно опрокидывая столы, метались в поисках выхода.

Не зная, что делать, я привстал, но Рита крепко ухватила меня за руку и потянула куда-то в темноту. По-прежнему не выпуская моей руки, она устремилась вперед, а я на нетвердых ногах следовал за ней, чувствуя, что кошмар гонится за мной по пятам…

Уже в машине, подставив потное лицо под прохладную струю воздуха, я сообразил, что за нишей, где мы сидели, скрывалась не статуя Свободы, а запасной выход по которому мы и выбрались из ресторана. Куда подевался Феликс, я не заметил.

– Ну, – устало произнесла Рита, – как вам наше пэ-вэ?

– Скажите, – потерянно спросил я, – а что, Нахамов действительно ударил Игогоева топором?

– Нет, конечно, – рассмеялась Рита. – Все это работа Феликса. Но подумайте, Паша, какие из смертных грехов мы с вами сегодня обнаружили у почтенной публики. Люблю хорошо выполненную работу! А вы, кажется, загрустили. И напрасно: люди есть люди.