Мы с папой вместе изучали в интернете ресурсы о том, как взобраться на гору Косцюшко, если ты ничего не видишь. Сейчас тропа ещё занесена снегом, но скоро он начнёт таять, и на его месте распустятся дикие цветы.

Я дала папе почитать статью об американце Эрике Вайхенмайере, который лишился зрения в тринадцать лет. Тогда он был ненамного старше меня! После того как Вайхенмайер ослеп, он увлёкся альпинизмом и взошёл даже на Эверест. А теперь сам преподаёт этот вид спорта и руководит экскурсиями по всему миру.

Мы собирались пристегнуть меня к папе при помощи карабинов и троса, чтобы папа направлял меня на узких участках тропы, и захватить трость, чтобы я могла нащупать препятствия перед собой.

– Заранее попрактикуемся, – предложил папа. – Я буду говорить тебе, куда идти, и мы посмотрим, как у нас получается. Уверен, ты отлично проведёшь время, будучи привязанной ко мне весь день, – пошутил он.

Я посмотрела на фото Эрика Вайхенмайера. Он широко улыбался на фоне гор.

– «Единственный способ покорить Эверест – это пойти и взобраться на него», – прочитала я заголовок.

– Единственный способ покорить Косцюшко – это пойти и взобраться на неё, – сказал папа.

* * *

На следующий день я попросила Августа помочь мне составить мысленную карту школы. Психолог советовала набрать как можно больше визуальных воспоминаний до операции, чтобы я смогла и сама ориентироваться, и доходчиво описывать нужные мне места, если вдруг придётся спрашивать, как к ним добраться.

Мы начали с «места поцелуев и прощаний», минули поле для нетбола и вошли в здание. У стойки поздоровались с регистратором – её звали Джудит. Она дала нам по ириске со своего стола, когда мы обо всём ей рассказали, и пожелала мне удачи с операцией. А ещё обещала сделать пожертвование на моей странице GoFundMe.

Следующим на пути у нас был медпункт, где я часто отдыхала после химиотерапии, если чувствовала себя слишком уставшей или глаз у меня болел. Папа советовал искать хорошее во всём – что ж, по крайней мере, мне больше не придётся терпеть химию.

– Теперь в огород? – предложил Август.

Мы прошлись вдоль грядок, за которыми в этом семестре ухаживал третий класс. Там уже завязались крошечные зелёные помидоры. Я потянулась потрогать один из них, но Август хлопнул меня по руке.

– Ты что! Забыла? Это же страшно ядовитый волчий персик!

Наша экскурсия напомнила мне первый день в «Оквуде», когда мы с Августом ещё толком не знали друг друга. Казалось, это было уже очень давно.

Я сорвала листик базилика и прожевала.

– Неплохо. На вкус как мамины спагетти с песто.

Мы обошли все классы, библиотеку, спортзал, кабинет искусства и везде задерживались ненадолго, чтобы я могла сделать набросок в тетради и отложить всю картинку в памяти. Пока зрение ещё при мне, я могу свободно бродить по школе, ничего не боясь. А потом, когда мне удалят глаз, что будет тогда? Вдруг я споткнусь и упаду? Разобью голову о металлические брусья на игровой площадке? У меня вообще получится забраться на лазалку и подняться на самый верх? Я даже не представляла, чего ожидать.

– Куда дальше? – спросил Август.

– На игровую площадку, – твёрдо произнесла я, надеясь рассеять свои тревоги.

Мы обошли лазалки, запоминая их форму и расположение, и спустились во «дворик открытий» для первоклашек и детсадовцев с ванночками чистой воды.

Наш обход закончился в столовой, где мы взяли по сосиске в тесте. А перекусили уже снаружи, на тёплом солнышке. Мне стало чуть легче на душе после того, как мы подробно изучили всю школу. Главное – всё вспомнить, когда вернусь сюда уже слепой.

– Зайдёшь в гости после уроков? – предложила я. – Мне ещё кое с чем нужна твоя помощь.

* * *

У меня дома мы с Августом украсили мою новую трость. Она и так была очень красивая: ярко-синяя и блестящая, но мы ещё добавили игрушечные сапфиры, наклейки с бабочками и цветами.

– Как её назовём? – спросил Август.

– Может, Соник? Потому что она синяя, как ёж Соник[16].

Август покачал головой:

– Нет, не пойдёт.

– Бетти?

Мы посмотрели на трость и синхронно кивнули.

– Да, в самый раз, – одобрил Август.

Я стала ходить по квартире, водя Бетти перед собой, но тут заметила, что Август чем-то расстроен, и подошла к нему.

– Всё в порядке?

Он сел на диван, и Ринго запрыгнул к нему на колени.

– Я почитал про твою операцию, и теперь мне неспокойно. Там столько всяких рисков. Кровотечение, шрамы, инфекция…

Доктор Хабиб уже обсудил с моими родителями все подводные камни. Конечно, много что могло пойти не так, и я боялась, что после анестезии опять буду плохо себя чувствовать и что мне будет больно… но всё лучше, чем умереть. Мне всего одиннадцать, и вся моя жизнь искателя приключений ещё впереди.

– Риски есть у всех и всегда, – ответила я. – Бывает, люди спотыкаются о садовый шланг и умирают.

– И правда, – согласился Август. – Кстати, рассказать тебе шутку?

– Давай!

– На что тебе придётся пойти, чтобы убрать из рисунка игру Уно? На риск! Поняла? РисУНОк.

Соль шутки я уловила, и она была как раз к месту, потому что я собиралась пойти на самый большой риск в своей жизни.

* * *

В день операции я проснулась в пять утра и долго лежала в кровати, представляя себя на хирургическом столе и врача со скальпелем. Наконец мне удалось отвлечься от тревожных мыслей и выбраться из постели, чтобы сходить в душ и почистить зубы. На моих бутылочках с шампунем и кондиционером теперь висели бирки, и я закрыла глаза, чтобы попробовать на ощупь выбрать нужную.

Ещё мама наклеила на микроволновку пластиковые кружочки, «бумпоны», чтобы я не запуталась в кнопках. А для чашек и стаканов мы купили особый приборчик – он крепился на ободок и начинал пищать, когда жидкость доходила до края. Мы договорились, чтобы после операции ко мне пришёл эрготерапевт – врач, который научит меня правильно всем пользоваться, но я уже начала тренироваться самостоятельно.

Мне нельзя было есть перед операцией, так что я осталась у себя в комнате, включила музыку и стала собираться в больницу. Положила в большую сумку свою жёлтую шапку, аудиокниги, мягкую пижаму в полоску, наушники, вязаного Ринго – подарок от Лекси с Августом – и свою трость Бетти.

Планшет завибрировал, и я прочитала сообщения с пожеланиями удачи от моих бабушки с дедушкой из Брисбена, тёти Сюзан и двоюродных сестёр из Тасмании, от Августа и даже от Ханны с Тейлор. Они все очень надеялись, что операция пройдёт хорошо и я быстро после неё оправлюсь. Я тоже на это надеялась.

Ринго зашёл в комнату и устроился у меня на коленях. Я погладила его по голове, но он не замурлыкал. Словно понимал, что происходит. Мы уже договорились с дядей Питом, что он приглядит за котом те несколько дней, когда я буду лежать в больнице.

– Не грусти, Ринго. Я скоро вернусь.

Он сердито мяукнул и боднул головой мой живот. Я взяла сумку и пошла в гостиную.

Мама бегала туда-сюда, спеша закончить последние дела.

– За Ринго скоро приедут, завтрак я не приготовила, потому что тебе нельзя… Что мы ещё забыли, Джонс? Где мой телефон?

Она разбросала диванные подушки в поисках своего мобильника, а потом рухнула на диван и разрыдалась. Даже мне было видно, что телефон лежит на микроволновке. Я взяла его, села рядом с мамой и обняла её.

– Извини, извини, – повторяла она. – Я обещала сегодня не плакать. Нам и так невероятно повезло, что ты жива. Всё могло закончиться куда хуже.

Мне не нравилось об этом думать. О том, что болезнь могла поразить мой мозг. Это было уж слишком страшно.

– Мам, всё будет хорошо. Пойдём? Я готова.

* * *

Перед операцией я попросила маму с папой присесть, чтобы в последний раз рассмотреть их лица. Ведь больше я их не увижу.

Глаза у мамы были карие, с медными крапинками на зрачке. Волосы каштановые, с рыжим оттенком и редкой сединой, нос острый и слегка задранный вверх. На подбородке у неё родинка, из которой растёт маленький чёрный волосок. На лбу морщины – особенно глубокие, когда она хмурится. А в ушах золотые серёжки в виде маленьких сердечек, в пару к моей подвеске-талисману.

У папы голубые глаза с тёмно-синим ободком по краю радужки. Недавно он начал отращивать бороду, и она вся белоснежно-седая. Скулы покраснели, потому что вчера папа работал на крыше и обгорел на солнце. Мама была очень недовольна и ворчала, что надо было намазаться кремом и что она от него не ожидала такой беспечности. Волосы на голове у папы редели, но зато росли из ушей. На нём, как обычно, были синяя футболка и рабочие штаны, заляпанные краской.

Они взяли меня за руки, и папа сказал:

– Удачи, милая.

– Мы тебя очень любим, – добавила мама.

В самый последний момент, когда мне уже делали анестезию, я вслух попрощалась со своим глазом.

Медсестра похлопала меня по руке, и видно было, что под маской она улыбается.

– Мы позаботимся о том, чтобы всё прошло хорошо, Джонс.

Я в этом не сомневалась и думала о том, что мой глаз тоже должен быть счастлив, где бы он ни оказался – в лаборатории на исследовании или в отпуске на Гавайях. Я нарисовала в воображении мультяшное глазное яблоко в гамаке у пляжа со сладким фруктовым напитком.

* * *

После операции меня опять тошнило и виски ныли, но боль оказалась не такая острая, как я ожидала. Она чувствовалась в месте, где мне наложили шов, но не слишком сильно. Меня больше раздражала колючая повязка на глазу, которую хотелось немедленно сорвать и выбросить в мусорку.

– Мам, когда можно будет снять повязку? – спросила я, едва сдерживаясь, чтобы не почесать под ней. – Она чересчур тугая!

– Придётся потерпеть хотя бы недельку, – сказал папа. – Врачи говорят, с ней меньше рисков повредить кожу вокруг глаза после операции, и отёк будет не сильным.

Я постаралась отвлечься на другие мысли и стала представлять, как мы с Августом забираемся на Косцюшко и гуляем среди диких цветов.

Чуть позже, когда тошнота прошла, медсёстры привезли мне обед на тележке.

– Что там? – спросила я, принюхиваясь.

Пахло варёными овощами и мясными консервами. Я бы предпочла сидеть на берегу после хорошей пробежки и лизать мороженое, пока морской ветерок обдувает мне лицо.

– Ростбиф, – ответила мама. – Слегка суховат.

– Фу! Не хочу это есть.

– Подожди, сейчас я что-нибудь придумаю.

Мама протянула мне мягкую булочку, фаршированную мясом из больничного обеда и щедро смазанную маслом. Получилось довольно вкусно, а прохладный яблочный сок приятно смочил сухое горло.

Я послушала музыку и вздремнула, а когда проснулась, чувствовала себя уже чуть лучше. Правда, когда потянулась за планшетом, нечаянно столкнула его на пол. Раздался громкий стук, и мама ахнула.

– Жаль, экран треснул. Ну ничего, потом починим. Главное, что всё работает.

– Извини! Я просто хотела написать Августу, что со мной всё в порядке.

– Написать за тебя? – предложила мама.

– Нет, надо учиться самой, – сердито ответила я.

Я попыталась написать сообщение с помощью приложения, которое переводит речь в текст, но оно работало довольно медленно, и я пока ещё к нему не привыкла. Печатать самой было намного удобнее. Я не выдержала и взвыла от отчаяния.

– Что такое, Джонс? – спросил папа. – Мы с мамой всегда готовы тебе помочь. Разумеется, невозможно освоить все эти технологии с первого раза.

– Я справлюсь, пап! – огрызнулась я и снова взялась за планшет, только на этот раз воспользовалась голосовым помощником, чтобы он набрал номер.

Август ответил на первом же гудке.

– Привет, Джонс! Как всё прошло?

– Ави! Всё хорошо. Глаз мне удалили. Ты придёшь меня навестить?

– Да, завтра утром! Вместе с мамой. Что-нибудь принести?

– Вкусной еды, пожалуйста, – попросила я. – Кормят тут отвратно.

* * *

Доктор Хабиб зашёл проверить моё самочувствие и осмотреть глаз.

– Как ты, Джонс? Наверное, после анестезии голова как в тумане?

– Повязка слишком тугая, – пожаловалась я.

Она до сих пор кололась, и в груди появилась неприятная тяжесть от того, что у меня всё получалось намного медленнее и неувереннее, чем раньше. Мне хотелось открыть глаза и осмотреться, и страшно было думать о том, что я больше никогда не смогу этого сделать.

– Она растянется, – обещал доктор Хабиб. – Судя по всему, операция прошла успешно, и показатели хорошие. Мы очень довольны результатом. В глазницу уже поместили акриловый конформатор, съёмный протез, который защитит её и сохранит форму. Ты будешь ходить с ним, пока тебе не вставят твой искусственный глаз.

– А когда это будет?

Мне хотелось скорее получить второй глаз в пару к первому.

– Через шесть-восемь недель. Сначала глазница должна полностью восстановиться. После того как снимут повязку, следует ожидать небольшого отёка, но состояние глазницы скоро улучшится. Где-то через две недели, если всё пойдёт хорошо, ты сможешь вернуться в школу.

– А когда можно будет взобраться на Косцюшко с моим другом?

– Пока рано об этом говорить, Джонс. Скорее всего, придётся подождать около месяца или полутора. Дай своей глазнице время отойти после операции. И себе самой тоже. С этим нельзя спешить.

– Но это следующий пункт в нашем списке целей, и мы собирались пойти туда в начале лета, в самый сезон. Так что мне надо скорее поправиться.

Тут я осознала, что наш список превратился из того, на что мы хотим посмотреть, в то, что нам хочется сделать. Потому что вид с вершины я уже не увижу; ничего не увижу. У меня останутся только осязание, слух, вкус…

– Знаешь, а у меня ведь тоже был свой список заветных желаний, – сказал доктор Хабиб. – Надо бы его найти и выполнить пару пунктов. Я только и делаю, что работаю. Пора бы и отдохнуть немного.

* * *

Мама осталась со мной на ночь. Она лежала рядом, на раскладушке, но я всё равно никак не могла уснуть. И так весь день дремала, поэтому теперь мне не спалось. И тишины тут было не дождаться: медсёстры то и дело заходили в палату, а мой сосед бормотал во сне. Мне уже не терпелось вернуться в свою собственную комнату с уютной кроватью.

– Мам, – вздохнула я, отбрасывая одеяло, – не могу уснуть.

– Я тоже.

– Мне здесь совсем не нравится. Когда мы поедем домой?

– Как ты в целом, Джонс? – спросила мама. – К такой серьёзной перемене тяжело привыкнуть как морально, так и физически. Если тебе тяжело и паршиво – это нормально. Вот мне, если честно, сейчас очень тяжело.

Стоит ли ей сказать, что после операции у меня болел не только шрам, но и сердце? Да, я сама согласилась удалить глаз, но сейчас хотела только одного – получить его назад.

– Мне грустно, – призналась я. – И ещё я немного злюсь.

Мама села подле меня и положила ладонь мне на щёку.

– Это вполне естественно. Ты лишилась того, что было тебе очень дорого. Само собой, нужно время, чтобы с этим смириться. Но мы с папой всегда готовы тебя поддержать, так что не утаивай свои чувства в себе, милая.

Я нащупала её руку, и мама добавила:

– Ты со всем справишься, Джонс.

Я не ответила, потому что сама не была так уверена. Пережить это оказалось намного сложнее, чем я ожидала.