Мы сидели в кабинете доктора Хабиба. Он хмуро разглядывал результаты моей томографии на компьютере. Тишину нарушали только щелчки его шариковой ручки. Потом врач снял очки и устало потёр глаза. Обычно он очень быстро разговаривал, строчил что-то на бумажках и успевал делать сотню вещей одновременно, а сегодня тянул время и был слишком серьёзен. Жалко, Августа здесь не было. Он бы поднял мне настроение удачной шуткой.

– Джонс, химиотерапия не даёт тех результатов, на которые мы надеялись, – сказал доктор Хабиб.

Душа у меня ушла в пятки.

– И что это значит? – спросила мама.

Она вся побледнела, и папа сжал её руку. В последнее время они оба были на нервах. Мама до сих пор не нашла работу, и денег нам не хватало. Папа много трудился, чтобы оплатить все медицинские счета, и вообще всё в городе было в десять раз дороже, чем за городом. Мало того, в Коттоне закончилась засуха, снова поднялся уровень воды, и растительность ожила. Мама настаивала на том, чтобы вернуться, но папа говорил, что уже слишком поздно. Что сделано, то сделано.

А теперь ещё и эта новость. Я всерьёз заболела, и химиотерапия не помогает.

– Я ожидал улучшения на этом этапе, но, боюсь, рак слабо реагирует на лечение.

– Может, попробовать радиотерапию? Криотерапию? Как в прошлый раз? Или записаться на участие в новом исследовании? Говорят, в Канаде сейчас проводят испытания. Мы на всё готовы, что бы вы ни посоветовали.

Папа изучал разные виды терапии в интернете. Он не чистил за собой историю, и мне легко было её проследить. Наверное, теперь мой папа знал о лечении детской глазной онкологии не меньше самого доктора Хабиба.

– Болезнь развивается, – объяснил врач. – Помимо основной опухоли появилось ещё несколько мелких. Такими темпами она может добраться и до мозга. Пора рассмотреть и другие варианты.

– Какие? – спросила мама.

– Вы предлагаете удалить мой глаз вместе с раковыми клетками? – прошептала я.

– Да, – ответил доктор Хабиб.

Его ответ обрушил мои надежды, словно огромный валун пробил крышу и упал на пол кабинета, разрушив всё вокруг.

– Операция полностью избавит тебя от рака, и это, по моему мнению, самый безопасный подход.

Я представила, как возвращаюсь в школу после операции. Как брожу по классу и игровой площадке, ничего не видя перед собой. Разве у меня получится? Как это возможно?

Я уже готова была устроить истерику прямо здесь и сейчас, в кабинете мистера Хабиба, колотить руками и ногами по полу и истошно реветь. А потом взглянула на грустные лица родителей и подумала, что надо держаться стойко.

– Хорошо. Я согласна. Потому что не хочу умирать.

Папа подвинулся ближе и положил руку мне на плечи. Я внезапно разрыдалась, дрожа всем телом. Он обнял меня крепче и прижал к себе, словно боялся, как бы я не распалась на тысячи осколков.

– Всё в порядке, – говорил папа. – Всё будет хорошо.

– Обсудите своё решение дома, все вместе, – посоветовал доктор Хабиб.

Мама всхлипнула.

– Разве я могу сделать такой выбор? Это невозможно.

– Я уже сделала, – ответила я, сглатывая слёзы. – Подумаешь, глазное яблоко. Без него можно прожить. Я не хочу прощаться с тобой, папой и Августом.

– Мы предоставим всю необходимую информацию, чтобы вы могли ознакомиться со всеми деталями, – обещал доктор Хабиб. – А когда будете готовы, запланируем операцию. Её придётся подождать несколько недель. Я передам вам контакты всех организаций, которые будут вам полезны.

Мама кивнула.

– Пойдём домой, милая.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять слёзы, но это не особо помогло.

– Не переживай, мам. Всё будет хорошо.

Только мы не могли этого знать наверняка. Ни мы, ни даже доктор Хабиб со всеми его сертификатами в рамках.

* * *

Папа договорился встретиться с дядей Питом на стройке, хотя мама ему сказала, что уж сегодня работу лучше пропустить.

– Нам нужны деньги, Хелен, – возразил он. – Чем мы будем платить за лечение?

– Но… после всего, что произошло утром? Мы должны всё обсудить. Позвони Питу, объясни ему. Он же наш родственник, он всё поймёт.

– Я обещал быть там к одиннадцати и не хочу его подвести. Сегодня у нас по плану гидроизоляция. Надо идти.

– Но ты подводишь меня, – сказала мама дрожащим голосом.

– Хелен, пойми, у нас нет выбора, – ответил папа. – Пока ты не найдёшь работу, я обязан каждый день ходить на свою. Думаешь, мне самому это нравится? Работать с утра до ночи?

– Я пытаюсь что-нибудь найти, но меня даже на собеседование не приглашают! – воскликнула мама. – Никто и знать меня не хочет! У вас с Джонс есть школа, работа, а у меня – ничего, никакого занятия! Для меня в этом городе ничего нет!

– Неправда, – возразил папа. – У тебя есть мы. И сейчас не время для таких разговоров, Хелен. Мне пора ехать.

Мама села в машину и захлопнула дверь.

– Ох, опять я в чёрном списке, – пошутил папа. – Обсудим твоё лечение позже, когда мы все немного успокоимся, хорошо? Чтобы как следует всё обдумать и принять самое разумное решение.

– Хорошо.

Папа уже пошёл к вокзалу, но тут я его окликнула:

– Пап! Ты же помнишь, какие маме нравятся шоколадные конфеты? С карамелью! Возьми ей две коробки.

– Не волнуйся, она меня всегда прощает! – бросил папа в ответ.

Мама сидела в машине и тихонько плакала. Об операции мы говорить не стали, хотя я больше ни о чём не могла думать.

– Можем остановиться у скалы Боллс Хед, посмотреть на гавань? – попросила я.

Мама всхлипнула.

– А не лучше поехать домой?

– Я хочу всё отложить в памяти до операции. Почему бы не начать прямо сейчас?

Мне хотелось запомнить свой район, мамино лицо, папины руки, глаза Августа – карие, с жёлтыми крапинками, недовольную мордочку Ринго, небо, океан, деревья… да весь мир!

– Мы ещё не определились, Джонс. Эта операция в корне изменит твою жизнь.

– Я определилась, мам.

– Тебе одиннадцать лет, милая. Ты не готова сама принимать решения.

– В феврале будет двенадцать, и глаз мой, так что и решать мне.

– Ладно, как скажешь. Поехали смотреть на гавань в заказнике. Только я сейчас не в настроении носиться туда-сюда, так что будем идти медленно, хорошо?

Мама припарковалась, и мы пошли по тропе к скале из песчаника. С неё открывался вид на бухту, где пришвартованные к берегу яхты покачивались на воде. На отдалении виднелись мутные силуэты Харбор-Бридж, Сиднейской башни и массивных городских небоскрёбов. Удивительно было думать о том, что мы с Августом пробежали забег по этому мосту.

– Красивый вид, – заметила мама.

Впервые за нашу жизнь в городе она сказала о нём что-то хорошее.

– В Коттоне красивее, – сказала я, вспоминая нашу ферму и поля под открытым небом, на которых паслись животные.

– И там и там красиво, только по-разному, – примирительно ответила мама.

Мы прошли мимо наскальной живописи аборигенов. Там была изображена фигура в животе кита. Мама прочитала табличку.

– Это высек в камне народ каммерайгалов. Они плавали в этих водах и отсюда наблюдали за китами. Разве не чудесно, что рисунок сохранился до наших дней?

– Наверное, пора учить брайль[14], – задумчиво произнесла я, проводя пальцем по скале.

– Будем учиться вместе, – предложила мама.

– Было бы здорово.

Я достала телефон, чтобы сфотографировать исполинскую ящерицу, которая грелась на тёплом камне, и внимательно её рассмотрела, чтобы хорошенько запомнить.

Потом мы с мамой устроились в кафе «Углепогрузчик», заказали торт «Красный бархат» на двоих, горячий шоколад для меня и чашку кофе для неё. Раньше на Боллс Хед располагался угольный склад, поэтому заведение так и назвали. Это сейчас тут был заказник – охраняемая природная территория. Мы сидели на террасе под солнышком, потягивали пенку с наших напитков и пытались не думать о плохом.

После кафе я взяла маму под руку, и мы прогулялись по саду среди золотых акаций, сиреневых полевых цветов и красных эвкалиптов, слушая трели лорикет, кукабарр и какаду.

– Хорошо ты придумала сюда сходить, – признала мама. – Мне стало чуть легче.

– Мне тоже.

Тут она повернулась ко мне:

– Милая, не забывай: я всегда буду рядом, всегда буду тебя поддерживать.

– Даже в самые плохие моменты?

– Особенно в плохие моменты.