Позвонил Серега Потапов из сорок седьмой. К нам, говорит, пассажир заехал по скорой, у него такой конкретный цирроз, там только пересадка, без вариантов. Христом богом прошу, заберите, он ваш клиент, иначе у нас он прижмурится, а нам департамент и так мозг выедает за смертность.

В других обстоятельствах я бы, конечно, его послал, но Нинке на следующий год выпускаться, и она очень хочет к ним ассистентом на кафедру, потому что лучшая эндокринология в городе как раз в сорок седьмой, и мамаша ее с меня с живого все равно не слезет – мало ли кто с кем разошелся, дочь-то твоя. А так за Серегой должок будет.

Ладно, говорю, давай, но транспортировка ваша, и если что по дороге случится, вам и отвечать.

Это не цирроз оказался, а циррозище.

Вот такие, говорю пассажиру, дела, Виталий Семенович, отслужила ваша печень свой срок. Надо с ней прощаться и новую заводить, хорошую. Переживать не надо, манипуляция эта по нынешним временам не такая уж и сложная, многие люди уже до вас через нее прошли с нашей помощью, и почти неизменно им и нам сопутствовал общий успех.

Я понимаю, говорит, я готов.

Ты-то готов, но мы-то пока не очень…

Есть, объясняю, два пути. Один называется, извините за неаппетитность, трупная пересадка. Это если кто-то покинул наш бренный мир, а органы его остались, и покойник при жизни не возражал, светлая ему память, чтобы их использовали на благо еще живых. Но есть проблема – нехватка свежепреставившихся. Из-за чего образуется очередь на такую пересадку, и стоять в ней придется долго, то есть лежать.

Про то, что в его случае можно и не встать, я Виталию Семеновичу сообщать не стал.

Поэтому, рассказываю, придумали другую пересадку, родственную. Берем, значит, кто там у вас есть – сын, дочь, брат и так далее – отколупываем у подходящего родственника малый кусок печени и пересаживаем вам вместо той, с которой вы уже попрощались. Знаете, за сколько у человека после этого отрастает новая печень? То-то же. За пять дней. Нет, конечно, чтобы все функции восстановить, нужно больше времени, но нормального размера она становится через пять дней, это факт.

Так что, Виталий Семенович, давайте, делитесь с нами контактами кровных родственников. Будем выяснять, кто из них лучший по профессии донора, и с божьей помощью…

У меня, говорит, никого нет. Ни братьев, ни сестер, ни племянников. Детей тоже нет.

…Черти бы драли этого Потапова, не человек, а месторождение проблем. Но должен он мне будет все равно.

Ладно, говорю, будем думать, как вам помочь. Совсем никого?

Совсем.

В коридоре на посту Рите-сестре говорю: вот ты кончай жрать противозачаточные, а то понадобится тебе родственная пересадка, как этому, которого нам из сорок седьмой сбагрили, а у тебя – никого, одни сладкие воспоминания о беспечно прожитой молодости.

Странно, отвечает, как это у него никого нету, когда к нему жена и дочь ходят, через день меняются.

Точно дочь?

Да он сам и сказал, когда просил пропуск выписать.

Взрослая?

Ну как, лет семнадцать-восемнадцать.

Действительно, странно. Но чего только не бывает, разные случаются обстоятельства у людей…

Вот что, говорю Рите, когда жена нарисуется, попроси ее ко мне зайти. Сравним показания.

Хорошо, говорит, завтра, наверное, появится, сегодня дочь приходила. А противозачаточные я не ем, кстати, потому что с таким графиком мне только в транспорте знакомиться, а когда смена заканчивается, там уже одна алкашня остается, а вы, между прочим, обещали с главврачом поговорить, чтобы еще одну ставку сестринскую дали на отделение.

Кто о чем…. Я помню и поговорю, а ты про жену его не забудь.

Назавтра она пришла. Красивая женщина, не смазливая.

Я ей описал ситуацию, прогноз рассказал, и вот, говорю, Наталья Александровна, какие у нас есть два пути. Вот вам лист ожидания благородных покойников, завещавших свои органы человечеству, поглядите. По моему опыту, это при хорошем, господи прости, раскладе месяца на четыре. Не уверен, что это время у нас есть. Если честно, то уверен, что нету.

А что касается второго пути… Давайте я не буду тут разводить интриги, поскольку ситуация серьезная. Ваш муж утверждает, что кровных родственников у него нет. А девочка при этом к нему ходит, и выясняется, что она дочь. Это как?

Она аж посерела, руки трясутся. Можно, спрашивает, я закурю тут?..

Ради бога. Коньяку хотите?

Да, пожалуйста.

Очухалась немного, руки уже ходуном не ходят. Я ее не тороплю. Как правильно говорил нам еще на втором курсе Валерий Иванович Шумаков, знание жизненных обстоятельств клиента в нашем деле исключительно важно. Трансплантологи, еще добавлял, отличаются от психиатров только тем, что сами вменяемы.

Она дочь, наконец говорит.

Уже лучше.

Но он думает, что не дочь. То есть не родная. А она, в смысле, дочь, тоже так думает.

А на самом деле?

На самом деле не так.

Я не лезу к вам в душу. Поймите, меня подробности вашей жизни интересуют только одним – мне кровный родственник нужен. И не столько, прямо скажем, мне, сколько Виталию Семеновичу. Но в чем проблема-то сказать им как есть, учитывая обстоятельства?

Она молодец оказалась, взяла себя в руки, внятно все рассказала. И честно, что бывает далеко не всегда.

И вот что у нас нарисовалось в анамнезе.

Дочь родная. Но о существовании ее Наталья Александровна узнала через три месяца после того, как отвергла Виталия Семеновича, когда пол ребенка уже можно было определить. А до этого успела дать согласие другому – тот был ярче, веселее и, не будем скрывать, лучше устроен в этой жизни. Она ему все рассказала. Он ответил: плевать, люблю тебя и ее полюблю, а мы ей еще пару братьев добавим.

Поженились. Родилась Настя. Но с братьями перспектива отпала. С Настей поздоровались, с маткой по ходу дела попрощались потому что. Бывает. Но жили хорошо. И дружно, и богато.

До того момента, как алчные компаньоны не отжали весь бизнес у избранника Натальи Александровны, которого ее дочь считала своим отцом. А его самого отправили на восемь лет на зону, чтобы меньше возникал. И это оказалось не все. И богатая жизнь закончилась, и дружная, потому что выяснилось, что все имущество: квартира, дача, машины, недавно купленный дом в Черногории – все записано совсем на другую женщину, а не на Наталью Александровну. И у той другой уже есть от него сын, один, значит, из двух намеченных.

Тут сюжет не кончается, потому что появляется Виталий Семенович, чьи чувства, как выясняется, никуда не делись. И Наталья Александровна говорит «да», но про отцовство молчит. Потому что иначе как получается – она, значит, восемь лет скрывала от человека, что у него есть дочь? Но Насте про того, кого она считала и считает отцом, сказала все. Недавно, когда той восемнадцать исполнилось. И Виталию Семеновичу еще раньше насчет детей сказала, чтобы не рассчитывал. Он ответил, что ему все равно, есть же Настя.

Ну и вот, мы здесь. И что делать теперь?

Ассортимент, сообщаю, небогатый. Либо говорите обоим правду, и мы берем Настю в качестве донора – дай бог еще, чтобы она подошла – либо заказывайте поминки.

Не знаю, что там дальше у них было после нашего разговора. Все, что мог, я сделал, еще девчонкам сказал, чтобы они его в отдельную палату перевели на время – не у всех же на глазах эти шекспировские страсти разыгрывать.

И через два дня прихожу, гляжу: сидят Настя с Натальей Александровной у меня под дверью.

Я готова, говорит Настя, куда мне теперь, чего?

Вот и хорошо, думаю, и между собой разобрались, и нам показатели по жмурам не испортили. Два раза повезло Виталию Семеновичу: и родная душа нашлась, и родственная печень.

В третий раз Виталию Семеновичу не повезло. Не прижилась Настина печень, отторглась. Бывает. Мы его тащили, тащили, но все без толку.

Я шесть часов в тот день от него в реанимации не отходил. И устал, и поздно уже. Заночую, думаю, здесь, какой смысл уезжать, если в восемь уже планерка. А чем Виталия Семеновича помянуть у меня полно: шкаф нельзя открыть – бутылки вываливаются.

Рита-сестра заходит, ее смена была.

Не вытащили?

Нет. Будешь?

Нет, спасибо. Мне еще ехать черт-те куда.

Как хочешь.

А вы здесь ночуете?

Здесь.

Хотите, я останусь? – спрашивает.

И так мне тоскливо стало.

Не хочу, говорю. Знаешь, чего я хочу? Хочу кого-нибудь восемь лет любить вообще без всякой надежды, но только любить, а не в этих ваших отношениях состоять. А когда все счастливо закончится, чтобы загс был, и горько, и вся эта олдскульная херня. И хорошо бы еще не помереть в одночасье, еще бы немножко в этом пожить, чтобы с детьми в зоопарк, с внуками в «Макдональдс». И потом лапти отбросить не у нас тут, а дома со стаканом воды. Поняла?

А вы с главврачом про ставку поговорили?

Что ж ты, думаю, за… Нет еще, не успел, извини, но я помню, поговорю обязательно, не волнуйся.

Не надо, говорит, я хочу еще одну смену взять. А то вы без меня сопьетесь тут.

* * *

Сказать, что к Москве в нашем поселке относятся сложно, – ничего не сказать.

С одной стороны, многие из нас оттуда родом, почти все там работают, это, в конце концов, наш ближайший сосед. Если, конечно, рассматривать Москву как обычное географическое понятие.

Но такой взгляд на вещи в Фирсановке не распространен. В ходу другое отношение. Если коротко, то ничего хорошего местные жители от Москвы не ждут. Потому что в их представлении это не город, а вражеский лагерь.

Вслух вам мало кто это скажет, но заветная наша мечта – отделиться к чертовой матери. Рублевке же де-факто это удалось, мы чем хуже? Образуем унию с Химками, Лобней и Долгопрудным и демаркируем границу по Московской кольцевой автодороге. Я и сам всегда хотел стать националистом и сепаратистом, но никак не мог решить каким: все хороши. Но теперь, кажется, выбор сделан.

Пару лет назад, например, нам объявили, что вместо железнодорожного переезда на нашей территории возникнет эстакада. Казалось бы, радуйся – не надо теперь стоять по полчаса и больше в ожидании, когда пройдет поезд или электричка. Но нет, население охватила паника, все ждали сносов и отселения, проще говоря – разбоя и грабежа. Такая у Москвы в наших пределах репутация.

Из-за таких настроений (или благодаря им) появилась повесть «На Чехова».