Каждый раз, когда мне предстояло сделать что-то важное, я обращался к Единому, и каждый раз убеждался, что только мой господин способен услышать и понять Его волю. Мне, дерзкому, нужно было либо плутать в потемках собственных догадок, либо слепо следовать за господином. С некоторых пор мой пророческий дар совсем не помогал мне. Наоборот, как испуганная женщина в объятом пламенем шатре, он вносил только смятение в и без того спутанные мысли.

К тому времени, когда Первенец вырос и окреп, я давно уже похоронил в глубинах памяти случайно открытую мною тайну его рождения. Одно время я мучился, не решаясь спросить господина, известно ли ему, кто настоящая мать Первенца. Но потом понял, что такой вопрос может только огорчить его: либо разрушит его блаженное незнание, либо откроет ему, что я посвящен в страшную семейную тайну. И хотя господин давно привык ко мне и, как мне кажется, полюбил своего преданного слугу, за обладание таким знанием он мог не только убить, но и лишить своего расположения, что для меня было бы страшнее смерти. К тому же мысль о том, что по неосторожности я могу огорчить Первенца, приводила меня в трепет. Я привязался к Первенцу, полюбил его не меньше, чем самого господина. Ведь когда он начал делать свои первые шаги, именно я учил его науке мужества, умению держать меч, тайным боевым уловкам ассирийских мастеров-хареджей.

Первенец радовал господина и прилежанием, и всем своим видом. С самого раннего возраста в нем чувствовался достойный наследник господина, его кровь и стать. По моим наблюдениям, Первенец даже обещал превзойти господина мужеством и умением повелевать. Недаром в нем, кроме благородной крови господина, текла кровь дикого и независимого племени его матери. О мудрости же его судить было рано, ибо господин еще не допускал Первенца к делам, которые бы требовали проявления качеств, столь необходимых для решения сложных и запутанных вопросов, постоянно возникающих у нашего народа.

Первенец рос, и, глядя на него, я представлял себе то великое и светлое время, когда он встанет во главе большого войска и мы с ним расширим и укрепим границы наших владений. Кто знает, не падут ли стены Бабеллы – той самой Бабеллы, из которой пришлось бежать господину, – под натиском воинов его сына.

Сегодня, когда все, о чем я рассказываю, давно уж случилось, мне стыдно признаваться звездам в своей глупости и наивности. Я совсем одряхлел и скоро уже перестану оставлять следы на песке, но теперь я знаю, что Единый никогда не ходит прямыми путями. Его воля требует от нас гибкости и умения видеть в темноте, свойственных большим кошкам, что ночами бродят по барханам, ища отбившихся от стада овец. Мой господин еще и потому величайший из живущих, что всегда умел отличать подлинное от наваждения, а важное от мелочей. Мне кажется, что иногда, как во времена бедствий, так и во времена благоденствия, он и сам не понимал, почему совершал тот или иной поступок. Но этот поступок всегда оказывался единственно верным, и воля Единого была выполнена.

Хотя воспитание Первенца занимало почти все мое время, я не мог не обратить внимания на то, как возвысилась в глазах нашего народа Шари. Теперь никто не мог позволить себе даже косого взгляда в ее сторону. Ведь она была матерью Первенца! Хайгайри же оставалась скромной служанкой, и только иногда я замечал в ее глазах, обращенных на Первенца, странный отблеск, заставлявший меня настораживаться. Пророческий дар мой, как я уже говорил, теперь только мешал понимать происходящее, но, по мере того как Первенец рос и становился красивее и мужественнее, а Шари царственней, я все больше терял покой. По ночам сон не шел ко мне, и я мучительно размышлял о том, что мне следует делать, забывая, что воля Единого проявляется во всем и что все случившееся – часть какого-то плана, важность и величие которого, мне, дерзкому, постичь невозможно.

Наверное, господин просто не хотел думать о том, кто является матерью Первенца. Ему было важно передать наследие и Завет, ибо, по словам господина, Единый объявил ему, что только от сына его сына начнется тот народ, которому уготовано великое предназначение. Но мне, старому глупому слуге, было страшно и за Первенца, и за господина, и даже за Шари, хотя звезды, которые я тревожу своим рассказом, знают, что никогда во мне не было приязни к ней. Это был мир моего господина – мир, настолько же непонятный, насколько непостижим Единый, – и я боялся, что по моему недосмотру он может быть разрушен.

Шари относилась к Первенцу без любви. С тех пор как я в последний раз заглянул ночью в ее шатер, прошло много лет, но Шари, кажется, так и не смогла простить Первенцу того, что он не был ее сыном. И Первенец отвечал ей тем же, насколько это позволяли наши обычаи. Под взглядом отца он каждое утро целовал край ее куннета, но в глазах его при этом не было и тени любви. Правда, я не заметил, чтобы и к Хайгайри Первенец относился иначе, нежели как к служанке его матери.

Но прошло время, и эти мои волнения оказались позабытыми, потому что господин начал передавать Первенцу знание о Едином. То, как Первенец понимал его слова, сначала нравилось мне, а потом стало пугать.

– Есть два пути принятия Единого, два жизненных пути, – говорил господин, обращаясь к Первенцу. – Это Путь Любви и Путь Страха. По воле Единого мы сами можем выбирать свой путь. Но, выбрав единожды, обязаны до конца жизни с него не сворачивать.

– Что дает Путь Любви? – спрашивал Первенец и недоверчиво улыбался.

– Путь Любви, – говорил господин, волнуясь и по давней привычке теребя пальцами бороду, – тяжел и опасен, ибо Единый, заботясь о нас, остается суровым и непреклонным. Он требует бесконечного проявления любви и послушания, свою же любовь дарит скупо, и только немногим посвященным до конца понятен этот путь. Любить Единого и следовать Его заветам трудно, но необходимо, потому что именно так ежеутренне заново создается мир. Идя Путем Любви, ты несешь Его любовь людям. Не только ты, но и седьмое колено седьмого колена твоего будет нести Любовь. И никогда не будет иначе, как никогда не изменится этот мир.

– А что же тогда Путь Страха? – спрашивал Первенец, недовольно хмурясь.

– Путь Страха, сын мой, – отвечал господин с улыбкой, – это путь не мудреца, но воина. На этом пути ты тоже должен любить Единого, но еще больше бояться Его. Единый грозен и всемогущ, и ты несешь Его страх окружающим и славишь Его, призывая к повиновению под угрозой бед и проклятий. И седьмое колено седьмого колена твоего будет нести Страх. И никогда не будет иначе, как никогда не изменится этот мир.

– Какой из путей выбрали вы, отец? – Первенец продолжал хмуриться и упрямо сжимал губы.

– Ни один из них, – отвечал ему господин, сдвинув брови. – Я еще ничего не выбрал. А какой из путей предпочел бы ты?

– Я?.. – Первенец недоверчиво посмотрел на отца, потом перевел взгляд на меня. – Я – воин, мой путь был бы Путем Страха. Я часто наблюдал, как и вы, отец, и ты, Лутия, добиваетесь своего мечом, а не любовью. А мне не нравится быть среди тех, кто проигрывает… Вы говорите, отец, что Единый любит нас. Но можно ли любить слабых и подневольных? Разве мы любим наших рабов? А они нас? Как любить сильного, повелевающего тобой? Его можно бояться, можно ненавидеть, но любить… Нет, мне кажется, любить следует равного себе, иначе… Вот вы, отец, разве вы могли бы вместо матери полюбить какую-нибудь из наших служанок?

В одно мгновение я понял, что господин знает о том, чье чрево подарило ему Первенца. Мне показалось, что он сейчас ударит сына, но господин только слегка подвинулся, чтобы лучи заходящего солнца не падали ему на лицо, и, преодолев себя, снова улыбнулся.

– Ты рассуждаешь слишком здраво для своих лет, – сказал он и пронзил меня косым яростным взглядом. Я хорошо знал этот взгляд. Господин был недоволен мною. Но ведь он сам приказал научить Первенца мужеству, и я с честью исполнил его волю. Воину мало толку от любви, а ее постоянная спутница жалость делает человека беззащитным там, где все решается только ударом меча.

Кончилось дело тем, что господин страшно наказал меня, удалив от Первенца, и, как будто для того, чтобы усилить мою боль и отчаяние, призвал презренного раба, погрязшего в своих нечистых делишках Нахора-Авилота, чтобы тот продолжил обучение его сына. Чему, спрашивается, этот подлый человек мог научить мальчика? Умению хитрить и исподтишка наносить удары? Мне опять приходилось сдерживаться, чтобы не пролить грязную кровь Нахора, когда он с победоносной ухмылкой проходил мимо. Кроме того, он теперь частенько пропадал в шатре Шари, очевидно, готовя какую-то новую подлость.

Даже сегодня, сидя под всепрощающими звездами, я не могу понять, почему в тот самый первый раз, когда Нахор бросился на нас в пустыне под Бабеллой, я не убил его и почему Единый до сих пор не наказал меня за малодушие и слепоту. Когда я смотрю через плечо и вижу надоевших мне бородатых спорщиков, я думаю о том, что весь наш народ состоит из людей, столь же далеких от праведной жизни, как и неблагородное йеменское племя Джурхум. Но Нахора следовало убить, потому что этот человек, как корыстный проводник верблюжьего каравана, заводил нас все дальше и дальше в пустыню бед и несчастий. Не знаю, что он говорил Первенцу, но вскоре тот стал смотреть на меня так, как никогда не смотрел сам господин, – с презрением и брезгливостью. Подозреваю, что мерзавец Нахор поведал Первенцу о моей неспособности к любовным утехам. Мальчик находился как раз в том нежном возрасте, когда тайны женских услад кажутся важнее всего на свете, и поэтому моя особенность выглядела в его глазах пугающей и даже позорной.

И тут случилось то, чего никто из нас не мог ожидать. Шари, бесплодная, как пустыня, Шари вдруг понесла! Наш народ возрадовался – как и в тот раз, когда ему было объявлено о предстоящем появлении Первенца. Мне иногда кажется, что нашему народу нужен только повод, чтобы с громкими криками резать овец и устраивать пиры. Хотя за те годы, что я провел рядом с господином, у меня была возможность убедиться, что людям вообще нравится проливать кровь, будь то кровь овцы или другого человека. Мне, дерзкому, кажется, что так угодно Единому. Иначе он создал бы нас другими. И неутомимые спорщики у костров могут дочиста сжечь свои бороды, а вместе с ними и языки, доказывая друг другу ничего не значащие пустяки, но они не догадываются о главном.

Первенец, ни о чем не подозревая, нетерпеливо ожидал появления брата или сестры, Шари сделалась еще более надменной, а господин… В последний раз такое лицо я видел у него в тот день, когда Шари осталась в Мицраме. Время от времени он растерянно оглядывался, как будто ожидал ангелов Джуда, чтобы получить от них объяснение случившемуся. Но в этот раз ангелы так и не появились. Шари снова, как и перед рождением Первенца, закрылась в своем шатре, только теперь ей не было нужды притворяться. Нахор – единственный мужчина, которого она, на правах родственника, допускала к себе, – сновал из ее шатра в шатер господина и обратно, одновременно разнося слухи и сплетни по всему нашему стану.

Однажды ночью, когда костры уже погасли и я, как обычно, улегся у входа в шатер господина, до меня дотронулась чья-то рука. Я поднял голову, и та же рука мгновенно закрыла мне рот, призывая к молчанию. По величине и мягкости ладони я сразу понял, что передо мной женщина. Такое уже случалось не раз. Молодые глупые женщины, привлеченные моим высоким положением слуги господина, иногда приходили ко мне по ночам, надеясь таким образом добиться каких-нибудь выгод для себя или своей семьи. Обычно я прогонял их ударами пастушьего посоха. Но в этот раз обладательница маленькой руки повела себя иначе. С неожиданной для женщины силой она рывком подняла меня на ноги и, храня молчание, потянула подальше от шатров. Только когда мы удалились не менее чем на сотню шагов и из-за туч вышла луна, я увидел, что за руку меня держит Хайгайри. Она беспокойно оглянулась и, придвинувшись ко мне так близко, что я различил исходящий от нее легкий запах хны, что-то зашептала мне на ухо.

За те годы, что Хайгайри провела с нами, она так толком и не научилась языку нашего народа. Поэтому я с трудом понял, что ей нужно. Первенцу, по словам Хайгайри, грозила страшная опасность. Теперь, когда Шари сама забеременела, чужой сын ей был не нужен, более того, опасен, потому что наследовал бы господину. Хайгайри была убеждена, что если Шари подарит господину сына, то судьба Первенца будет решена. Она уже видела, как Шари шепталась об этом с Нахором. Но стоило Хайгайри войти в шатер, как они отпрянули друг от друга и в их помертвевших на мгновение глазах отразилась судьба, которую они готовили ее сыну, Первенцу господина.

По словам Хайгайри, лишь я один мог уберечь от беды Первенца, которого, и она знает это точно, люблю как собственного сына. Только Единому и звездам известно, как я растерялся тогда, и растерянность моя была недостойна мужчины. Я чувствовал, что Хайгайри права, что Первенца действительно могут убить, свалив это убийство на дикого зверя или не менее дикие племена, но не понимал, как мне уберечь его. Особенно теперь, когда господин доверил Первенца Нахору. Придвинувшись ко мне еще ближе, Хайгайри горячо зашептала, что знает только один верный способ спасти Первенца, но не может справиться сама, потому ей нужна помощь. Когда я попросил ее объяснить, чего же она хочет от меня, мне показалось, что я ослышался, не понял того ломаного языка, на котором говорила Хайгайри. Но она снова и снова повторяла одно и то же, и я онемел от ужаса. Мои чувства раздвоились как язык ядовитой змеи, – и жалили столь же болезненно и беспощадно.

Я ничего не ответил Хайгайри, но, когда она исчезла, долго сидел, глядя на те же звезды, что и сегодня светят у меня над головой, и пытался понять, что же мне делать. Да, я очень привязался к Первенцу и действительно любил его, но господин оставался моим господином, и Шари была его женой, несмотря на все бедствия, которые она нам принесла. Дикое племя, у которого Шари когда-то купила Хайгайри, обладало кое-какими тайными знаниями, и Хайгайри клялась, что сможет приготовить питье, двух-трех капель которого достаточно, чтобы умертвить дитя, зародившееся в чреве Шари. Но поскольку Шари никогда не отпускает от себя служанок, и в особенности ее, Хайгайри, то ей нужен я, чтобы отправиться в пустыню, найти и принести сладкое на вкус растение аггура, необходимое для приготовления зелья.

Звезды уже начали бледнеть, совсем как сейчас, уступая место солнцу, а я все еще сидел, мучаясь и не понимая, как мне поступить. Вспомнились наставления господина, которые он давал Первенцу… Но я всего лишь старый слуга, где мне разобраться в том, какой из путей следует выбрать. Что в этом случае будет Путем Любви, а что Путем Страха? Может быть, думалось мне, я все время оказываюсь посвященным в не предназначенные для моего ума дела, и поэтому Единый, которому я надоел своими неловкими поступками, хочет сейчас, чтобы я ушел в пустыню и никогда не возвращался? Но покинуть господина в такой момент было бы проявлением такой страшной неблагодарности, что даже подлый Нахор имел бы право отвернуться от меня.

Когда солнце начало припекать так, что перед моими глазами поплыл красный туман, я понял: есть еще один путь, самый простой. Поскольку Нахор является главным помощником Шари в заговоре против Первенца, то я должен убить его. Вряд ли Шари рискнет в таком деле довериться кому-нибудь еще, кроме этого негодяя. То, что после этого я должен буду умереть от руки своего господина, не волновало меня. Зачем жить, если не можешь исполнить своего предназначения?

Но выполнить задуманное оказалось совсем непросто. Нахор-Авилот, словно почувствовав опасность, все время держался около господина, отлично понимая, что в этом случае я не смогу выпустить его подлую кровь. Ибо нарушить запрет господина прямо у него на глазах значило бы нанести ему несмываемое оскорбление. Время шло, а у меня так ничего и не получилось. Я уже говорил, что в делах, которые нельзя решить мечом, теряю способность соображать и предсказывать будущее хотя бы на шаг вперед.

Шари, избалованная и надменная Шари, сама помогла мне. Наверное, тяжесть первой беременности помутила рассудок Шари, и обычная расчетливость изменила ей. Весь наш стан слышал, как она кричала, когда начались роды. Но кричала она не от боли и не от страха. Я первым прибежал на крики и увидел господина, стоявшего перед ее шатром. Все это время он относился к Шари, как к сосуду с драгоценной жидкостью, и теперь эта жидкость могла расплескаться от ее гнева, лишая господина ребенка от любимой женщины. Потому что, несмотря ни на что, господин любил Шари великой любовью. А она требовала от господина невозможного: чтобы он лишил Первенца его права, давая возможность наследовать ее сыну. Мне показалось, что в отчаянии господин может убить и Шари, и ребенка – еще не родившегося, но уже ставшего причиной его горя. Но господин опустил голову и замер, как будто прислушиваясь к чему-то. Странная мысль пришла мне в голову: уж не просит ли господин Единого послать ему дочь? Ведь только появление на свет девочки могло бы избавить господина от необходимости делать ужасный выбор.

Вспоминая те давние времена, я думаю, что именно тогда Единый впервые пожелал, чтобы мой господин выбрал наконец один из двух путей принятия Его воли. Но господин колебался, ибо в нем, попеременно побеждая друг друга, уживались и Страх, и Любовь. Он все еще старался понять, что ему делать, когда из шатра Шари раздался крик новорожденного и старая полуслепая служанка, помогавшая в родах, сообщила господину, что Шари принесла мальчика. Господин упал на колени, и я отвернулся, чтобы не видеть его лица.

Наступила тяжелая пора. Единый, недовольный господином, послал нам мор и засуху, и овцы наши сильно ослабели. Но сами мы ослабели еще больше. Чувствуя нашу слабость, соседи, которых мы обычно держали в страхе, подобно нумхат, злобным птицам мертвых, стали нападать на наших пастухов, захватывать пастбища и угонять наши стада. А господин все не мог сделать выбор, и время по велению Единого как будто остановилось. Казалось, даже воздух вокруг нас сгустился, сделался липким, как смола ливанского кедра, и все страшнее становилось нам, окружавшим господина. Потерял свою былую наглость подлый Нахор-Авилот, так и не вышла из шатра Шари. Растерянно бродил между нами Первенец, пытаясь понять, что происходит. А забытый всеми Второй плакал навзрыд на руках у кормилиц. Я же, бедный слуга, метался, не зная, как помочь господину, вопрошая Единого и не слыша никакого ответа.

Но все проходит, все исчезает в бездне времени, и только звезды, которые сейчас, съеденные солнечными лучами, уже почти погасли, останутся неизменными и завтрашней ночью, и тогда, когда даже след от меня, дерзкого, сотрется и превратятся в прах многие еще не рожденные. Эта мысль странным образом успокаивает меня, потому что все мои проступки кажутся мне теперь мелкими и ничего не значащими в глазах Единого. Но тогда, в одну из мучительно жарких бессонных ночей я решил, что наступил момент, ради которого я жил, и Единый, выпустив из рук нить моей судьбы, позволит мне сделать то, ради чего я посвятил свою жизнь служению господину. Кто, если не я, сделает это? Кто, если не я, освободит господина от необходимости жестокого выбора? И пусть на мою голову падет гнев и презрение нашего народа!

Но что я мог знать о будущем и о собственном предназначении?

На следующий день, в самый разгар полуденной сиесты, когда никому не пришло бы в голову бродить под сжигающими лучами солнца, и даже овцы, сбившись в кучу, искали тени, я пробрался в шатер Первенца. Быстро скрутив ему руки и замотав лицо старой сомлой, я взвалил его на плечи и выскочил из шатра. Первенец был настолько ошеломлен моим появлением, что даже не подумал сопротивляться. Не таясь, готовый убить любого, кто попытается помешать мне, никем не замеченный, я выбежал со своей ношей из сонного стана и после некоторого раздумья направился на юг. Там начиналась великая пустыня, и никто не стал бы разыскивать безумцев, решивших углубиться в нее.

Невзирая на палящее солнце, я бежал, пока стан окончательно не скрылся из глаз, и тогда пошел медленнее, с каждым шагом чувствуя, как все тяжелее становится ноша на моих плечах. Но сам Первенец был легок, как новорожденный ягненок. Куда тяжелее был груз ответственности за самовольно принятое решение, за дальнейшую судьбу мальчика, за все, что могло случиться с оставленным мною господином. Не снимая с плеч Первенца, я все шел и шел, и только наступившая безлунная ночь заставила меня остановиться и аккуратно положить его на песок. К тому же запас воды, которую я прихватил с собой и которой время от времени поил Первенца, иссяк. До наступления нового дня нужно было найти источник. Но в этих краях я оказался впервые и не знал, где искать воду. Что ж, решил я тогда, если Единому будет угодно, чтобы мы выжили, то мы ее найдем. А если нет, то я не оставлю Первенца, не дам ему умереть мучительной смертью. У меня хватит мужества исполнить свой долг до конца.

Первенец уже успел оправиться от удивления и страха. Он внимательно смотрел на меня, и мне приятно было видеть, что мои уроки не прошли даром. Он совсем не боялся и ждал, что я скажу. Я устроил ложе из старых пальмовых ветвей и накормил Первенца финиками, которых, в отличие от воды, у нас было много, стараясь за этими мелкими делами укрыться от его вопрошающего взгляда. Но Единый внезапно надоумил меня.

– Ты, – сказал я, не отводя глаз от его пылавшего лица, – только начал проходить науку мужества. Для того чтобы наследовать твоему отцу и встать во главе нашего народа, ты должен многое понять и многое совершить. Потрогай мою ладонь. Она огрубела от меча и посоха. Но для этого мне пришлось пройти через множество испытаний. Только так рука юнца становится рукой воина. Понятно ли я говорю?

– Понятно, – Первенец с сомнением покачал головой, – но значит ли это, что я должен выбрать Путь Страха? Потому что это – путь мужчины, а не трусливой овцы… И еще скажи мне, Лутия, если знаешь, для чего Единому рабы? Разве Ему нужно пасти скот? Или носить воду? Не приятнее ли было бы Ему иметь дело с вольными людьми?

– Видишь ли, – сказал я смущенно, – я старый слуга, и не мне вмешиваться в дела моего господина. А тем более в дела Единого. Я учу тебя только самым простым вещам…

– Ты мне лжешь, Лутия! – возмущенно воскликнул Первенец, и я с удовольствием увидел впервые проявленный мальчиком гнев, достойный настоящего мужчины. – То, что ты говоришь, заставляет меня выбрать Путь Страха. Я не наказываю тебя только потому, что сам не верю в Путь Любви! Но это не умаляет твоей вины. Когда мы вернемся, я скажу отцу, чтобы он примерно наказал тебя за ложь.

Впервые мне пришлось опустить перед ним глаза. Я понял, что Первенец, оказавшийся без отцовской опеки, почувствовал себя моим полноправным господином. И от этого бремя ответственности становилось все больше, а груз на моих плечах тяжелее.

Солнце уже почти взошло, истаяли далекие звезды, которым я успел надоесть своими жалобами. Но даже сейчас меня охватывает дрожь, стоит только вспомнить тот день. В своем блаженном неведении Первенец не мог и помыслить, что у меня, презренного слуги его отца, хватило бы духу лишить его права первородства. Продлись наш разговор еще немного, и под взглядом Первенца моя решимость растаяла бы, как предрассветный туман под лучами солнца. Еще немного, и я отвел бы его обратно в стан отца. Но Единому было угодно, чтобы случилось иначе. Он послал мне недостающее мужество.

Краем глаза я заметил какое-то движение в темноте и успел вскочить на ноги. Я уже не был так быстр, как прежде, но успел-таки нанести несколько хороших ударов мечом, прежде чем на меня навалились и, набросив аркан на шею, лишили сознания. Как только оно снова пробудилось во мне, я понял, что крепко скручен и давно уже лежу лицом вниз на холодном, забившем глаза и рот песке. Но не моя судьба волновала меня. Я с ужасом представил себе, что могло случиться с Первенцем, красивым и стройным мальчиком, – и застонал, проклиная свое бессилие. Стон привлек внимание. Чьи-то руки схватили и подняли меня и, к своему удивлению, я увидел сидящего у кем-то разведенного костра Первенца, а вокруг него стояли люди в изношенной до дыр одежде пустынных жителей. Непохоже было, чтобы они собирались нанести ему какой-нибудь вред.

Я тут же убедился в своей правоте, потому что Первенец повернулся ко мне и засмеялся. Не буду скрывать, в этот момент ноги отказались повиноваться мне, и я упал на колени, благодаря Единого, не позволившего свершиться страшному злодейству. Но Первенец неверно понял мой порыв. Он улыбнулся еще шире и подал знак, чтобы меня подтащили поближе. Удивительно, но неведомые мне воины тут же исполнили приказание, хотя оно исходило от мальчишки, о первородстве которого эти люди не могли иметь никакого представления.

– Ну что, Лутия, – мстительно спросил Первенец, – не удался твой подлый план? Ты плохой слуга, Лутия. Авилот давно говорил мне об этом.

Тут выдержка изменила ему, и, вскочив на ноги, Первенец закричал ломающимся голоском:

– Ты хотел украсть меня у отца? Молчи, я все знаю! Ты продался женщине, которая лживо называла себя моей матерью и чей сын, последыш, пойдет теперь Путем Любви. Ну что ж, пусть будет так! Путь Любви – путь слабых. Но ты успел научить меня мужеству, и потому я избираю Путь Страха. Перед ликом Единого я приказываю удавить тебя, ибо так положено поступать с предателями!

Он снова подал знак, и те же руки ухватили меня покрепче, а шею опять сдавила петля. Я всегда был готов к смерти, но все же почувствовал облегчение, когда в свете костра промелькнула знакомая фигурка, и я узнал Хайгайри, которая что-то кричала на незнакомом мне языке. Петля на шее ослабла, и меня, полуживого, отбросили в сторону. Я поднял голову и успел увидеть, как Хайгайри целует Первенца, а собравшиеся вокруг костра мужчины становятся перед ним на колени. Убедившись, что ему не будет причинено никакого вреда, я позволил себе снова потерять сознание.