Когда вернут в паспорте графу «национальность» – а ждать, похоже, осталось недолго – я напишу «блуждающая».

Потому что с утра я, как правило, ощущаю себя глубоко русским человеком.

К обеду возникает желание побыть немцем и немного поработать, жаль, быстро проходит.

В связи с чем меня охватывает еврейская скорбь.

Которая лечится только ни на чем не основанной грузинской жизнерадостностью.

Главное – не смотреть новости, от которых постоянно чувствуешь себя чеченцем.

Этническая самоидентификация в конце дня зависит от того, какая книга попалась под руку. Очень люблю, когда это «Трое в лодке». Засыпаю фокстерьером.

Но утром все равно ощущение всегда такое, как будто накануне перебрал с Достоевским.

Это все-таки самый загадочный вопрос: кто ты?

Среди прорвы случайных обстоятельств, влияющих на этот выбор, самый надежный, мне кажется, маркер – язык. Какой родной – тот ты и есть. На каком, в смысле, ругаешься и мечтаешь.

Хотя капитан дальнего плавания Виктор Викторович Конецкий утверждал на основе своего большого опыта, что докеры всех портов мира ругаются исключительно на двух языках – русском и турецком, поскольку именно они позволяют наиболее полноценно унизить человеческое достоинство. С другой стороны, чем не национальность – докер? Завидная, по-моему, – денежная и двуязычная опять же.

Языки лишними не бывают, по себе знаю.

В детстве у меня была чертова уйма бабушек, родных и двоюродных, и теток. Всех вместе я их видел раз в год – девятого мая, на общесемейном обеде.

Биографии у них были заурядные. Кто-то на фронте был, кто-то в эвакуацию съездил, пара сидели. Дедушек при них не было, поубивали.

Теткам и бабкам было о чем поговорить, но всем другим темам они предпочитали одну – сколько масла надо класть в маковый рулет. Всю пачку или три четверти?

Так я выучил идиш.

Потому что, когда эти дебаты достигали апогея, тетки с бабками отказывались от русского языка, чтобы не смущать окружающих и спокойно высказать все, что они думают друг о друге. По-настоящему я увлекся языкознанием в тот раз, когда в разгар обсуждения макового рулета услышал, как одна другой сказала: «Иди ты нахуй, пока дети не слышат», – и продолжила на идиш.

Только однажды они собрались внеурочно – когда мне надо было паспорт получать. Обсуждалась проблема пятого пункта, который грозил стать помехой на пути к высшему образованию. Мама перед этим ходила к паспортистке, отнесла ей японский зонтик, и та сказала: да не разговор, но мне хоть какая-нибудь бумажка нужна официальная, на основе которой я могла бы его записать…

Мама изложила собравшимся суть вопроса. Наступила тишина. Выход из тупика нашла бабушка. Она ушла в другую комнату, долго там рылась и вернулась с бумажкой.

– Вот документ, – сказала она.

– Ты себя как чувствуешь? – спросила мама, изучив документ.

Я полюбопытствовал. Это была царских времен справка о том, что моему прадеду Якову Израилевичу разрешалось торговать дровами в Бобруйске.

– Неси, не сомневайся, – сказала бабушка.

И оказалась права. Ну вот, сказала паспортистка, то что надо, русским же языком написано: Бобруйск… это ведь у нас Белоруссия, верно?..

Через две недели я пошел в паспортный стол, расписался в получении и вышел оттуда с первым в своей жизни удостоверением личности. Гордо притащил его домой и был обруган за невнимательность и раздолбайство. В графе «национальность» значилось «белорусс». С другой стороны, не то было важно, что там написано, а наоборот – что не написано. А лишняя «с» – это, в конце концов, было не принципиально.

Белоруссом я пробыл лет пятнадцать, а потом графу «национальность» в паспорте отменили, и все это стало вообще не важно. Я тут битый час пытался собственному сыну объяснить, что такое пятый пункт и как вообще все это было устроено, потом плюнул – вижу: не понимает. Да и неинтересно ему: позавчерашние проблемы, чужие – ему что нашествие Чингисхана, что советская власть, всё едино.

Жалко, тетки с бабками не дожили до этого моего педагогического фиаско.

А лет через пятнадцать после отмены пятого пункта, в две тысячи шестом, я полетел в командировку в Израиль писать репортаж про очередную тамошнюю войну.

Нашел на месте переводчика, он же водила. Поехали, говорю, туда, где стрельба, будем собирать свидетельства безвинно страдающего мирного населения. А про себя думаю: да ну, тоже мне война… трех человек зашибло, а крику на весь мир… и вообще, эта вечная поза жертвы, эти бесконечные нотации про Холокост… война… Грозный вы не видели в девяносто шестом…

Приехали на какую-то пыльную окраину чего-то. Пусто. Вообще ни души, потому что да, долетает сюда время от времени. Тьфу ты, работа же стоит. Вдруг вдалеке фигура показалась. Совсем старуха, сильно за семьдесят, видно по походке: пожилые люди хрупкие и все время об этом помнят, несут себя бережно. Мы к ней.

Какое там «за семьдесят» – под девяносто, к гадалке не ходи. И по лицу понятно: без переводчика обойдемся, типаж знакомый.

Точно, в семьдесят девятом приехала, тогда под Олимпиаду отпускали. Врач, двадцать пять лет отбарабанила на детской инфекционной скорой, одна бригада на весь город.

Так вы, говорю, тетку мою должны были знать, она в седьмой больнице педиатрией заведовала.

Конечно, отвечает, помню Лию Григорьевну, как она?

Лет двадцать, честно говоря, уже не очень. Хотя это как посмотреть, когда вспомнишь, как она помирала, а мы по всему городу метались в поисках трамала… но сейчас о другом.

Не страшно вам, спрашиваю, тут? Война все-таки. Бабка меня оглядела и поинтересовалась, понимаю ли я идиш.

Я дискуссии о маковом рулете вспомнил – ну так, говорю, с двадцать пятого на сто десятое…

«Цум бессер, одер цур шлехтер, абер хиер», – сказала она.

Я вдруг понял, и меня пробрало. К лучшему, значит, или к худшему, но здесь. Чтобы не заплакать, спросил: как считаете (извините, что отвлекаемся), сколько масла маковому рулету показано – вся пачка или меньше? Она не удивилась, твердо ответила: вся.

Полезная все-таки вещь – иностранные языки, прямо как родные.

* * *

Когда в российской журналистике для меня места не осталось, я попробовал построить международную карьеру – стал собственным корреспондентом издания, которое делают в Тбилиси, Баку и Ереване для читателей, соответственно, Закавказья.

Там я первым делом узнал, что никакого Закавказья больше нет, это советский топонимический анахронизм, а называется эта территория теперь Южным Кавказом. И людей, которые на ней живут, чем дальше, тем меньше интересует то, что происходит в Москве и в России. Потому что это досужее знание, практической пользы не приносящее. Была когда-то одна страна, да сплыла, а от наследницы ее хорошего не ждут.

Так я познал горький хлеб провинциального собкора: если из десяти предложенных тем, которые тебе кажутся бесконечно важными и интересными, подойдет одна – считай, повезло. Окончательно я в этом убедился, когда у нас с главным редактором состоялась такая переписка:

– Ты это видела?

– Что?

– Новость про кокаин.

– Нет.

– 400 килограмм!

– Ну?

– Дипломатической почтой таскали!

– Куда?

– Из посольства России в Аргентине в Москву.

– Кто?

– Конь в пальто!.. 400 кило кокаина дипломатической почтой!

– Это я поняла.

– На самолете Патрушева.

– Кто это?

– Секретарь Совета безопасности.

– ООН?

– России!..

– В чем новость-то?

– По-твоему, это не новость? Официальное лицо. Кокаин. 400 кг. Тащит на себе.

– А Путин?

– Что Путин?

– Не знаю. Без Путина неинтересно.

Не тогда империи помирают, когда на них кто-то нападает, а когда становятся скучны.

Россия на Южном Кавказе умы не занимает, а вот Молдова, например, наоборот. Потому что у нее есть непризнанное Приднестровье, а это для Южного Кавказа тема важная, там есть свое такое же больное – Абхазия, Карабах, Южная Осетия.

Поэтому на очередные молдавские выборы мы поехали в Молдову делать сюжет. Я – из Москвы, Дато, оператор, – из Тбилиси.

Работаем, все нормально, но Дато расстроен. У жены его завтра день рождения, а он здесь, а она там, и как-то все это неправильно. Давай, предлагаю, поправим положение. Бери камеру, пошли на площадь, сейчас сделаем сюжет подарочный, ты ей его в ленту и поставишь с утра.

А дело было в начале мая, на площади как раз репетиция парада – пушки стоят, танки, солдаты строем ходят. Я в кадр встал и текст исполнил про то, как весь Кишинев от мала до велика готовится встретить свой самый главный праздник – день, значит, рождения Кети. Потом полковника какого-то добросердечного уломали, он нам целый взвод десантников построил, и они рявкнули: «С днем рождения, Кети!» Зевак гражданских с этим текстом тоже задействовали. Отличный сюжет получился, именинница была счастлива.

Так образовался рассказ «Позитивный сюжет».