Ничто не держит меня здесь так, как электрички.

Особенно Октябрьской железной дороги, потому что другие направления я знаю плохо.

Это трудно объяснить, но трамвай, троллейбус, автобус, даже маршрутка – не то. Не знаю почему, но там люди не очень откровенны.

Даже метро – не то. Оно суетливое, от этого все зажатые. Заходят, быстро выходят, появляются другие, все в телефоны смотрят, потом опять другие.

В самолете все молчат.

В поезде разговаривают, да. Но лучше бы молчали, потому что много разговаривают, и с тобой в том числе, и начинается лишнее.

А в электричке разговаривают, и в меру. По телефону – с тех пор как тарифы стали человеческие. И друг с другом. И это важно, потому что настоящее.

Для телефонных разговоров в электричке тем по-настоящему важных-то немного.

Главная – дети, конечно, дети.

Русский сделал? А математику? Котлеты в холодильнике, только разогрей. И после тренировки сразу домой, не загибайся никуда. Какая еще Танька? Телефон ее мне дай. Что значит – не зуди? Это ты с матерью так разговариваешь или мне отцу позвонить?

Еще здоровье многих беспокоит, потому что молодежь в электричках в меньшинстве обычно.

Давление, сахар, камни, кардиограмма, все как обычно. Но тема недочетов в организации здравоохранения нет-нет да и всплывет. Как правильно одна тетка тут сказала другой на подъезде к Рижской: «Врачи в поликлинике все время меняются. То кардиолога нету, то терапевта».

Но не сказать, что молодых пассажиров ничтожно мало. По утрам особенно – хватает. Главные поставщики – Химки и Зеленоград, там жилье подешевле, они оттуда каждый день тянутся за знаниями в Москву, где храмы науки расположены.

Молодежь есть молодежь, ничего особенно интересного от них не услышишь, сплошные оценочные суждения. Один тут другому сообщил при мне, что вчера за семейным обедом бабка делилась воспоминаниями о том, как жили при Брежневе. И че? – поинтересовался собеседник. Да такая же херня, было ему ответом.

Но химкинской и зеленоградской молодежи стоит быть благодарным за музыкальный репертуар в электричках. Ведь вокалисты, которые зарабатывают себе на хлеб пением по вагонам, находятся под жесточайшим давлением рынка. Понравится – подадут, не покатит – жуй сопли.

Поэтому между Зеленоградом и Торжком простер крыла русский шансон – Лепс, Ваенга, Круг. Лоза – это граница допустимого, а уже Чиж смотрится Штокхаузеном.

Ближе к Сходне набор авторов меняется. IC3PEAK и Noize MC не звучат, врать не стану. Но слушателям уже предлагаются Макаревич, Шевчук и «Високосный год». За просвещенными Химками в вагоны вплывает Гребенщиков.

На моей памяти самый щедрый гонорар оторвал как-то в воскресенье исполнитель, который быстро оценил публику: в тот день юные подмосковные карбонарии двигались в столицу бунтовать против устоев на проспекте Сахарова. Поэтому на Три вокзала мы ворвались под звуки «Этот поезд в огне». Рублей пятьсот сгреб, не меньше.

Рынок, он вообще многое определяет.

Снобов, например, раздражает поездная торговля – все эти стельки ортопедические, отвертки для очков, кусачки садовые из оборонной стали – а зря. Вещи нужные, люди покупают.

Я одного такого коробейника спросил, какой товар самый ходовой. Оказалось, все детское ближе к ночи идет на ура. Контингент покупателей – мужики, по которым видно, что вечер у них удался. И они теперь надеются, что если приедут домой с какой-нибудь раскраской или надувным слоном, то, может быть, ситуацию и удастся спасти.

Рабочие темы еще занимают умы пассажиров электричек, судя по разговорам. Интриги в офисе, тупое начальство, уроды-поставщики.

Тупое начальство, конечно, лидирует в частотности тем.

«Прикинь, – сказал в телефон персонаж отчетливо синего цвета, – я три дня бухаю, а они мне звонят: где годовой отчет?» Собеседник явно выразил ему поддержку, и он, приободренный, продолжил: вот и я им говорю – на что он вам уперся? А они – пиши давай, и я теперь как дурак».

Политика тоже людей интересует, не без нее.

«Да хули твой Путин», – сказал мужик в телефон. Я заинтересовался не столько самой репликой, сколько возникшей после нее паузой в разговоре. Минут семь она длилась. Потом мужик сказал: «Ладно, это не телефонный разговор».

Вообще при обсуждении общественно значимых тем встречаются собеседники глубокие и парадоксально мыслящие.

Какие, в жопу, майские указы президента, сказал один попутчик, август уже заканчивается. Я растерялся и промямлил только, что да, действительно, проехали, чего уж там.

Другой изложил теорию, согласно которой американцы хотят захватить нашу нефть, чтобы делать из нее свой сланец. Где, спрашиваю, ты набрался этого бреда? Ждал стандартного ответа – в телевизоре. Получил неожиданный: сам додумался. Потому что иначе, говорит, получается полная херня, концы с концами не сходятся. Попытка создать логичную, непротиворечивую картину мира заслуживает, я считаю, уважения.

Встречаются и трагические коллизии. У меня в семье, рассказала пожилая женщина, произошел ужасный раскол. Дети говорят – нужна люстрация. А я считаю – репрессии. А они мне – мать, ты сталинистка. А я им – да пошли вы в жопу, сами тогда платите коммуналку. Они – ладно, пусть будут репрессии.

Но все эти темы: дети, здоровье, Путин – меркнут, конечно, перед главным.

Любовь.

Никогда, ни при каких обстоятельствах не хотел бы я, чтобы на меня смотрели так, как на этого. Который как сел на Рижской и как набрал номер, так и началось: «Солнце, я уехал в Питер… мне надо побыть одному… ты же знаешь, для меня это место силы… один, конечно, один… поброжу в белых ночах…»

Женщины в вагоне вслед ему глядели с сумрачной какой-то ненавистью, когда он сошел на Петровско-Разумовской. И мужчины тоже. Что радует.

На следующий день после этого козла даже бабища с будкой семь на восемь, которая подвалила на Трех вокзалах с предложением «девушки, сауна, отдохнуть», не вызвала раздражения. Вот она на таких, как этот, в жизни насмотрелась, наверное.

Не устал, говорю.

«Да? – неприязненно отозвалась бабища, – а выглядите плохо».

Могу ее понять. Хотя индустрию гостеприимства все-таки сложно нам будет развивать при таком искреннем и эмоциональном национальном характере.

Главное преимущество электричек перед другими видами транспорта – люди лицом друг к другу сидят, и близко, поэтому разговаривать можно доверительно.

Это так устроено, правда, только в старых советских электричках. В новых, немецкого производства, все по-другому, как в самолете: сиденья в ряд, личное пространство соблюдается неукоснительно, никто взглядом ни в кого не упирается.

Но звук, слава богу, никуда не делся. Он исходит от диалогов, но случаются и монологи, когда по телефону. Тут чемпионство принадлежит пока даме, которая села на Останкино и рассказывала невидимому собеседнику новости прошедшего дня до Фирсановки, это минут сорок пути. Я начал считать на Петровско-Разумовской, то есть, получается, где-то полчаса. За это время она пятьдесят восемь раз употребила слово «короче».

Я и сам в электричках иногда бываю абонентом. Так-то все в основном знакомые люди звонят, но иногда случаются неожиданности.

Раздался звонок.

«Игорь, – сказал расстроенный мужской голос, – ну что вы за люди? Бульдозер-то как вы сломали? Вот как, блядь?»

Я в новостниках начинал, мне любая свежая информация нравится. Тем более действительно интересно: как можно сломать бульдозер? Крепкая же вещь. Поэтому промолчал. Но дело оказалось хуже, чем можно было ожидать.

«И это ведь, блядь, не в первый раз».

Молчать дальше было бы бесчеловечно. Это, говорю, не Игорь, вы номером ошиблись. Разговор наш закончился на горестной ноте.

«Еще и не Игорь, блядь».

Электрички – это не просто транспорт, но место, где разные социальные группы могут не только познакомиться, а даже найти точки соприкосновения, чем черт не шутит.

Двое полицейских на соседней скамье решали кроссворд. Причем они честно не гуглили, мозги напрягали. Но на французском художнике-импрессионисте из четырех букв оказались в бедственном положении. А я считаю: все люди, всем надо помогать. Мане, говорю, попробуйте или Дега.

После того как Дега подошел, с меня стребовали автора романа «Овод» и столицу Парагвая.

Тут в вагоне появились контролеры. Я полез за билетом – и не могу найти. Во всех карманах роюсь – нету, черт его знает, куда засунул.

Контролеры делают стойку.

Один из полицейских поднял голову и с непередаваемым профессиональным выражением лица – смесь стальной непреклонности и снисходительной жалости к непосвященным – сказал: проходим, не задерживаемся, этот с нами, на следственный эксперимент везем.

Но любовь все-таки важнее.

Парень с девчонкой уселись напротив, держались за руки, молчали и непрерывно целовались. Сидевшая рядом со мной тетка учительского вида не выдержала и пробурчала, что нельзя же так, в конце концов, на глазах у людей-то. Бурчала негромко, но жестикулировала энергично.

Девчонка глаза на нее скосила, оторвалась от парня и отреагировала – прикоснулась кончиками пальцев к ушам, потом к губам и покрутила башкой.

Тут включился хахаль ее. Она, сообщил, глухонемая. Но нам, добавил, это не мешает, она по губам знает, что я ее люблю, и заржал. Потом повернулся к девушке и медленно повторил сказанное, старательно артикулируя. Та давай его целовать.

Тетка носом захлюпала, к окну отвернулась, потом в сумку полезла, пакет целлофановый достала. Чебуреки, говорит, возьмите, а то худющие оба, как два скелета, смотреть страшно.

Парень сказал: спасибо, но нам нельзя, веганы мы.

Они когда на Моссельмаше вышли, тетка с чебуреками этими ко мне пристала. Мне что, я взял, видно же: человеку надо как-то успокоиться.

Некоторые отъезжают от Трех вокзалов будущими мужем и женой. Начинают обсуждать важные подробности ближайших планов – покрой ее платья, марку лимузина, список приглашенных – и к Ховрино они уже не то что расстались, какое там, скажи спасибо, что не поубивали друг друга.

Надо бы, думаю, помочь людям, рассказать, что дальше с ними будет, если вот так продолжат друг другу мозг выносить.

Прошлой зимой мне такие попались. Все сорок семь минут от Москвы до Крюково она его пилила за то, что он на вечер купил бутылку водки и две пива.

Вот, говорила она – визгливо, размеренно, целеустремленно – опять все будет, как во вторник. Дальше шло подробное описание того, что произошло во вторник – ничего из ряда вон выходящего, кстати.

Мужик держался стоически, вообще не реагировал. Сломался он на фразе «Мама так расстроилась, когда про все это узнала…».

«Если бы я знал, что она так расстроится, – ответил он, – я бы на тебе не женился».

Я было собрался поделиться этой историей с обезумевшими женихом и невестой, но к Сходне они сами разобрались путем взаимных компромиссов. Она отказалась от шлейфа, он сказал: «Да и хер с ним, с этим мерсом».

Но самое яркое впечатление оставила, конечно, девушка, которая рассказывала подруге историю своих отношений. Начало – я ваще вся такая, а он ваще, и тут еще Машка-сука – мне показалось скучным, и я задремал. Я сам ваще весь такой же, мне чужого не надо. Проснулся к самой развязке и не пожалел: «И мы пошли отмечать развод и так набухались, что я забеременела».

Вот все говорят – надо валить, надо валить. И что скоро здесь все сгниет, рухнет и накроется, и мало не покажется никому.

И все я знаю про этот новый мир, про глобальную деревню, про то, что где вайфай, там и родина.

И помню разговор двух таксистов, услышанный на Сорок второй улице в Нью-Йорке. «Что за сучья жизнь? – спросил один у другого по-русски, – как ни проснешься, все понедельник».

Это все понятно, спорить не о чем.

И всюду ведь есть дети, любовь, разные социальные группы и даже свой Путин. Но. Не знаю, как объяснить, но «Мишка на Севере» всегда будет вкуснее тирамису.

Вот если бы Октябрьская железная дорога упиралась в Нью-Йорк, а не в Клин, Конаково и Тверь, было бы, наверное, как-то полегче принять это решение. А так нет.

* * *

При всех неприятностях, которые влечет за собой безработица, есть в ней одно существенное преимущество – книги. В смысле – появляется время на их чтение.

А поскольку настоящее чтение – это перечитывание, я освежил в памяти некоторых авторов.

Главное, что я понял по результатам этого пробега: русская литература есть результат халявы.

Толстой стал писателем благодаря войне, Достоевский – тюрьме, Чехов – больнице. Им же все само в руки шло. И это только кажется, что Пушкину все досталось тяжким трудом. Да ладно. Денег нет, жена дура, друзей пересажали, руководство страны – сборище подонков. Идеальные, то есть, условия для творчества.

Вообще, писатели – главные бенефициары бесконечных антинародных режимов. Если бы не последние, в русской литературе остались бы в лучшем случае Пришвин и Бианки. Обличали бы климат.

Сейчас все тоже складывается неплохо. Непрерывные войны, тупая полицейщина, наглое воровство, уголовная эстетика, скотская покорность, лоялистское блядство. Да любой отечественный писатель должен с утра свечку в церкви ставить за то, что живет в такое богатое время.

Сатира в русской литературе есть. Чистого, незамутненного юмора нет. Неоткуда взяться. Невозможно представить себе «Трое в лодке» на русской почве. Потому что тогда один из участников путешествия должен зарубить двух других топором с целью самопознания. Или они собираются в путешествие, но, умученные совестью, отправляются вместо этого на какую-нибудь войну, а Монморанси сдают в конвойные войска. Или они вообще никуда не едут, а на протяжении всего повествования непрерывно обсуждают маршрут. И собаки у них никакой нет – она им только является в белой горячке и пересказывает своими словами поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».

И набор сюжетов небогатый, разнятся только интерпретации.

Если бы «Муму» написал, скажем, Достоевский, утопились бы все действующие лица, чтобы узреть бога.

Если бы Толстой, возмущенное крестьянство утопило бы барыню.

У Чехова Муму выплывает, но не ведающий об этом Герасим вешается.

Читатели, кстати, под стать писателям, тоже особого удивления не вызывают. За одним исключением.

Я не задаю идиотских вопросов про литературные тексты сложнее «Колобка». Не выдвигаю вздорных претензий про «Капитал» Маркса, что уж говорить про Энгельса. Понимаю, что вся естественнонаучная мысль уложилась в Устав гарнизонной и караульной службы. А мировое художественное наследие – в картину «Ходоки у Ленина», которую они знают в пересказе и убеждены, что на ней изображены мужики, собравшиеся на блядки и зовущие с собой Ильича.

Но как люди, составляющие отечественное начальство, смогли получить высшее образование, не прочитав ни одной ленинской работы, – вот загадка. Там же про них все сказано и про их перспективы. Похоже, что эти персонажи вдохновляются «Ревизором». Там рейтинг главного героя до самого конца оставался очень высоким, и главное – ему удалось свинтить.

Потому что все дело в корнях. А корни – в фольклорных заветах.

Вот народная европейская сказка «Красная Шапочка». Вот ее героиня – дура, конечно, безалаберная. Но при этом она социализирована, выполняет общественно полезную функцию – тащит бабке пожрать.

Вот народный европейский волк. Он, да, подлец и негодяй, но действует в своей парадигме – логично и последовательно. И ждет его закономерный финал.

А вот народный отечественный эпос про волка, козу и капусту.

И это достоевщина какая-то, сплошная тайна и загадка, грозящая перерасти в трагедию. Зачем возить с одного берега на другой козу и капусту, понятно: одна молоко дает, из другой щи можно сварить. Но в чем логика таскания туда-сюда бессмысленного и беспощадного волка? Он на том берегу доиться, что ли, начнет?

Казалось бы, все просто: должны появиться охотники и удалить из этой истории хищную и совершенно нерентабельную паскуду, и тогда логистика выстраивается на раз, и все будут при молоке и щах.

Но нет, охотники заняты в другом фольклоре. Поэтому которое уже поколение несчастных отечественных детей бьется над этим экзистенциальным бредом с транспортировкой алогичного волка. Потом, когда вырастут, они не будут удивляться присутствию волка в неположенном месте: он же с ними с детства.

В то время как накормлены уже многие поколения народноевропейских бабушек.

Что имеем с таким фольклором?

Монархию разломали, диктатуру еле-еле пережили, социализм дальше развивать не стали, демократия тоже не покатила, пошли на второй круг.

Дело в корнях. Фольклор надо менять. С этим, боюсь, мы каши не сварим.

Когда я это понял, появился рассказ «Родные языки».