Павел

Серую бумажку на уличном столбе я заметил сразу. Таким способом начальство извещает жителей Турсуновки о всяких важных новостях – в основном про долги за все на свете, или о распродажах к праздникам для ветеранов, или о нашествии клещей. Сайт свой администрация тоже завела пару лет назад – модернизация, инновации, электронное правительство (начальство, попросту говоря, велело), – но пользуется им неохотно, поэтому поселок по-прежнему узнает казенные новости из серых бумажек, расклеенных на столбах.

Подходить сразу не стал. У меня есть твердое правило – до первой утренней сигареты никакую информацию в себя не впускать, беречь, значит, от неприятностей не вполне еще проснувшийся организм. А хороших новостей ни от какой власти я давно уже не жду, даже от такой мелкой, как турсуновская.

Постоял у ворот, пока пес носился по мартовским лужам и лаем вызывал на бой соседских собак. Сделал последнюю затяжку, подозвал Тома и пошел к столбу, поборов соблазн плюнуть и сделать вид, что ничего не видел.

Сообщение оказалось вроде бы важным, но туманным. «Во исполнение постановления… согласно Генплану развития области… трасса регионального значения… кадастровые номера… общественные слушания…»

Тут я услышал за спиной голоса и обернулся. По скользкому тротуару семенили соседи – Нина и Витя из сорок девятого дома.

– Здорово, Паш. Чего там? Про газ, что ли, опять? – поинтересовалась Нина.

Газ для нашего поселка тема больная. Провели его давно, лет тридцать назад. Тогда все врезались по закону, со всеми разрешениями, многочисленные бумажки выправляли как положено. Потом не стало советской власти, а люди начали строиться, расширяться, и пошло-поехало – там подсоединились левым способом, здесь котел повесили или трассу удлинили, ничего не оформляя… И вот теперь, когда опять строгости начались, половина Турсуновки сидит и дрожит в ожидании штрафов и отключений.

– Здорово, – отвечаю. – Не, тут что-то другое… дорогу, похоже, делать будут.

– О, дорога – это вещь, – обрадовался Витя. – У нас, на Чехова? Давно пора. Я на той неделе, прикинь, чуть глушак не оторвал на повороте, где колонка, там ни фонарей, ни асфальта, полная жопа…

– Тут не поймешь ничего, – говорю, – у нас, не у нас… где-то здесь… иначе чего нас собирать?

– Куда?

– Ну слушания общественные будут в администрации. В субботу, в два. Так положено, когда стройка, типа, они наше мнение спрашивают.

– Ты пойдешь? – спросила Нина. – А то мы в субботу никак не сможем. В воскресенье сваты приедут, а у нас еще конь не валялся.

– Кого выдаете, – спрашиваю, – Аню?

– Нет, Лизу. На Аньку спросу нет пока.

– Обидно Ане-то, наверное? Она же старшая. Парень-то хороший?

– Хороший, хотя не служил, – отозвался Витя. – Я с ним бухал, он клинский.

Исчерпывающая, подумал я, характеристика…

– Все, ладно, – всполошилась Нина, – мы побежали, а то тверскую электричку пропустим, а следующая только через час, хрен втиснешься еще в нее. Так ты пойдешь на слушания эти?

– Наверное, постараюсь… надо же понять, чего они мутят.

– Ладно, расскажешь тогда.

Витя с Ниной двинулись к станции, а мы с Томом отправились привычным маршрутом, который строится в обход домов, где живут другие собаки, чтобы не устраивать с утра пораньше перебрех на весь поселок.

Настроение у меня было какое-то мутное. Новость про дорогу, которую будут строить непонятно где, но ясно, что поблизости, конечно, огорчительная. В Химках, думаю, все, наверное, тоже так начиналось: жили себе люди, детей в лес водили, а потом раз, бумажка на столбе, и вместо леса – десять полос асфальта под боком, борись – не борись…

Еще сильнее я расстроился, когда понял вдруг, что не могу вспомнить фамилию Вити и Нины. Вот же черт, ведь тридцать лет бок о бок, и все я про их нехитрую жизнь знаю, и родителей Витькиных помню, отец был водопроводчик, в старый дом наш он воду заводил, и дочки их на глазах выросли, Анька и Лизка, за которой теперь сваты приезжают… а фамилия пропала, как корова языком… Из-за сватов этих я тоже почему-то расстроился, да и фамилия эта непонятно на что мне сдалась, но обидно стало, что забылась.

Но если честно, конечно, то будешь тут с утра в хорошем настроении и твердой памяти, если с вечера полбутылки конька как не бывало….

Когда мы с Томом вернулись, дома пахло свежесваренным кофе. Это был хороший знак. Значит, Таня давно встала и то злобное раздражение, которое я называю звериным утренним оскалом, уже осталось позади. Кофе полагается пить в мирной болтовне, не обсуждая тем серьезных, и уж тем более неприятных, а только такие, по которым давным-давно достигнуто полное взаимопонимание.

– Как прошлись? – крикнула Таня из кухни.

– Отлично прошлись, никого не съели. Грязно только очень, вон у пса лапы даже не оттираются…

– Ты же знаешь, в этой стране есть два времени года – грязь подсохла и грязь замерзла.

– Знаю. Кофе всем дают или только избранным?

– Уже налила на твою долю.

– Доля моя выглядит неплохо…

В этом обмене привычными репликами, в аппетитных запахах, в самой Тане – ладной, аккуратно причесанной после душа, уже накрашенной: она никогда не позволяет себе появиться после сна «неприбранной» – во всем этом было столько спокойствия и основательности, столько домашнего и надежного, что утренняя муть разом выветрилась. Захотелось курить, это верный признак возвращения к жизни с ее мелкими радостями, но до второй сигареты надо потерпеть. Доброжелательный утренний треп – это обязательный ритуал, свернуть его раньше времени – себе дороже выйдет, Таня может обидеться.

Таня

Паша утром пса выгуливал, вернулся с местными новостями. Представляешь, рассказывает, встретил Витьку с Нинкой из сорок девятого дома. Так к ним в субботу сваты приезжают.

Я поинтересовалась, кого выдают, у них же две дочки.

Лизу, как выясняется, младшую. Пашу впечатлило то, что за невестой сватов присылают. Сваты, говорит, ты только вдумайся! Потом еще простыню будут вывешивать, с них станется. Мы где живем, в каком веке?

Ну, я ему сообщила, что страна – Россия, век – двадцать первый.

Если серьезно, отвечает, то как посмотришь, что вокруг творится, так решишь, что век семнадцатый, только телевизор уже изобрели. А как посмотришь в телевизор, так там все время показывают новости про какой-нибудь тринадцатый…

Это Пашино народолюбие меня всегда немного раздражало, есть в этом что-то инфантильное…

Брось, говорю, свадьба – отличный повод для пьянки. А это все – ритуал, и не более того. Они и в церковь так же ходят: положено на Пасху – они и прутся, или там на Рождество. А насчет простыни – не думаю. Лизка их, по-моему, уже все окрестности обслужила. Нет, ну правда, как в магазин ни пойдешь, вечно она с какими-то охламонами там хороводится.

Он рассмеялся. Ладно тебе, сказал, она девка незлая.

Вот и я говорю – широкой души.

Павел

Хотел Таню спросить, не помнит ли она, как фамилия родителей Лизки, но передумал. Таня с соседями почти не общается, откуда ей знать. Это я, считай, местный: отец с мамой здесь дачу купили, когда мы с Таней еще и знакомы-то не были. Тем более что речь о нечетной стороне.

Четная, на которой стоит наш дом, и нечетная стороны улицы Чехова – это всегда были территории приграничные. Да такими и остались, собственно.

Когда-то Турсуновка была обычной подмосковной деревней, прилепившейся к железной дороге в густых лесах за Сходней. Две улицы, избы в ряд, некоторые вон до сих пор стоят.

В самом конце тридцатых, прямо перед войной, лес вокруг Турсуновки начали рубить под дачные участки, предназначенные для начальства средней руки. Хотя попадалась рыба и покрупнее. Среди дачников оказался, например, Максим Максимович Литвинов, довоенный еще министр иностранных дел. Ради него под железной дорогой прорыли туннель – единственный, согласно турсуновской мифологии, на всем протяжении от Москвы до Питера. А может, и правда, что других нет, никто же не проверял. Я все собираюсь рассказать о таком любопытном обстоятельстве своей знакомой Маше Слоним, которая приходится этому Литвинову внучкой, но всякий раз забываю.

И вот скоро уже сто лет, как дачи здесь появились, уже сколько народу поумирало, уже Турсуновка много раз сменила подчинение: то она была при Сходне, то отходила Зеленограду, теперь ее приписали к Химкам и стала она микрорайоном – а невидимая эта черта, отделяющая пришлых от коренных, сохранилась. Ну, правду сказать, что значит «невидимая»…

Там, где была когда-то деревня, – там богатых домов, новых, появилось немного. Либо избы стоят совсем старые, либо крепкие, но корявые постройки советского времени, казавшиеся тогда признаком зажиточности.

Когда пришли восьмидесятые-девяностые, и закружились денежные вихри, и все запреты рухнули, и участки стали продавать и покупать налево и направо, старую Турсуновку это почти не затронуло. Слишком близко к железной дороге стоят дома, это раз, а состоятельные люди хотят тишины и уединения. И кроме того, у аборигенов это было единственное жилье, как его продашь?

А вот в дачной части поселка началась стройка невиданного размаха. Не как на Рублевке, конечно, или Новой Риге, но вполне достаточного для того, чтобы траверз улицы Чехова, от которой в свое время начинали ползти в сторону леса дачные участки, окончательно разделил поселок на два мира.

Таня

Про соседскую свадьбу – это оказалась в тот день не единственная новость. Объявление еще, вспомнил Паша, на столбе прочитал – общественные слушания в администрации будут. Понять толком ничего нельзя, говорит, ты же знаешь этот куриный язык, но, похоже, дорогу будут строить где-то тут у нас.

– Когда? – спрашиваю.

– Что – когда?

– Ну слушания.

– В субботу, в два.

– Я не смогу, у меня в три только лекция закончится у второкурсников. А ты сходи, послушай, заодно напомни им там, в администрации, что они третий год собираются пруд почистить.

– Да что ты? Правда, можно? Спасибо тебе огромное за доверие.

Он шутливо ответил, но в то же время и с раздражением. С одной стороны, все верно, контакты с внешним миром – администрацией, строителями, электриками, газовщиками, соседями – дело малоприятное, следовательно, мужское. С другой – не может забыть, как я однажды сказала: я работаю и зарабатываю, а ты уж, будь добр, займись, раз дома сидишь… Он вскинулся: если, говорит, я в контору не хожу каждый день к десяти, это не значит, что я не работаю. Я тогда сто раз извинилась, но Паша разговор этот запомнил, я знаю.

Я ему еще сообщила, что у нас в субботу родительский день. И Андрей с Оксаной будут, и Петька, еще Марковичи звонили, может, тоже заедут. Я всех на шесть позвала.

Павел

Я так обрадовался, что Таня решила всех собрать. Давно не виделись, я по пацанам соскучился, а если Лена с Георгием тоже будут – вообще прекрасно. У Тани с Леной Маркович идет давняя гражданская война из-за того, кто лучше готовит, от которой всем окружающим решительный выигрыш. А если еще Жора уговорит жену сесть за руль, так получится просто отличное застолье: и выпить будет с кем, и закусить чем.

В тот день настроение с утра было так себе, но когда Таня сообщила про субботнюю сходку, я окончательно пришел в хорошее расположение духа – «разулыбался про себя», как написал в заметке какой-то практикант лет пять назад, когда я еще работал в газете. Ну до шести же, думаю, эта бодяга должна закончиться…

Не тут-то было.

В субботу народу на слушаниях по поводу загадочной дороги собралось неожиданно много. Я пришел точно к назначенному времени, к двум, и обнаружил, что зал полон, не протолкнуться. Много было знакомых лиц – в Турсуновке за столько-то лет трудно друг друга не встретить. Но попадались и незнакомцы – владельцы новой недвижимости, судя по манере одеваться и держаться, с коренными не спутаешь.

Встал в дверях, начал осматриваться.

Председательствовала Александра Михайловна, глава администрации. Я ее помню еще молодой делопроизводительницей в местном – о господи, сколько же воды утекло – сельсовете, и была тогда Александра Михайловна Шуркой без отчества. Тетка незлая, а главное, своя, турсуновская, искренне за поселок переживающая и, если это в ее силах, готовая помочь.

Сил, правда, у нее всегда немного, потому что из-за малости своей Турсуновка вечно от кого-то зависит: то от Сходни, то от Зеленограда или, как сейчас, от Химок. Но если справку какую-нибудь нужно выписать или лампу заменить в уличном фонаре – Таня очень не любит, когда перед домом темно, – Александра Михайловна никогда не откажет. А вот, например, пруд турсуновский почистить – это уже не в ее возможностях.

Рядом с ней за столом, установленным на сцене – актовый зал администрации служит всяким целям, тут и дискотеки случаются, и распродажи, – расположился молодой мужик в хорошем костюме и розовой рубашке.

– Ну что, будем начинать? – сказала Александра Михайловна, обращаясь больше не к залу, а к своему соседу. – Опоздавшие подтянутся… Итак, мы вас сюда пригласили, чтобы рассказать, что ждет нашу Турсуновку, как будем развиваться, поделиться планами, выслушать, конечно, мнение жителей… Вот я вам хочу представить Дениса Ивановича, он из компании «Терра». Компания известная, солидная, много строит по области… вот с ними у нас планы, так сказать, совместные… будем сотрудничать, на общее, как говорится, благо… в целях дальнейшего развития… Денис Иванович, прошу.

Денис Иванович приветливо улыбнулся и заговорил, не вставая с места, лишь слегка подался вперед.

– Дамы, господа… – Тут бабки в зале оживились: они такое обращение слышали только в сериалах. – Я имею честь представлять самого динамично развивающегося девелопера области, компанию, как правильно отметила Александра Михайловна, «Терра лимитед». Мы приняли участие в конкурсе на инфраструктурное развитие… э-э-э…

– Турсуновки, – пришла ему на помощь Александра Михайловна.

– …совершенно верно, Турсуновки. И как бы стали победителями… это высокая честь… и вот, собственно, хотелось бы выслушать ваши пожелания… поделиться нашими наработками, которые нацелены на взаимовыгодное сотрудничество…

– Что делать-то будете? – спросил кто-то нетерпеливый из зала. – Асфальт менять? Или что?

– Товарищи дорогие, давайте дадим высказаться уважаемому гостю, – укоризненно сказала Александра Михайловна.

– На этом этапе не могу вам ответить окончательно утвердительно, уважаемый, – Денис Иванович заговорил быстрее и тише, – но одна из опций проекта предусматривает коммуникационную связку от железнодорожной станции… согласно генплану… к заводу железобетонных изделий… сразу улучшится дорожная ситуация… в целом… появятся новые инвестиционные возможности…

– Дорога, значит, – констатировал тот же голос. – Через поселок?

– Ну, как один из возможных вариантов мы рассматриваем…

– Других-то нету…

Тут снова решила вмешаться глава администрации, но Денис Иванович жестом остановил ее, показывая, что он справится и сам.

– Мы исходим из оптимальных критериев… стремимся к конструктивному позитиву в области урбанистики… и в этом смысле прокладка маршрута по бывшей улице Чехова представляется…

– Как это «бывшей»?

– …разумеется, конечно, я понимаю вашу озабоченность… но поверьте, социальное партнерство для нашей компании не просто высокие слова… вот только что закончили строительство детского садика в Лугачево, вы знаете, наверное… практически закончили, в третьем квартале наверняка сдадим… поэтому, собственно, мы здесь и собрались… с целью как бы учесть все интересы жителей…

Тут вступила какая-то тетка. Но ведь Чехова, говорит, это и есть дорога. Все же по ней ездят, мы вот ездим…

– Как мы уже вместе с вами отметили, – приветливо сообщил ей Денис Иванович, – агломерация не стоит на месте, она требует развития… улица Чехова в ее нынешнем виде не отвечает возросшим требованиям… по грузопотоку… по скоростным показателям…

– Проще говоря, будет новая дорога, верно?

– Совершенно верно, благодарю вас, совершенно новая, отвечающая…

– И сколько полос?

– Согласно требованиям конкурсной документации… в целях развития… четыре полосы… с учетом дальнейших перспектив…

Зал загомонил, кто-то задумчиво присвистнул.

– Четыре полосы – это же чистый автобан… На Чехова сейчас от силы полтора ряда, и расширять ее некуда, там всё и так впритык к домам, – ни к кому особо не обращаясь, произнес коренастый армянин, который пришел одновременно со мной и стоял рядом в проходе.

– У меня такое предложение, – Александра Михайловна все-таки решила, что полемика эта требует ее участия. – Поскольку мы так можем засидеться, а люди все занятые, и вот Денис Иванович издалека приехал, а суббота все-таки, надо и о семьях подумать… так давайте мы сейчас разойдемся, обдумаем в целом всю информацию, которую нам Денис Иванович как представитель… а потом соберемся, скажем, после праздников для типа уточнения… а сейчас зафиксируем в протоколе, что ознакомились и возражений нет, а уж детали…

С самого начала было ясно, чего добиваются глава и Денис Иванович в розовой рубашке. Слушания состоялись? Возражений у местного населения не было? Все по закону? И вот когда начнется стройка и люди пойдут с претензиями, а без этого не бывает, им этот протокол в рожу и сунут. Для этого нужно здесь натараторить умных слов, заморочить всем голову и побыстрее эту говорильню свернуть.

Ладно, думаю, сейчас мы вас немного погоняем.

– Подождите, – сказал я нарочито громко. – Мы, конечно, разойдемся, но может нам Денис Иванович как представитель ответить на простые вопросы? Дома на Чехова будут сносить, чтобы дорогу эту новую построить? И если да, то сколько? Ну конкретно – какие номера? И как вообще это будет все…

В зале стало тихо.

Про снос домов – это был экспромт, игра на повышение. Есть железное правило: хочешь свары на любом сборище – выступай поабсурднее, выдвигай самые бредовые претензии, заставляй оппонента оправдываться. Именно свара и нужна была сейчас, нельзя было допустить, чтобы люди вот так разошлись, потому что потом будет уже поздно что-то выяснять и доказывать.

– Ну вот, – растерянно произнесла Александра Михайловна, – что за люди, сами же себя задерживаем…

– Шура, – миролюбиво обратилась к ней старуха в очках с дужками, примотанными скотчем, – ты просто объясни, чего будет, а мы-то чего… пусть Денис Иванович скажет, и пойдем…

Денис Иванович решил придерживаться прежней тактики, то есть говорить много, тихо и непонятно.

– Видите ли, мы пока конкретно не прорабатывали… конкурс только состоялся… но, учитывая потребности развития… возможно… какие-то объекты, попадающие в пятно застройки… мы, собственно, понимаем… но и вы должны осознавать…

Не-не-не, сказал я про себя, эти спокойной ночи, малыши, тут не прокатят.

– Какие дома снесут? Номера назовите. Вы же знаете, у вас же план есть. Или вы на конкурсе как – в устном жанре выступали?

– Все ведь может поменяться, – ответил он уже раздраженно, – как же вы не понимаете… нечетная сторона улицы Чехова планом предусмотрена… и не раз может поменяться, между прочим…

Наступило потрясенное молчание. Я и сам про снос заговорил от совершеннейшей балды, просто чтобы раззадорить собрание, и только сейчас до конца осознал услышанное.

Правда, все эти дни, с того момента, как увидел серую бумажку на столбе, я старательно гнал от себя то первое слово, которое пришло на ум, когда прочитал объявление о предстоящих слушаниях. Но оно все время возвращалось, отравляя жизнь, как мелкий заусенец, когда под рукой нет ножниц, – Химки, Химки…

Когда лет семь назад появились первые новости о том, что параллельно с Ленинградкой построят новую платную трассу и будет на ней аж по пять полос в каждую сторону, я поначалу обрадовался. Потому что сил терпеть эти пробки не оставалось уже никаких, иногда на дорогу в Москву или обратно в Турсуновку уходило больше трех часов. Конечно, новая трасса – это благо, лучше заплатить, чем в пробках провести полжизни.

Но потом возникла эта Чирикова, которая взялась бороться не против самой дороги, а против этого конкретного маршрута. Она раскопала документы, подняла скандал, и я со стыдом понял, что был неправ. Дорога, конечно, нужна, но то, что предлагалось, это был чистой воды разбой по отношению к людям, жившим в округе, и дело не только в вырубленном лесе, не говоря уже о банальном воровстве.

Чирикова оказалась боец. Ее хватило на несколько лет, волну она подняла нешуточную, и мы с Таней очень ей сочувствовали – все петиции подписывали, все посты ее лайкали, пару раз даже на митинги сходили на окраине Химок, а сколько заметок про этот лес я опубликовал у себя…

Но проиграла Чирикова в конце концов: лес вырубили, дорогу построили, да еще паре ее соратников неизвестные голову проломили, и сама она в результате уехала в Эстонию жить.

Встреча силы с соломой, резюмировала Таня, когда все закончилось. Давай, говорю, хотя бы по трассе этой новой не ездить – из принципа, но она только досадливо отмахнулась – чего уж теперь…

А вот чего теперь, вот того самого – теперь они, суки, и до нас добрались.

Ощущение было такое, как будто даже не под дых ударили, а с ноги в пах. Суки, твари алчные… как же это… суки…

Потому что никакая это, конечно, уже стала не дача в ближнем Подмосковье.

Три года назад мы закончили грандиозную – по нашим, конечно, меркам – стройку. В результате которой возник у нас на участке настоящий загородный дом – двухэтажный, по немецкому проекту сделанный, на первый взгляд небольшой и неброский, а если присмотреться – по-европейски элегантный, удобный, уютный, прагматичный в каждой мелочи.

Лена и Георгий Марковичи свой дом в Сахарово закончили строить примерно тогда же, и был он, безусловно, сильно побогаче нашего – из финского клееного бруса, с гранитными полами, со вторым светом и с двумя огромными каминами – но благородная Лена признала поражение. «Очень хорош, вот ровно то, что надо для жизни, – мрачно констатировала она, осмотрев наш дом. – А в нашем мавзолее только Ленина не хватает. Это все Жорка с его комплексами… строить надо деревянный… каркас – отстой… меньше четырехсот квадратов неудобняк… все бедное детство свое хочет компенсировать».

Дом вписался в старый дачный участок идеально, не пришлось рубить ни одной елки, только береза потом засохла у ворот, когда канаву под воду копали и прошлись ей по корням. Несрубленными елками я гордился особо, потому что они были главным достоянием участка. У всех соседей елки уже давно исчезли – их либо повырубали, либо они сами попадали от старости – а у нас стояли… высоченные, лет, наверное, сто с лишним им. Сорок семь штук, считанные.

Но главное, конечно, было в другом. Очень кстати мы с Таней построили этот дом, вот просто очень вовремя.

Идея была моя. Я предложил продать квартиру на проспекте Вернадского, оставшуюся от родителей, и на эти деньги поставить в Турсуновке что-нибудь капитальное, пригодное для круглогодичного проживания. Старую дачу не трогать, оставить как есть, а строиться в глубине участка, с нуля, благо территория позволяет – щедро оделяли номенклатуру до войны, аж по тридцать соток давали.

Дом сам по себе меня не интересовал, я вообще ко всякой недвижимости отношусь равнодушно – есть крыша над головой, всем места хватает, ну и славу богу. Просто захотелось, чтобы у нас с Таней появилось общее дело, и не мелочевка какая-нибудь, а нечто масштабное, требующее напряжения сил, но и результатом радующее.

«Смотри, – сказал я как-то вечером, положив перед собой лист бумаги, – что я придумал. Сына мы с тобой вырастили – это Андрюха. Дерево тоже подрастает – это Петя, дубина стоеросовая. Может, пора нам дом построить? Я прикинул, там в Турсуновке как раз есть поляна в левом углу, ну ты знаешь, где малина дикая, вот там можно было бы…»

Начал чертить план – как будто экспромтом, фантазируя на ходу, – хотя все уже на самом деле давно придумал и нарисовал. Но было важно, чтобы с самого начала это оказалось наше общее желание, совместная мечта, а не что-то, что мне взбрело в голову, а она вяло согласилась: ну конечно, почему бы и нет, в конце концов, твоих родителей квартира, и дача твоя, хозяин-барин, а я не против, круглогодично – это хорошо.

Если бы не этот дом, я придумал бы что-нибудь другое. Потому что видел или скорее чувствовал, и довольно давно уже, что Таня живет в каком-то постоянном напряжении. И что вот это ожесточенное раздражение, которое охватывает ее по утрам, да и не только по утрам, – оно неслучайное. И что вечерами утыкается она в какой-нибудь глупейший сериал не потому, что он ее увлекает, а чтобы со мной не заводить никаких разговоров, все чаще кончавшихся перепалками.

Я этого понять не мог. Ну что, ну вот что тебе не так? Дети в порядке, сами тоже, тьфу-тьфу-тьфу, руки-ноги на месте, квартира, машина, дача – все есть, друзей пол-Москвы… в конце концов, оглянись вокруг, посмотри, сколько людей живут в такой беде… грех жаловаться, честное слово, нельзя же так. Возраст? Да ладно тебе – это в юности кажется, что к сорока жизнь кончается… сама же говорила: давай родим пораньше, они уже будут взрослые и самостоятельные, а мы еще поживем для себя. Ну так давай жить и радоваться, а не превращать каждый день в какую-то вялотекущую трагедию неизвестно из-за чего.

Несколько раз пытался сказать все это Тане – и всерьез, и шутливо – но без толку. Кончались эти разговоры либо угрюмым молчанием, либо самым ненавистным для меня образом – слезами и истеричным, без логики и смысла, выяснением отношений, как в этих самых Таниных сериалах.

И когда пришла идея затеять эту стройку, я испытал сильнейшее облегчение – настолько она казалась верной, решающей все проблемы. Сын, дерево, дом – я сначала засмеялся, вспомнив тогда эту формулу, а потом подумал: а что, собственно, тут смешного, самые банальные рецепты – они и есть самые верные.

И оказался прав, все получилось, идея моя сработала.

В тот вечер, когда я впервые предложил Тане построить в Турсуновке дом – я говорил «поставить», так мне почему-то больше нравилось, – мы просидели у компьютера до половины третьего. Смотрели проекты, цены, изучали рынок – за сколько можно продать квартиру на Вернадского – снова возвращались на сайты строительных компаний… Пока в глазах не начало рябить от всех этих архитектурных решений, схем водоснабжения и ландшафтных дизайнов.

И закончился тот вечер так, как уже давно не было. «Пашка, какой же ты молодец, как же мне с тобой повезло», – вдруг сказала Таня. Я обнял ее одной рукой, она прижалась щекой к моему плечу и требовательно прошептала: «Нет, как следует давай обнимай… я у тебя тоже ничего…» И я увидел, как она расстегивает пуговицы на халате, и понял, что счастлив – не только от того, что сейчас будет, а больше потому, что все в жизни сложилось правильно, и Таня меня любит, и ценит то, что я для нее делаю, и я ее люблю, и все у нас будет хорошо, и сейчас хорошо… и сейчас… и сейчас… Заснули тогда под самое утро. Последним, что Таня уже в полусне сказала, было: «После такой ночи, боюсь, детскую надо будет предусмотреть…»

На следующий день забросили все дела, Таня отпросилась на работе, а мне уже и отпрашиваться было негде, и снова уселись перед экраном – смотреть, прицениваться и выбирать, но уже без спешки, основательно и въедливо, в чем Тане равных немного.

Дело было в марте, а уже на майские начали копать яму под фундамент, и на год я превратился в прораба, а также снабженца, работника технадзора, охранника склада, и кто там еще бывает на стройке.

Опыта в этом деле ни у меня, ни у Тани не было ровным счетом никакого. Самое большее, с чем мы до того соприкасались, был косметический ремонт в квартире, да и тот делал дальний родственник Марковичей Валера, которому можно было довериться без оглядки. А тут целый дом, от «нуля» до последнего выключателя…

Поэтому все ошибки, которые могут допустить застройщики-дилетанты, мы совершили, начав с классической – приступили к делу, не продав родительскую квартиру, то есть не имея на руках всю сумму. Так не хотелось терять год, так важно было, чтобы поскорее сбылась эта наша мечта. Я взял кредит и потом еще полгода бегал, как цирковая лошадь по кругу, по всем друзьям, одалживая и переодалживая.

Как ни странно, меня это совершенно не угнетало, не раздражало, хотя просить кого-то, тем более о деньгах, я ненавижу. Но тут знал – зачем, и это оправдывало всё, любые унижения. И знал, что, если вдруг понадобится, с такой же легкостью, как сейчас я занимаюсь этой стройкой, продам к чертовой матери все, любую недвижимость и движимость. Потому что ничего важнее наших с Таней отношений не было, нет, и не будет в моей жизни.

Когда слушания в администрации закончились, я позвонил Тане, сказал, что задерживаюсь ненадолго и чтобы садились за стол без меня. Рассчитывал, что опоздаю минут на сорок, а вышло – на полтора часа. Таня несколько раз звонила, но я не стал отвечать – не до того было, да и не любитель я объясняться по телефону.

Но вопреки ожиданиям, дома особых претензий мне предъявлено не было, потому что не к сроку явились все. Андрей с женой Оксаной и Петя добирались вместе и угодили в пробку на Войковской, а Марковичи, те вообще подъехали одновременно со мной.

Пока шли вместе от ворот до дома, Лена выступила с традиционной тирадой – вот, у людей на участке рай земной, и деревья растут, и кусты, а у нас чистое поле для гольфа, благо бы играл еще кто, – адресованной мужу, который настоял на устройстве газона.

– Ленка, – говорю ей, – ты не понимаешь. У нас дачный участок, а у вас английское королевское поместье, вам положено иметь газон и стричь его двести лет.

– Как же, как же, – отвечает, – если только голову не отрубят, как Карлу Первому.

– Ничего себе! Да ты энциклопедист.

– Не надо грязных подозрений, – мрачно сказал Жора, – это она только что «Двадцать лет спустя» перечитала.

Таня

Я стараюсь сама никогда не опаздывать и в других этого не терплю. Тем более когда много народу и все рассчитано по времени. Три раза мне, что ли, все подогревать?

Вышла на крыльцо, смотрю – идут все: и Пашка, и Марковичи, но при этом не торопятся, как будто так и надо.

– Вы, – кричу, – издеваетесь, что ли, над хозяйкой? А тебя, Паша, убить мало, ты почему трубку не берешь?

– Не мог, – отвечает, – прости. Сейчас выпьем по первой, все расскажу.

Пашка любит посиделки. И совсем не только за возможность выпить и вкусно поесть. Скорее за треп этот дружеский, за байки и анекдоты, за восторг, как он выражается, человеческого общения. Он говорит, что если не с кем выпить и языки почесать, значит, ты либо слепоглухонемой, либо человек говно, причем скорее второе, чем первое.

Я не против баек и анекдотов, если только не слушать их по сто тридцать пятому разу.

Но так хорошо, надо признать, давно не сидели. Я приготовила плов по рецепту, подсмотренному у таджиков, которые у нас дорожку клали на участке: рис обязательно «Янтарь», курдючное сало и не баранина, упаси господи, а постная говядина. Марковичи еще бутылку кальвадоса привезли, а это единственное, что я из крепкого люблю.

Ленке, конечно, отдельное спасибо, которая оценила качество выпивки и закуски и великодушно согласилась поработать водилой.

Павел

Таня не любит ни в гости ходить, ни у себя принимать. Она не мизантроп, но необязательными разговорами тяготится, а если к себе звать, то это всякий раз превращается в трудовой подвиг, потому что все – еда, выпивка, сервировка – должно быть безупречным. Сама над собственным перфекционизмом смеется, но бороться с ним отказывается.

Но тут был, конечно, особый случай. Ребята в кои веки приехали все вместе, и не на бегу заскочили, а основательно, без суеты, и Георгий с Леной, которые за давностью знакомства никакие уже стали не друзья, а самые настоящие родственники. Не виделись все друг с другом действительно давно, новостей накопилось с избытком, было что обсудить, один свежий БМВ Марковичей стоил подробного разбора.

Мы с Жорой свернули было в какой-то момент на происходящее в стране, но Оксана взвыла и попросила этого не делать, потому что президент ваш – зрелище настолько неэстетическое, что от одного упоминания о нем у нее, чтоб вы знали, пропадает аппетит.

– Ну хорошо, хорошо, – отвечаю, – мы не будем. Давай тогда, Жора, поговорим о бабах.

– Давай, – говорит. – Мне лично из присутствующих больше всех нравится Оксана. Она и питается хорошо, и президента не любит.

– Вы видите перед собой человека, – грозно сказала Лена, – который собирается сегодня проделать путь отсюда до Сахарово пешком.

– Публика, к десерту все готовы? – спросила Таня. И вдруг посмотрела на меня в упор. – Так что там было, на слушаниях твоих? Почему на звонки не отвечал?

А мне-то казалось, что за всей этой суетой и разговорами Таня забыла о том, где я был днем. Но нет. Я расстроился. Так хотелось спокойно досидеть за столом в этот вечер, отложив все малоприятное на потом.

– Что за слушания? – поинтересовался Жора.

– Да ну, – говорю, – пока не очень понятно… короче, образовались тут у нас некоторые новости. Слушания сегодня были в администрации. Общественные, ты будешь смеяться. Александра Михайловна, глава наша, приволокла какого-то хрена с горы из строительной компании. Дорогу они хотят делать через поселок, от станции до завода ЖБИ, который за сходненским кладбищем. Завод этот, как я понимаю, им же и принадлежит.

– Ну так дорога, – спрашивает Жора, – это же хорошо? А то на ваш асфальт без слез не взглянешь…

– Хорошо, но не очень. Они планируют по две полосы в каждую сторону и под это дело собираются снести всю нечетную сторону улицы Чехова – ну то есть все, что напротив нас.

Я поднял голову. Таня по-прежнему смотрела на меня в упор и молчала.

– Да, дела… – задумчиво сказал Жора.

– Круто! – это подал голос Петя.

– Что тебе круто? – поинтересовался у него Андрей.

– Ну дорога – это же круто…

– Дятел, ты хоть понимаешь, что это значит? Год как минимум папа с мамой будут жить на стройке… все тут перекопают… а когда она закончится, то будет не домик в деревне, а промзона в Бирюлево… грузовики круглые сутки…

Тут в разговор вмешалась Оксана:

– А я, между прочим, рассчитывала, что они здесь внуками займутся в тишине и на свежем воздухе…

– А? – оживилась Таня, даже оторвала взгляд от меня.

– Нет, Татьяна Константиновна, это я так, теоретически…

– А-а-а… – разочарованно протянула Таня.

– И что слушали-постановили? – спросил Жора.

Деваться было уже некуда.

– Глава администрации, – рассказываю, – она тетка неплохая, но начальству поперек слова не скажет никогда, и застройщик этот, который конкурс выиграл, проходимца кусок… «Терра» какая-то… кто-нибудь слышал про них?.. Ну вот, они хотели забормотать это дело – типа, давай, давай скорее, да, дорога будет, но вы не волнуйтесь, все интересы мы учтем, никого не обидим, а теперь быстренько проголосуем, что все за, и побежали по своим делам. А пришли на эти слушания – кто? Ну там были из новых домов вменяемые люди, но в основном бабки местные, им голову заморочить – задача для дурака. Если бы я не наехал на этого деятеля – ответьте четко, говорю, где пойдет дорога и какие дома будут сносить, – они бы так и проголосовали. Иди потом, доказывай. Слушания были? Были. Против дороги кто-нибудь возражал? Вот и гуляйте теперь. Он мялся, жался, но я его додавил – четыре полосы от станции до завода ЖБИ и, соответственно, сорок два дома – давай до свидания.

– Но это же, наверное, частная собственность? – предположила Лена Маркович.

Ответил ей Андрей.

– Теперь с этим просто, теть Лен. Когда в Сочи землю отбирали под олимпийские стройки, они закон приняли специальный – сначала только для Краснодарского края, а потом и федеральный. Если проект инфраструктурный – дорога, проще говоря, или, например, аэропорт – а твой дом мешает стройке, то два месяца с момента объявления – и отдаешь без разговоров, причем по их оценке. Они нам в бюро его присылали на экспертизу, мы его до ума доводили, там первоначальный текст был – бред идиота, вы даже не представляете, какие в этой Думе сидят полудурки.

– И что – довели до ума? – спросила Таня. – Моя тебе, Андрюша, огромная материнская благодарность…

Петя мимо такого шанса пройти, естественно, не мог.

– И эти люди позволяют себе называть других дятлами… Когда начнется, Андрюха, ты пойдешь по статье «пособничество»!

– Что начнется? – забеспокоилась Оксана.

– Эта… слово забыл… на «ция» заканчивается, но не монстрация… короче, как у хохлов.

– Люстрация, – говорю, – неуч.

– О, точняк!

– Типун вам на язык, – вмешалась Таня.

Андрей попытался дать младшему брату подзатыльник, но тот увернулся.

– Р-р-революционер…

Оксана, не отрываясь от планшета, в котором она что-то набирала, заметила:

– Вот куда, жалко, не успели съездить, так это во Львов… говорят, там красиво… но теперь же опасно, наверное? Мы, кстати, Татьяна Константиновна, доехали до этих… как их… Соспеля и Раматюэля, которые вы хвалили. Ну не знаю, так все в общем симпатично, но уж какая-то совсем деревня, после десяти и пойти некуда.

Оксана не была бы собой, если бы не продемонстрировала Тане самостоятельность суждений. Отношения у них, в принципе, неплохие, но бывает, что сцепятся на ровном месте. Тут важно их в самом начале развести по разным углам ринга, для чего годится любая отвлекающая реплика.

– При таком, – говорю, – курсе мы все скоро дальше Воронежа не уедем.

– Анекдот знаете? – спросил Андрей, тоже почувствовавший угрозу. – Где лучше хранить деньги? Деньги лучше хранить в рублях – в куче рублей никому не придет в голову их искать…

Откликнулся и Петька:

– Это развитие событие описывается одним словом – на «п» начинается, на «ц» заканчивается, шесть букв, у вас одна попытка!

«Петя!» – рявкнула Таня, но Оксана поддержала мизансцену. Она выкатила глаза и высунула язык, изображая олигофрена, и поинтересовалась:

– Холокост?

Лена Маркович озабоченно посмотрела на часы и спросила, не собираются ли присутствующие смотреть «Небесную любовь». Там, жалобно сообщила она, сегодня предпоследняя серия, и он от нее, похоже, должен уйти, чтобы в самой последней вернуться…

– Давай, сегодня будет ничья, – предложил ей Жора, – мы без футбола, ты без сериала… – и продолжил, уже обращаясь ко мне и Тане: – Что бы я на вашем месте сделал, ребята, так это быстро, не откладывая, позвал бы оценщика и зафиксировал стоимость дома и участка. Текущую. Если что, это документ, его потом в суде можно предъявить.

Сказано было всерьез, веско. Иногда – в редких, правда, случаях – Жора берет такой тон. Он старше на семь лет, а главное – много опытнее в практическом устройстве жизни и считает своей обязанностью меня опекать.

– Что «если что»? – потерянно спросила Таня.

– Если продавать придется.

– Но мы же под снос не попадаем, мы же четная сторона…

– А если не понравится на стройке жить? – ответил Жора, – Или в промзоне, правильно вон Андрюша говорит. Потом, знаешь ли, стройка дело такое – сегодня не попадаете, а завтра еще земля понадобится подо что-нибудь… бизнес-центр какой-нибудь, жилье, да мало ли… дорога, она за собой всегда тянет.

– Черт знает что, только-только ведь построились, столько денег вгрохано, вся родительская квартира, и сил… Паша отсюда сутками не вылезал, таджикский, по-моему, даже выучил, я тоже в «Икее» прописалась… потом место все-таки такое, намоленное.

– Да, – сказал Жора, – я помню, как Пашка тебя в первый раз привез сюда с родителями знакомить, мы тоже были. Ленка, помнишь?

– Я на третьем месяце была, меня тошнило все время, – сообщила Лена. – Помню, как Владимир Львович про троллейбус пел, а Людмила Николаевна все удивлялась, что Танька слов не знает, это еще при Брежневе было… Скажи, Тань, вот эти ламбрекены – тоже икеевские?

– Да всё оттуда, – отозвалась Таня, – нравятся? Копейки, между прочим, стоят.

– При Ельцине уже все-таки, – уточнил Жора. – А гитара отцовская, кстати, жива? Семиструнка, редкая вещь…

– В старом доме лежит, – говорю. – Не поверишь, восемь лет прошло, так до сих пор стараюсь туда лишний раз не заходить, каждый раз себя заставляю… и Окуджаву почти никогда не слушаю, не могу.

Оксана подняла голову от экрана.

– Нашла я эту вашу «Терру», сейчас посмотрим, что за напасть. Сайт богато сделан, ребята не бедные, похоже. Значит, так… трассу на Рогачево они строили, очистные в Шереметьево, коттеджный поселок в Черной Грязи… Не самый крупняк, но по областным меркам вполне ничего.

– А детский сад в Лугачево? – спрашиваю.

– Нет, такого объекта здесь нет.

– Не тяните с оценщиком, – напористо сказал Жора, подытоживая разговор. – Как только эти новости дойдут до риэлторов, цены здесь сразу рухнут. Если уже не дошли.

Я решил, что хватит с меня, пожалуй, на сегодня этой темы. Не тихий семейный ужин получился, а какое-то продолжение этих слушаний, не к ночи будь помянуты.

– Я, – говорю, – вам сейчас сюжет доскажу, и хватит о грустном… суббота, в конце концов, для человека. Я бабок местных сагитировал на народное сопротивление. В протоколе записали, что мы все против, это раз, а во-вторых, создаем инициативную группу – по три представителя от четной и нечетной стороны Чехова – и начинаем войну с диким капитализмом, свившим гнездо под сенью антинародного режима. Не забудем, значит, не простим. Кто кофе, кто чай? Танька, ты десерт людям обещала? Давай тогда, отвечай за базар.

Марковичи уехали рано, у них на утро были намечены какие-то дела, даже кальвадос остался недопитым. Оксана, Андрей и Петя, решившие ночевать, пошли на второй этаж и там затеяли партию в «Монополию» – в память прошлых лет, как выразился Петя. До гостиной доносились их азартные выкрики: «Покупаю!», «Строю!», «Продаю!». Я начал было убирать со стола, но Таня меня остановила.

– Оставь, я потом все сделаю. Давай посидим спокойно пять минут. Расскажи, что там еще было.

Я сел рядом с ней.

– Ты знаешь, – говорю, – они на меня произвели сегодня впечатление, бабки эти. Когда до них доперло, что происходит, они вдруг оказались вполне молодцы, сорганизовались быстро, мы выработали план действий… просто молодцы… да там не только бабки… самый смешной – армянин один… Тебе неинтересно?

– Мне интересно, – отвечает. – И в чем план?

– Я им объяснил, что надо делать, куда писать, как соседей агитировать, как подписи собирать… они и с интернетом дружат, ну, не все, конечно.

– Бороться и искать?

Сказано было холодно, почти враждебно.

– Ну да… найти и перепрятать. А какие варианты? Если они начнут дорогу эту – прав, похоже, Жорка, нам мало не покажется. Надо бодаться… а что поделаешь в этой ситуации?

– Ничего не напоминает?

– В смысле?

– В смысле, что было уже все это – подписи, петиции, пикеты. И за Луневскую больницу боролись, и за парк на Куусинена, и против мусорного завода в Зеленограде, и за Химкинский лес – за что мы только не боролись, а результат?

– Ну не знаю… – говорю. – Луневскую больницу отстояли, между прочим, в конце концов.

– Да, отстояли! После того как пол-Москвы за нее три месяца в падучей билось! За одну вшивую больницу… Бахмину еще вспомни: какое счастье – выпустили беременную бабу, мать двоих детей, которую посадили за то, что она отказалась сдать своего начальника, вот он, триумф сил добра!

Тут ты права, думаю, тут не поспоришь…

Таня

Луневскую больницу я зря помянула, наверное.

Лет пять назад Паша набрел в интернете – в жж еще, фейсбук только-только начинался – на один текст, который произвел на него сильное впечатление, он вообще легко заводится.

Молодой парень, вполне успешный московский врач-кардиолог взял да и пошел работать в богом забытую районную больницу в Лунево, где у него была дача. И за год добился того, что тамошние бабки и деды стали помирать от инфаркта в два раза реже, чем раньше. И вот этот Михаил Артемьев рассказал, как ему это удалось сделать в той совершенно беспросветной луневской жизни, в которой предыдущий кардиолог уволился из больницы ради заработка официанта в местном ресторане. Спокойно так рассказал, без малейшего пафоса и надрыва, никаким героем себя не выставляя. И мало того, написано было просто здорово – чистым языком, с массой точно подмеченных деталей, умно, грустно, местами дико смешно.

Пашка купился на этот текст с ходу. Чехов не Чехов сказал, но русской литературе этот парень точно не чужой, а главное – за ним есть поступок. Я согласилась.

Мы поехали в Лунево, нашли этого героя и были совершенно счастливы, потому что все надежды сбылись. «Текст никогда не врет», – сказал Паша, гордый таким замечательным открытием.

Михаил Артемьев оказался парнем – ему было тридцать два – начитанным, остроумным, обаятельным. И врач он действительно был отличный. Мы посидели на приеме, посмотрели, как он разговаривает с больными – не жалея времени, терпеливо и в то же время строго, выговаривая за пьянство и курение. Тетки местные от него, конечно, млели.

После возвращения из Лунево Паша заставил прочитать эти записки всех, кто попадался под руку, – друзей, приятелей, знакомых и полузнакомых. Сам сделал большой репортаж у себя, не поленился и обзвонил все дружественные издания. Даже один федеральный канал удалось загнать в Лунево, и они сделали убогий сюжет про врача-подвижника, всей душой радеющего за свой край.

Еще Артемьевым заинтересовался серьезный денежный человек Валера Петров, с которым мы подружились когда-то во Фьюмичино, где из-за исландского вулкана просидели рядом в ожидании вылета часов восемь.

Валера занимался всем понемногу – от дорожного строительства до разработки софта, но всякий раз с большим успехом – деньги его любили, что называется. При этом он не скупясь жертвовал на любые общественные нужды.

Валера человек практичный, объяснил Паша его мотивы, он желает подстраховаться перед Страшным судом, минимизировать риски. Дурак ты, ответила я ему, – всех, у кого денег больше на три рубля, чем у тебя, считаешь циниками.

Чем посодействовать? – поинтересовался Петров, присмотревшись к нашей кампании в пользу Артемьева и Луневской больницы.

В результате через полгода в больнице закончили ремонт кардиологического отделения – такой, что местные приходили не лечиться, а посмотреть на плитку в туалете. Навезли еще аппаратуры всякой, даже сильно недешевый эхокардиограф, не говоря о новых койках, белье и куче всякого подсобного барахла, необходимого в больничном деле.

Отмечали окончание ремонта в «Пушкине» – Валера настоял на размахе. Паша чувствовал себя триумфатором: он же был первопроходцем с этим текстом артемьевским, с которого все началось, и Валеру тоже он сообразил подключить… Нет, упаси господь, вслух бы он этого ни при каких обстоятельствах, конечно, не произнес, наоборот, всячески от комплиментов и тостов в свой адрес отмахивался, но про себя знал, что гордиться есть чем, я-то видела. Дело и правда было сделано большое.

Паша не любит рассуждения про то, что политика вся эта – грязь, а заниматься надо малыми делами, типа, сначала в подъезде убраться, а потом уже во двор выходить, он от них просто звереет. Вздор, говорит: можешь что-нибудь серьезное сделать – сделай, что-то малое – тоже полезно, но почему одно должно противоречить другому? Наоборот, одно из другого должно вырастать и прирастать.

Поэтому он тогда в «Пушкине» затеял с Артемьевым разговор про скорые выборы в городскую думу в Лунево и что общественная нива стоит нескошенная, а с его нынешним весом и популярностью имело бы смысл подумать о такой перспективе. Пускай, отвечал Миша, еще постоит без меня. Но Паша отступать не собирался.

Только дело оказалось вовсе не сделанным, как вскоре выяснилось.

Через неделю после окончания эпохального ремонта кардиологическое отделение в Лунево закрыли. Пришла комиссия, осталась недовольна качеством работ, не обнаружила сертификата на какие-то катетеры, зато нашла просроченные огнетушители – и все опечатала. Привет, как говорится, горячий всем малым делам и большим планам заодно.

Паша помчался в Лунево разбираться. Вернулся – рассказывает: сначала, говорит, я думал – Довлатов, потом понял – Гоголь.

Коллизия прояснилась быстро, и была она незамысловатой. Луневский мэр – бывший начальник пожарного депо – рассудил, что больница есть такой же хозяйствующий субъект, как и любое другое заведение на вверенной ему территории. А раз так, значит, должна, как все, откатить, если произвела крупные траты. Мысль о том, что траты эти были не бюджетные, а из частных денег, мэра совершенно не смутила, даже раззадорила: сами нажились – в этом он был убежден свято, – теперь делитесь. Мало того, что отделение закрыл, он еще и против Миши Артемьева обещал дело возбудить – либо за растрату, либо за мошенничество, не решил пока.

И понеслось. Луневская больница к тому времени стала местом известным и по-хорошему модным, многими ценимым. На нее охотно жертвовали, молодняк толпами ездил в Тарусу волонтерить, Миша стал завсегдатаем самых прогрессивных московских тусовок. Поэтому скандал получился полноценный.

Поднять волну в интернете по такому случаю было, понятно, несложно. Но и лучшие столичные перья не остались в стороне, решив, что раз по серьезным вопросам голос возвысить не дают – намордник мешает, то уж мелкие провинциальные сатрапы нам сейчас ответят за все сполна.

Валера Петров тоже пришел в ярость, но подошел к делу прагматично – пригнал в Лунево трех мрачных мордоворотов из своей службы безопасности, которые припарковали у ворот дома Артемьева «гелендваген» и посменно прохаживались по улице, демонстрируя, что добро оказалось с кулаками.

Крик, шум, проклятия и обвинения продолжались недели две, не давая никакого результата, – отделение стояло закрытым.

Дело решила крошечная заметка в суконной «Российской газете» – о том, что не ценят еще у нас порой кое-где на местах труд врачей-подвижников. Но это было единственное издание, которое попадало на стол к калужскому губернатору и служило ему руководством к действию. Велено было отделение открыть, подвижника оставить в покое, мэра выгнать взашей, а сменщику его поставить ясную задачу – чтобы впредь в городе было тихо. Артемьев отправился принимать больных, московские болельщики Луневской больницы отпраздновали победу и занялись своими делами, всё успокоилось.

Павел

Луневскую больницу спасла, конечно, Таня. И знал об этом только я. Ее подруга детства Ира Лебедянская работала в «Российской газете» и помогла пристроить туда заметку про все это безобразие, которая дело и решила в конечном счете.

Знал и ценил, потому что тут, как и со стройкой нашей, было самое главное – наше общее, совместное, важное дело. Как мама говорила: «Хер до колена и у слона в зоопарке есть. Главное, чтобы с человеком утром было о чем поговорить».

Поэтому сейчас, когда Таня вспомнила про Луневскую больницу с каким-то высокомерным пренебрежением, это меня задело.

– Ты так говоришь… Мне казалось, что тебе это важно. Для меня знаешь, что было главное? Что мы все это вместе…

– Было… – отвечает. – Вот именно что было. Паша, надо же когда-то посмотреть на вещи здраво – сплыло это все.

Мне бы остановиться, не продолжать, но все казалось, что разговор этот не всерьез. То есть тема-то важная, но Таня возражает не по сути, а так – скорее из вредности.

– Но теперь-то другое дело. Химкинский лес и все остальное, ну да, ну конечно… Но это же наше. Ты же знаешь, я березки эти в гробу видал, но родители последние жилы из себя тянули, чтоб участок купить и дачу завести, как у людей, мы тоже упирались с этой стройкой, сама же говоришь…

Она ответила не просто неприязненно – зло.

– Наше? Что тут наше, Паша, что?! Как было все народное… антинародное…

– И как ты себе это представляешь? – спрашиваю, – наплевать, и пусть делают что хотят? Кстати, о народном. С нами – это еще полбеды, тем более что под снос мы действительно не попадаем. Но если мы не впишемся, они бабок этих просто без соли съедят, за бесценок участки скупят, бомжами их сделают – ты же знаешь, это саранча беспредельная…

– И с нами тоже съедят, – отвечает, – не хотелось бы тебя расстраивать. И нас заодно, со всем нашим народолюбием и правдоискательством. И вся эта наша борьба… Ты уверен, что мы за народное благо старались? А не за собственные фантазии?

– Я не понимаю, – говорю, – чего ты…

– Чего я… вот скажи честно: не страшно тебе?

– Чего?

– Всего! Вот всего вот этого…

Я не ждал этого разговора, тем более такого накала в Танином голосе. Мне казалось, что она, расстроившись, конечно, все равно в конце концов примет мой взгляд на вещи и поддержит, как поддерживала всегда.

– Ты что имеешь в виду? Вообще или дорогу эту?

– Да все вместе, все! Ты что, слепой, ты не понимаешь, что вокруг происходит? Ты же видишь: все валится, кончается очередной нэп, у нас на глазах кончается! Ведь это сборище воров – они же нас всех доведут… до войны, до голода доведут, до погромов! Ты же историю знаешь, ты по Ключевскому диплом писал. Всю дорогу они обирали народ, как баранов, так и будут обирать, пока их на фонарях вешать не начнут. Потом следующие придут грабить, спасибо, если не убивать… Тысячу лет в этой стране ничего не меняется! С чего ты решил, что в этот раз по-другому будет?

– Я вижу все не хуже тебя, – отвечаю.

– Видишь – и что? И что?! У тебя же на все один ответ – напиться и забыться, по утрам такой перегар в комнате стоит, дышать невозможно. Что ты молчишь?

– Слушай. Давай мух от котлет…

– Давай, давай, отделим, конечно, но я так больше не могу. Мне здесь все не нравится, понимаешь, все!

– Понимаю… мне это все тоже восторга не внушает, как ты догадываешься. Ну и?

– Не знаю, – говорит, – не знаю я! Но что-то же надо делать!

– В посольство сходить?

Это я попытался обратить разговор в привычную шутку. Иди сама, раз тебе нужно, отвечал я неизменно на ее предложения – а говорено об этом было тысячу раз – иди, не сомневайся, дадут тебе гражданство. Ты им расскажешь в подробностях, как ты со мной мучаешься, они поймут, что это в чистом виде еврейское счастье, и на этом основании, конечно, дадут.

В этот раз шутка не удалась.

Наутро мы оба сделали вид, что вчерашнего разговора не было. Таня уехала в университет, несмотря на воскресенье. А может, просто не хотела дома оставаться. Я отправился по поселку. В люди, что называется.

Марина

Мама в субботу днем сходила в администрацию на собрание какое-то. Вернулась к вечеру бледная и с плохими новостями. Сносить нас будут, говорит. Дорогу будут строить по Чехова, и все дома по нашей стороне снесут. Потому что дорога должна быть широкая, а места нету. Всю нечетную сторону, сорок два дома, всех снесут.

А нас, спрашиваю, куда же?

А непонятно пока.

Я первым делом про стеклопакеты подумала, конечно. Ведь только закончили, два месяца делали, весь дом разворошили. Два года на них копили. Мы хотели летом делать, а тут объявление прочитали про акцию, что если сейчас, то каждое третье окно бесплатно. Мы посчитали, и получилось, что тогда и на веранду хватит…

Господи, а собак куда же? И вообще, разве можно так – взять и снести? У нас же все оформлено, и свидетельство есть, и налог мы заплатили в этом году, я в Химки три раза моталась, пока они нас в кадастре отыскали.

А потом вспомнила, как Ольга на работе рассказывала. У нее крестная в Бутово, у них тоже дом, ну, в поселке. И их выселять стали, потому что на этом месте стройка должна была начаться. Они: а куда нас, а мы же здесь всегда? Ничего, говорят, не знаем, земля не ваша, а государственная, берите компенсацию и убирайтесь. Ужас.

И на маму смотреть страшно. Это ее бабушки дом, еще с до войны, а может, и раньше. Вот она в огороде своем копается, это для нее спасение летом. А зимой мается: один телевизор.

Но главное – собаки, да, они же привыкли тут. Жужу на станции подобрали, я даже не помню, в каком году, а Тоша сам прибился, сначала его на участок пустили, потом он в дом пробрался.

Мам, говорю, ты хоть толком объясни, что там было, на собрании этом. Когда будут дорогу строить? И как с нами? Деньгами дадут за дом и участок? Или квартирой? Ну вообще, чего там говорили?

А она какая-то вообще никакая. Давление померяли – все ясно, сто восемьдесят верхнее. Это для нее очень много. Капотен приняла, вроде, полегчало. Но рассказать толком все равно ничего не может. А мама ведь не бестолочь. Просто не понятно ничего. Сносить вроде должны, но как дальше – не сказали. О господи, господи, вот же не было печали…

Мама отлежалась немного, в себя пришла, начала связно рассказывать – хоть что-то стало понятно.

Мужчина, говорит, там один был, на собрании, Павел Владимирович, тоже с Чехова, но у него дом по четной стороне, их не сносят. И он лучше всех выступал. Он Александре Михайловне, главе нашей, которая все это вела вместе с каким-то мужчиной из строительной компании, сказал, что нет, что по-вашему не будет.

А как, а что делать?

Павел Владимирович предложил, чтобы все, кто под снос попадают, жаловались. И четная сторона нас поддержит, потому что если дорогу эту начнут строить, им тоже жизни не будет. Шурка, рассказала мама – это она Александру Михайловну так называет, главу нашу, они одноклассницы – хотела, чтобы мы протокол подписали, что возражений нет против стройки. А Павел Владимирович объяснил, что если сейчас подпишем, то все, значит, мы за дорогу и больше с нами никто и разговаривать не станет. И все сказали, что не будут подписывать.

А дальше что?

А Павел Владимирович предложил, чтобы по три человека выбрать от четной и нечетной стороны и они будут всех представлять и жаловаться. Маме, конечно, больше всех надо, она сказала: давайте у меня соберемся, я все равно пенсионерка, всегда дома.

Вот они собрались вчера, обсуждали. Наталья Никифоровна из пятьдесят седьмого дома, Вартан, который строитель, женщина одна, хорошо одевается, еще другие, я не всех запомнила.

А Павла Владимировича, оказывается, я знаю. Видела, когда он с собакой гуляет. И я гуляю иногда, когда погода хорошая. Но у него пес очень злой, бросается на других кобелей, поэтому он с ним ходит подальше от всех. Я ему сказала: я вас знаю, у вас пес злой, а он сказал, что не злой, это порода такая – они должны хозяина охранять.

Я с ними не сидела. Чай-печенье поставила, собак на кухню загнала и сама туда же. А Павел Владимирович говорит: идите тоже с нами. А когда он курить пошел, я пошла с ним показать, где свет на крыльце включается, и мы поговорили.

Что с нами будет? – спросила. Он ответил: надо бороться. Бодаться – так сказал. Иначе обманут, и останемся мы ни с чем. Дадут копейки, и иди гуляй. Если упремся все вместе, сказал, они отскочат, я уверен, им лишние скандалы не нужны. Пока никто не умер – все живы, пока никто не выиграл – никто не проиграл. Кто-то же правильно сказал: единственное, чего надо бояться, – это своего страха… не помню, говорит, кто.

Я ответила: Рузвельт. Президент Америки, когда у них кризис был.

Павел Владимирович сказал: ого!

Я объяснила, что у нас тарелка стоит, «Триколор», там в пакете есть «Дискавери»… вот… исторические фильмы показывают, мы смотрим, и про зверей еще хороший канал.

И я, говорю, все понимаю, но бабушкам ужасно страшно. Они же против начальства никогда. Не умеют они это. Да что говорить, тут у всех свои трудности, куда ни посмотри. Дмитрий Егорович, скажем, только с огорода своего и кормится, летом на станции торгует… лук, малина. Вартану что теперь, обратно возвращаться? Он двадцать лет пахал в шиномонтаже своем на этот дом. У Аркадия Борисовича жена с рассеянным склерозом, они квартиру сдали в Москве, переехали на дачу, и то на лекарства еле хватает. Нам тоже некуда деваться совсем… Но больше всего собаки убивают. Они же старые, и они привыкли, что есть участок. Нам если компенсацию заплатят, ну на что ее хватит? На однушку где-нибудь в Сходне на окраине. И как мы там с ними вчетвером? А гулять? Мама не потянет, а я весь день на работе.

Павел Владимирович засмеялся и сказал: да, про зверей хороший канал, и вообще, люди, которые о собаках раньше себя заботятся, – они настоящие люди. А если дети появятся, вы об этом не думаете?

Да ну, какие дети, откуда… В поселке одни старики остались, на работе у нас все женщины, что ж мне, в маршрутках знакомиться?

Да ладно, говорит, ни за что не поверю, что такая видная девушка – и никого.

Я рассказываю… Вот Петя был, мы на свадьбе одной случайно познакомились, просто сидели рядом. Он из Зеленограда и маме даже понравился. Только был да сплыл Петя. Бухие машину угнали с другом, просто покататься. Их поймали. Менты говорят: выбирайте, или мы на вас еще три угона повесим, или контракт подписывайте в военкомате, у нас план, полгода в Луганске – и свободны. Ну или по двести штук тащите, если есть.

Друг его нашел где-то деньги. А Петя подписал. Уже не полгода, уже восемь месяцев прошло. Ни слуху ни духу. Мне одна говорит на работе – у нее сосед тоже поехал туда – она говорит: может, женился там твой Петя, там вообще такое творится… А я думаю: да бог с ним, лишь бы не убили украинцы. Он хороший. Переживал очень, что денег не может заработать. Мы все в Сочи собирались съездить в отпуск, но тут стеклопакеты эти…

Рассказываю, а сама думаю: зачем я это делаю, вот же не было у человека других забот…

А он слушал внимательно, даже вторую сигарету закурил. И расстроился, я же вижу. Хотя что ему этот Петя?

Докурил, сказал: ладно, пошли к нашему партизанскому отряду, будем сейчас социальные сети осваивать. И не расстраивайтесь, еще найдется кто-нибудь получше вашего Пети, вы умная и красивая, значит, найдется. И вот что, говорит, оставьте вы этого Владимировича – Павла вполне достаточно.

Ну я не знаю, как это, он же очень старше меня.

Я сказала: вы телефон мой запишите, я тоже готова, если что-то надо делать, я могу, только днем мне не набирайте, я на работе не могу разговаривать. А он спросил, когда я обычно с собаками гуляю.

Павел

Понадобилась всего пара дней, чтобы произвести рекогносцировку.

В сети, кроме официального сайта, ничего существенного про компанию «Терра лимитед» не нашлось. Так, на каких-то мутных областных ресурсах пара умеренно скандальных историй, явно слитых конкурентами, да сам факт кипрской регистрации этой «Терры». Это выглядело не то чтобы необычно – все так делают, дураков нет здесь регистрироваться – но запомнить на будущее стоило. Менеджмент «Терры» как на подбор состоял из неброских Кузнецовых, Смирновых и Тимофеевых с такими же расхожими именами и отчествами – копать по ним дальше было бессмысленно, только время зря потратишь.

Гораздо более урожайным оказался звонок Сереже Горскому, с которым мы работали вместе на НТВ во времена доисторические, когда был там у меня один короткий проект, и мы с тех пор приятельствуем. После того как НТВ не стало, Сережа помыкался по разным местам и теперь зарабатывает на жизнь, возглавляя пресс-службу департамента физкультуры и чего-то там еще как раз в областном правительстве.

– Старик, – сказал Горский, выслушав мою просьбу, – профиль не мой, как ты понимаешь, моя тема – прославлять достижения регбистов из Монино и гандболисток из Балашихи. Но есть одна симпатичная девка в департаменте строительства, тоже в пресс-службе, мы с ней познакомились, когда нас всех согнали как-то на учебу…

Тут он собрался в подробностях рассказать про процесс повышения квалификации.

Я засмеялся. Еще тогда, в Останкино, Горский пользовался репутацией энергичного и удачливого ходока.

– Не стареют, я смотрю, душой ветераны, – говорю. – Ну можешь ты ее спросить про эту «Терру» – кто да что и откуда ноги растут?

– Да не вопрос.

Он перезвонил через полчаса и пересказал сведения, сообщенные симпатичной и, как выяснилось, осведомленной девушкой из строительного департамента.

Ноги у твоих супостатов, объяснил Горский, растут от химкинского прокурора. Это его компания, оформленная, понятное дело, на покойную свекровь второй жены троюродного брата. И работает эта «Терра», если ты обратил внимание, исключительно на севере области – в зоне, значит, ответственности владельца. Кто что охраняет, тот то и имеет.

А дорога эта – интересная история, это привет от Химкинского леса. Так-то она на хер никому не уперлась, потому что идет из ниоткуда в никуда, но нужна была компенсация. Дело в том, что, когда строили платник через Химкинский лес, прокурор рассчитывал, что и ему там что-то обломится. Но тут сбежались такие федеральные акулы поудить из этого бюджета, что ему пришлось умыться. И вот теперь ему по-пацански как бы возвращают должок, потому что ни у кого интереса нет, а у «Терры» этой есть.

Что за интерес?

Там у вас, объяснил Сережа, в районе Лугачево в прошлом году четыре гектара леса вырубили, короедом пожранного. Насчет короеда есть сомнения… но не это важно. По закону его должны были молодняком засадить с целью сохранения облесенных площадей. Вместо этого вдруг выходит постановление областного правительства, и эти четыре гектара переводятся… штаны на наших глазах превращаются… правильно, в шорты! Теперь это земли, пригодные для малоэтажной застройки, и были они в январе проданы на аукционе – ты, видимо, догадываешься кому. Но если нет толковой дороги, то можешь по нынешним временам даже и не начинать строить – ничего ты потом не продашь или продашь, но за копейки. Вот и вся нехитрая комбинация.

Это были хорошие новости. Что-то такое я и предполагал, конечно, узнать, но нужны были факты, а не версии.

На самом деле то, что рассказал Горский, выглядело обнадеживающе. Провинциальный прокурор, в конце концов, не самый страшный зверь в этих джунглях.

Я опасался чего-нибудь похуже – каких-нибудь серьезных монстров вроде тех же Ротенбергов, которые катком прошли через Химкинский лес, и когда надо было дать кому-то по голове, их это не сильно останавливало. Жалкая дорога где-то на отшибе – не их, конечно, масштаб. Но по нынешним временам, когда пирог съежился, а едоков меньше не стало, все возможно – вон как они пошли друг друга сажать и убивать за бюджеты в три копейки. Но нет, химкинский прокурор, значит. Это хорошо, думаю, с этим бодаться можно, это мы умеем…

Этот азарт я впервые почувствовал давно, в тот незабываемый девяностый, когда стараниями Горбачева вся страна вдруг узнала, что выборы – это не только голосование за нерушимый блок коммунистов и беспартийных под пение Кобзона и с дешевыми пирожками на участках. Новость о том, что в Москве будут выбирать – свободно, выдвигайся кто хочешь – неслыханного какого-то мэра и депутатов Моссовета, появилась осенью, сами выборы должны были состояться в марте.

И мне пришла в голову безумная идея – взять да и выдвинуть своего кандидата в Моссовет.

– Но кого? – спросил ближайший друг и единомышленник, сосед по подъезду Коля Перов, с которым я первым решился ее обсудить.

– Давай тебя, – ответил я, – не утруждая себя поисками.

– А сам почему не хочешь?

– Я непроходная кандидатура, потому что еврей. А ты – то что надо: русский, с бородой, местный житель, женат, человек творческого труда и демократических взглядов.

К моему изумлению, Коля, недолго думая, согласился подставить плечо перестройке и гласности и даже подал через неделю документы в избирательную комиссию. Отступать стало некуда, надо было проводить предвыборную кампанию. Было нам тогда по двадцать с небольшим…

Как это делается, выборы эти, никто из нас, естественно, не представлял. Для начала собрали дома у Коли совещание с участием всех друзей, приятелей, сочувствующих соседей и их знакомых, человек двадцать пришли. Превратилось оно, конечно, в пьянку, но какую-то не убого-мрачную, а бесшабашную, когда собрались люди по хорошему поводу, ну и поддали слегка. В то шальное время, так много обещавшее, любой, кто разделял с тобой тогдашнее бесхитростное деление людей на демократов и коммунистов, казался товарищем и братом. Собравшиеся бурно одобрили нашу с Колей идею, все обещали помогать и привлечь еще людей.

Боже, думаю я теперь иногда, вот сейчас расскажи все это тем, кому по двадцать, как нам тогда, ведь санитаров вызовут, честное слово.

В тот вечер мы познакомились с Таней. Она оказалась там случайно. Была днем в гостях у друзей, Колиных одноклассников, которые вечером собирались участвовать в том сборище, они ей рассказали, куда идут, и Таня напросилась с ними. Когда я собрался уходить – куда-то торопился еще поспеть в тот вечер – за мной в коридор вышла невысокая девушка, которую я до того не замечал в этой возбужденной суматохе, где я был главный оратор и герой. Она сказала: «Пожалуйста, возьми меня с собой. Меня зовут Таня».

Смешнее этой избирательной кампании мало что случалось в моей жизни. Противостояли Коле военный комендант Киевского вокзала, какой-то городской сумасшедший из общества «Память» и главный врач местной поликлиники, который оказался самым серьезным конкурентом и вместе с Колей вышел во второй тур.

Чего мы только не напридумывали тогда…

Колину жену Наташу поставили у местного гастронома с плакатом «Поверьте, я близко знаю кандидата Перова», снабдив четкими инструкциями: юбку покороче, декольте поглубже, попросят избиратели телефон – давай.

На встречу с кандидатом от «Памяти» явились человек пятнадцать в накладных пейсах и ермолках, одолженных мною в Камерном еврейском музыкальном театре, где работала завлитом моя приятельница Люся Улицкая. Чем «превратили собрание в хаос и анархию», как было написано в жалобе в избирательную комиссию.

Вершиной наших усилий оказалась листовка, которую бросили в каждый почтовый ящик – благо округ был небольшой, – начинавшаяся словами «Извините, что вторгаемся в ваше личное пространство…»

«Щенки, плагиаторы», – ворчу я теперь, когда слышу, как городские попрошайки исполняют: «Извините, что к вам обращаемся».

Таня тогда тоже внесла важный вклад в общее дело. У нее на работе был ксерокс – истинный клад по тем временам – и сочувствующий начальник, открывший ей неограниченный доступ к бесценному аппарату. Только бумагу надо было покупать самим, что вместе с тратами на бензин для Колиного «москвича», на котором развозили листовки, стало самой большой статьей расходов нашей кампании.

Что же, интересно, мы обещали избирателям? Хрен вспомнишь.

В памяти осталась только какая-то спортивная площадка на пустыре по ту сторону проспекта Вернадского, где строить ничего более существенного было нельзя, поскольку под землей там целый город – правительственное бомбоубежище на случай ядерной войны, это в округе знали все. Оказалось, миф – в начале двухтысячных благополучно построили на том пустыре дорогущий квартал «Разумовский», где по семь тысяч долларов за квадратный метр минимум квартиры теперь стоят.

Да и немудрено, что я помню те месяцы какими-то лихорадочными урывками. Таня…

В тот вечер, после собрания у Коли Перова, никуда я в результате не успел, точнее, плюнул и просто не пошел, и мы до трех ночи просидели в моей «копейке» на Ленинских горах, бывших и будущих Воробьевых, просто разговаривали.

О чем? О Горбачеве и Ельцине, о прочитанном недавно в «Огоньке», «Московских новостях», «Новом мире», увиденном в программе «Взгляд», услышанном по «Радио Свобода», которое только что перестали глушить. О Солженицыне, Сахарове, Межрегиональной депутатской группе, Прибалтике, Польше, Чехословакии – обо всем, что в тот удивительный год было не просто новостями, прущими из всех щелей, а тектоническим обвалом, ясным признаком скорого конца прежней жизни.

Мы не разговаривали, а обнюхивались, как собаки, говорила потом Таня, когда я напоминал ей о том вечере.

Верно – искали своих. И нашли.

Потом я повез Таню домой, и там, на Кропоткинской, мы застали чудесное зрелище: какой-то мужик в майке и трусах покорно стоял посреди зимней ночи перед дверями магазина – ждал, видимо, открытия. Он был пьян настолько, что вразумительно смог ответить только на вопрос «Где ты живешь?» – «В Беляево».

Я, демонстрируя благородство и жалость к малым сим, сказал, что отвезу бедолагу в места обитания. Таня вдруг встревожилась и захотела ехать с нами, потому что мало ли…

А когда, высадив мужика у метро «Беляево» – он слегка пришел в себя и сообщил, что отсюда доберется сам, – вернулись уже совсем под утро к ее дому, я ее поцеловал, и мы еще час прощались. «Завтра я тебя жду в двенадцать, и не опаздывай, пожалуйста», – сказала Таня, выходя из машины. Она не спросила, какие у меня дела, работа, планы на завтра, суета с этими выборами… Нам обоим было понятно, что с сегодняшнего дня все это – второстепенное.

Через полгода мы поженились.

Я часто думаю – если на Страшном суде меня сочтут приличным человеком и спросят, какого вознаграждения я желаю за праведные дела свои, я скажу: верните ту ночь, где мужик в трусах и майке.

О чем, интересно, сейчас люди говорят на первом свидании? Надо бы у Петьки спросить, что ли.

А Коля во втором туре выборов победил главного врача поликлиники и стал депутатом Моссовета, но ничем хорошим это не кончилось. Полезного он там сделать не успел, а в девяносто третьем после октябрьских событий все советы в стране разогнали, и московский тоже.

Мы с тех пор с Колей почти не встречались, как-то увело нас друг от друга в сумасшедшие девяностые, а тут недавно столкнулись случайно на бульварах возле доронинского МХАТа, обрадовались друг другу, пошли посидеть в «Джонку». Вышел я оттуда с тяжелым чувством.

Коля, как выяснилось, стал сильно набожным, много времени проводит теперь в паломнических поездках, и это бы ладно, но в ответ на стандартное среди моих приятелей возмущение Крымом отреагировал вдруг всей этой дешевой демагогией – базы НАТО, киевская хунта, мировой заговор против России…

Я стараюсь в эти споры не ввязываться: если взрослый человек не может противостоять телевизору, поздно уже что-то ему доказывать и переубеждать, уехал поезд. Сдержался и на этот раз, но было очень обидно – это же Коля Перов, мало что друг детства, но ведь и взглядов были одних, и была между нами эта история с выборами, в которую вписались мы тогда совершенно искренне.

Пришел домой, пожаловался Тане – испортил, говорю, сука, одно из лучших воспоминаний жизни.

Перестань, сказала она, всегда таким был, обычная советская образованщина – где бабки и карьера, таких мы и взглядов, еще и ко мне клеился.

Я обиделся – не на Колю Перова, и даже не на то, что не рассказала тогда, а на тон, которым было сообщено теперь, – совершенно равнодушный, как будто о погоде речь.

Денис Иванович

Вот с самого начала не лежала у меня душа к этому проекту, как чуял.

Там всех дел-то, смешно сказать, на полтора ярда – переход через железку кинуть да собственно трассу отсыпать на три километра с небольшим. Максимум полгода это занимает, это предел пределов, а на самом деле быстрее, если финансирование не встанет. Но пока Игорь Александрович при делах, чего бы ему вставать. Так что за полгода управились бы без вопросов, даже со всей этой мутотенью со сносом.

Это в таких проектах всегда самый геморрой, когда расселять надо. И начинается – нам недоплатили, нам дайте двушку, а мы сейчас в суд… В суде вас заждались, это не вопрос, тем более сейчас сильно проще стало с этим делом, когда сто семнадцатый фэзэ выпустили по инфраструктурным проектам.

Но время! Время же уходит. А у нас, как на коксохиме, непрерывное производство – техника стоит, значит, убытки, работяги без объемов, значит, без зарплаты, и они начинают расползаться по окрестным халтурам, как тараканы. А канавы уже отрыты, а дожди сплошняком, и стенки ползут. Короче, все нужно было делать позавчера, а за несделанное кто в ответе? Понятное кино.

И ведь шло все поначалу как по маслу. Землепользование передернули, трассу эту в генплан засунули, причем за никакие деньги и очень быстро. Тут нам фортануло – у мэра Химок брат с пьяных глаз двух человек на зебре отоварил насмерть, а Игорь Александрович ему статью смягчил, и мэру надо было чем-то отдавать. Главе этой… черт, никак название не запомню… короче, ей даже заносить не пришлось, ей просто задачу поставили, и всех дел. Так уж на всякий случай я ей пять штук зелени сунул, она счастлива была.

И вот тут я расслабился, слишком все гладко шло.

Вообще-то, всегда кто-нибудь обязательно вылезет народ мутить, без этого редко обходится. Правозащитников этих стало как грязи, потому что интернет у всех теперь есть, вот они и обезьянничают друг за другом.

И что с ними делать – тоже давно известно.

Самое правильное – вообще не доводить до скандала. Нужны слушания эти общественные? Да не проблема, шпану местную собрал по пятихатке на нос, зал ими забил и пиши протокол.

Если публика все-таки возбухла, работай с самыми горлопанистыми. Их и искать не надо, они себя сами обнаружат. Кому денег дашь, кому метров прибавишь, и все, сдулся организованный протест…

Если не помогло, если какие-нибудь совсем упертые энтузиасты попались, тогда делать нечего, надо прессовать. Но это крайний случай, как с Чириковой этой, вот с ней люди намудохались-то… Но лучше этого избегать, а то начнется – менты, протоколы, допросы, газетенки шум разведут. Да не в чем другом дело, а просто дорого все это гасить.

Сучонка этого я недооценил. Он когда на тех слушаниях погнал на меня, я посмотрел – джинсы, очки, рожа небритая, короче, нищеброд обычный, но с гонором – да и выкинул его из головы. Таких в любой пристанционной забегаловке на рубль десяток – как подопьют, так начинают рассказывать, как в детстве первое место заняли на олимпиаде областной по физике…

А месяца через полтора после слушаний вдруг – здрасьте. Для начала пять телег пришло – губернатору, в следственный комитет, прокуратуру, природоохрану и до кучи еще и депутату областному в Госдуму. Не согласны, не довольны, требуем то, и се, и двадцать пятое… Бабки приперлись к областному правительству с плакатом «Не делайте нас бомжами!». Ну это ладно, это обычное дело, я бы и внимания не обратил, там таких каждый день стадо пасется. И в интернете вонь поднялась, но это вообще никого не волнует.

Но дальше-то больше. Мне звонят: что за камера к бабкам этим приехала, откуда? Нам, говорят, из пресс-службы губернатора вопрос задают, надо что-то отвечать. Мама дорогая…

Я главе предъявил: что за дела, вы же гарантировали, что проблем с населением не будет? Она – бэ, мэ, это не я, так получилось, это все Серегин из сорокового дома на Чехова, он волну гонит.

Тут я его и вспомнил. А камеру-то, спрашиваю, он где нарыл? Не знаю, говорит глава, но он вообще-то журналист, может, как-то где-то… Ага, сучья порода, но хотя бы что-то понятно стало.

Хрен на рыло. Отставной козы барабанщик оказался этот Серегин, а не журналист. Я его пробил – да, был журналистом, даже до мелких начальников дорастал. Но уже три года, как нигде не работает, дома сидит, помогает кому делать нечего. Но продолжает барабанить. Потому что камера-то – вот она. Откуда, спрашивается? Заказал нас кто-то? Это хотя бы понятно было бы. Но ведь вряд ли. Проект такой, что кроме нас он никому сто лет не сдался, там специфика, к тому же мы на нем никому поперек не стоим… ничего не понятно. А начальство мне мозг выедает, им что-то губернаторским надо же отвечать. Ладно, будем разбираться.

Главе команду дал, чтобы встречу мне организовала с этим вожаком народным. Подержусь, думаю, за пассажира лично.

Таня

Я ему говорила, я все сказала, но это же надо знать Пашу. Он если упрется, то все, вызывай Таманскую дивизию и стреляй по нему, а толку все равно не будет. И всегда такой был.

Что, ну вот что ты можешь сделать в этой ситуации?

Ведь понятно все, и не надо строить иллюзий. Да, свинство воровское эта дорога, из-за которой у людей дома снесут и нам жизнь отравят… про то, что цены в Турсуновке упадут, даже не говорю. И что? Жизнь теперь положить на эту борьбу? А толку?

Жизнь ты положишь, допустим. Как Миша Бекетов, например. Чирикова, та хоть ноги унесла с двумя детьми, в Эстонию переехала и сидит там тихо. А Мишу, который задолго еще до всей истории с трассой через Химкинский лес полез бодаться с этой шоблой областной, избили так, что он овощем сделался. Так и прожил лет пять, пока не помер. Ты туда же захотел? Мало тебе, что ты третий год без работы сидишь после того письма про Крым?

Я знаю, что не мог Паша не подписать. Знаю и уважаю, пусть он про меня что угодно думает. Когда все уже вписались: и Витька, и Вадик, и еще куча народу – понятно, что тут деваться некуда. Но ты же не в одиночку живешь, не в лесу. Петьке еще надо на ноги встать, у Андрея все не так гладко, как ты думаешь, я, в конце концов, тоже живой человек, между прочим…

Ведь всё уже, Паша, закрылась лавка. Это не то что не девяностые, уже и не двухтысячные даже. Были воры. Мы думали – они милее кровопийц. А выяснилось, что ничего подобного: как понадобилось, сразу стали кровопийцами. Будешь ты со своими бабками воздух сотрясать, но этот бульдозер уже не остановить.

Вот что мешает просто сходить в посольство, просто узнать про этот лессе-пассе? Ничего больше – просто поинтересоваться, что и как. Ведь по-всякому просила, и в шутку, и всерьез…

И в тот вечер опять – тысячу раз уже говоренное…

– А дальше что? – спрашивает. – Предположим, сходил, предположим, продали все – две квартиры, дом этот, вообще все и свалили. Стариков твоих мы куда денем? А детей? С собой? А там жить на что? И их всех кормить…

– Нет, лучше здесь сдохнуть, среди березок.

Он увидел, что я начала заводиться, но и сам вдруг озлобился, даже протрезвел.

– Может быть, лучше не сдохнуть, а выжить? – спрашивает.

– Это все, что ты можешь сказать? Я тебя очень прошу, давай раз в жизни обсудим это спокойно, без эмоций, ну пожалуйста. Можно ведь не продавать, можно сдать. И не обязательно, кстати, гражданство брать, можно просто жить, если недвижимость есть, даже арендованная. И не обязательно, кстати, Израиль – пожалуйста, да где угодно. А среда… что среда? Вот в Праге, все говорят, только русский и слышно на улице…

– Ладно, – говорит, – сдадим, свалим, всех с собой заберем… хотя я бы за детей решать не стал…

– Да не надо ни за кого ничего решать, ты за себя реши, они потом приедут, если не идиоты.

– И что мы там будем делать? Друг на друга пялиться?

А я давно над этим думала.

– Если Прага, то там можно на Радио Свобода устроиться.

От слова «устроиться» его аж передернуло.

– Как будто ты не знаешь, – говорит, – что это за клоповник… И кем же ты меня там видишь? Рядовым клопом? Или руководящим?

Ладно, думаю.

– Что мы там делать будем, ты спрашиваешь? Так я тебе скажу – просто жить, прости за пошлость. Жить и радоваться. Сколько той жизни осталось-то… А здесь нам что делать?

– Просто жить, – сказал, – прости за пафос.

– Ну все ведь уже, все… никого же не осталось… пустой город… позвонить некому… Думаешь, Жора с Леной этот вариант не обсуждают?

Паша голову поднял и сказал:

– Если честно, то я все понимаю не хуже тебя… но вот, скажем, Витька и Вадик… у них этого запасного аэродрома нет… Я им что должен сказать – до свидания, дорогие друзья, приятно было повидаться, счастливо оставаться, созвонимся?.. Еще Серега…

И такая меня обида взяла, просто до слез. Витька и Вадик – это самое главное, конечно. Не говоря о Сереге. Моя жизнь – дело тридцать третье. Понятно.

Утром Жорке позвонила, рассказала, что у нас тут происходит, и попросила кого-нибудь мне найти, кто понимает в недвижимости в Чехии, в виде на жительство, в налогах тамошних. Только, говорю, ты меня не выдавай.

Жора среди Пашиных друзей самый вменяемый. Не волнуйся, говорит, человека найду. Но лучше бы ты с Пашей как-то все-таки… чтоб не за спиной.

Невозможно, Жора, говорю, просто нереально, он уперся как баран, ты его знаешь.

Павел

Понятно было, что будет непросто, но я, конечно, не представлял, насколько далеко все уехало за эти три года. С одной стороны, время от времени с кем-нибудь перезвонишься или увидишься из тех, кто еще работает, послушаешь, что по редакциям происходит… Но если сам в этом не варишься, то и не ощущаешь происходящего, как выражался Саша Мостовщиков, заведовавший у нас отделом информации, во всей полноте глубины.

Все, что удалось добыть поначалу, – так это пару сочувственных постов в фб у друзей-стотысячников. Юрка Николаев, правда, отказал, хотя на него я рассчитывал больше всех. Он объяснил честно: не могу, старик, я от себя пишу только про котов своих и погоду, за все остальное заплачено за каждую букву, и, если я начну тут изображать гражданскую позицию, мои работодатели меня не поймут.

Сеня Поронин зато не подвел. Он выслушал коллизию, выпил залпом треть привезенной мною бутылки «Белуги» и задал деловой вопрос: тебе как – помягче или с размаху? Давай, отвечаю, с размаху. Правильно, одобрил Сеня.

Пост его начинался так: «Вороватые пидарасы протянули лапы к одному из самых охуительных уголков Подмосковья…»

Ого, говорю, строгий стиль у вас тут принят.

Законы жанра, объяснил Сеня: напишешь «Пришла зима» – никто и ухом не поведет, напишешь «Как же, сука, холодно в этой гребаной стране» – пара тысяч лайков как с куста.

В публикациях отказали все, кто делает вид, что их поводок подлиннее будет, чем у остальных, – и «Новый ракурс», и «Ведомости», и «Городской курьер». А тех, кого в строгом ошейнике держат на больших каналах, я и просить не стал – чего понапрасну людей ставить в неудобное положение?

Неожиданная удача ждала меня на областном телевидении, где отыскалась Лера Норицкая, с которой лет десять назад познакомились в каких-то гостях, очень тепло и славно пообщались – хорошего человека видно сразу – и с тех пор дружески перемигивались в фб. Лера, увидев мою борьбу, позвонила сама. Давай, предложила она, ты выводи своих бабок на пикет, а я камеру подгоню. Нас эти шайки подмосковные боятся больше, чем федералов, потому что Настя, наш генеральный, спит с кем-то из вице-губернаторов.

Спасибо тебе, конечно, огромное, говорю, но ты уверена, что у тебя из-за этого не будет неприятностей? Ну, отвечает, во-первых, никто никакой сюжет делать не собирается – все равно не пропустят. Пусть просто камера постоит, огоньки горят, дурища с микрофоном рядом – твоим бандосам хватит, чтобы немного просраться. А во-вторых, мне это все фиолетово. Я замуж вышла за словака, прикинь, и билет до Братиславы уже куплен. Последний месяц дорабатываю – дай, думаю, напоследок сделаю хоть что-то полезное, что-нибудь вставлю в жопу антинародному режиму.

Ну и он пришел – творческий успех и зрительское признание. Александра Михайловна позвонила аж в полвосьмого утра, не утерпела.

Затараторила.

– Павел Владимирович, да вот что же это как-то у нас с вами какое-то непонимание… мы же как лучше хотим… да вы же знаете, я всегда за поселок душой… но если кто-то недоволен, что ж сразу из избы-то выносить, всегда же можно договориться…

– Договориться, отвечаю – это да, это правильный путь, Александра Михайловна, можем прямо сейчас начать.

– Да господи, разве ж во мне вопрос… Тут вот такое дело, товарищ из компании хочет с вами переговорить, и я взяла на себя, так сказать… может, заглянете сегодня в администрацию часов в двенадцать? Или другое время удобнее?

– Нет, в двенадцать нормально. Буду.

Марина

Соспель и Раматюэль – это два городка во Франции. Они недалеко от Лазурного побережья, но не на море, а в горах. Маленькие совсем, но такие красивые! Я потом смотрела фотки, они совсем древние оказались, вообще с семнадцатого века. И там народу не бывает. В смысле, туристов мало. Не то что толпа на берегу, там не протолкнуться, и все мороженое едят.

Мне сначала Павел Владимирович показал, потом я в интернете нашла. Он их больше всех любит. Соспель и Раматюэль. Я сразу названия запомнила. А он где только не был. Во Франции, в Италии, в Америке был.

Мы с собаками гуляли, он мне показывал и рассказывал. Он маленькие города любит. В больших все одинаковое. Ну Париж, ну Барселона, даже Нью-Йорк – архитектура разная, конечно, а так не отличишь. Туристический аттракцион. Настоящая жизнь только в маленьких городках. Как Соспель и Раматюэль. И там все дешевле и вкуснее. Вот долетел куда-нибудь, машину взял напрокат в аэропорту – и поехал подальше от больших городов. И навигатор надо так настроить, чтобы по трассам не ехать, а по маленьким дорогам только, там красивее.

Мы на следующий день опять пошли с собаками, и я говорю – фотки посмотрела в интернете, вообще сказка. И как же люди живут в такой красоте, вообще. Я нигде не была. Мама меня в десятом классе возила в Питер, у нее там тетка жила в Автово, и все. В Сочи вот хотела еще, в смысле с Петей…

Павел Владимирович вдруг нахмурился. Вот, говорит, как бы мне хотелось вам все это показать. Просто чтоб вы увидели и порадовались. Потому что надо делиться. Когда один это видишь, это не то. Дарить это надо, так сказал. Вот раньше было кому дарить, а теперь…

А я такая вдруг… вот просто меня понесло… я говорю – вы такой человек, я таких не видела, только в сериалах… и вы для нас столько делаете с мамой, вообще… вот… и мне все равно, как это… Я, говорю, не знаю, как сказать, Павел Владимирович, но если вам… если вы… короче, дома же мама, а мы можем вот туда отойти, за будку трансформаторную… я же все понимаю, вы же мужчина, вам надо…

А он вдруг рассмеялся и руку мне поцеловал.

Павел

В двенадцать зашел в администрацию. Александра Михайловна меня встретила, в свой кабинет завела. На стене два поясных фотопортрета – президента, этот повыше висит, и областного губернатора будка протокольная. Ясное дело, писаные нам тут не по карману, да и не по чину. Но это, надо полагать, до тех пор, пока не улучшится инвестиционный климат и не займет Турсуновка достойное место в ряду мировых мегаполисов… тогда уж Церетели закажем. За столом – адепт гуманистической урбанизации Денис, как мы помним, Иванович – рубашку только сменил на фиолетовую. Присаживайтесь, предлагает, познакомимся наконец, да и обсудим наши проблемы.

– А что, у нас есть общие проблемы?

– А как же, имеются. Пока, во всяком случае, общие.

Тут Александра Михайловна всполошилась.

– Я пойду, если нет возражений, а вы разговаривайте… мне квартальный отчет принимать… и еще там всякое… куча дел…

Александра Михайловна испарилась, мы остались вдвоем.

И что же, интересуюсь, за беда такая у нас на всех одна?

– Да-да, – отвечает, – у нас у всех… у вас, у меня… вот у Александры Михайловны тоже могут возникнуть трудности…

– Мне казалось, у нас немного разные…

– Как посмотреть, как посмотреть… Описываю вам, Павел Владимирович, положение дел, вот как на духу.

Мне даже понравилось, что он юлить не стал, а изложил все прямо.

– Стройка, – говорит, – должна начаться не позже февраля. Если нет, если я сроки сорву – мной окрестные поля удобрять будут. В этом моя проблема. А ваша состоит в том, чтобы не потерять в цене за дом и участок. Ну, если я решу свою… Все верно?

– А у Александры Михайловны, интересно, что за боль?

– Когда, – сообщил, – люди гарантируют, что при реализации проекта на их территории препятствий не возникнет, и даже получают гонорар, а потом… короче, это ситуация неприятная для всех.

Понятно…

– И как, – спрашиваю, – предлагается решать наши общие проблемы?

– Мирно, Павел Владимирович, как принято среди интеллигентных людей. Хотя вы нам и создали некоторую головную боль. Давайте поэтому к делу. Вы чего, собственно, добиваетесь?

Он со мной в открытую, и я тоже решил дурака не валять.

– Вам нужна дорога от станции, чтобы начать осваивать участки под застройку, которые за Лугачево образовались. Это очевидно. А мы хотим, чтобы дорога не шла по улице Чехова, чтобы дома не сносили. И альтернативы есть: либо в обход Дегунево можно строить, либо через путепровод… Вот и все, чего мы добиваемся.

Денис Иванович покивал уважительно.

– Все вы верно сказали, все верно… Но с одной поправкой – нет никакой альтернативы. Любой другой маршрут, кроме Чехова, делает проект нерентабельным, мы считали. И в обход Дегунево, и через путепровод – все получается слишком дорого. У нас таргет по окупаемости – три года. А продажи стоят уже второй сезон, спасибо, кризис начался, люди хоть стали вкладываться в недвижимость.

Кому, думаю, война, кому мать родна… И если вариантов нет, то что мы, спрашивается, тогда здесь обсуждаем?

– Компенсацию, – отвечает, – размер ее, точнее. Вы не сомневайтесь, дорога будет в любом случае, потому что она нужна. Дома сносить придется, ничего не поделаешь. Но нам надо иметь эту территорию юридически чистой не позже чем через два месяца. Иначе начнет простаивать техника, бригады, кредитная линия тоже не навсегда, короче, пойдут убытки.

Я ему: так выкупайте.

– Вот здесь началась тема, Павел Владимирович, здесь внимательнее… Есть средняя кадастровая стоимость…

Ну нет, думаю, это в пользу бедных разговор. Средняя кадастровая сейчас по Турсуновке семь тысяч долларов за сотку – это ни про что. А дома, а постройки? Он как будто услышал.

– …естественно, недвижимость оценивается отдельно. Но поймите – нам нужна площадка под дорогу, нам недвижимость эта ни к чему, все эти дома и постройки в любом случае пойдут под снос. Нам они зачем?

– А если у людей это единственное жилье? И дом такой, что он вообще ничего не стоит, и участок, скажем, семь соток, и если по семь тысяч, как вы говорите, то общая сумма выходит где-то тысяч пятьдесят долларов. Что люди купят за такие деньги? Комнату в коммуналке?

По каждому, отвечает, конкретному случаю мы готовы договариваться…

Отлично, говорю, не договоримся – встретимся в суде.

– Вот этого мы хотели бы избежать, если честно. Не потому что сомневаемся в исходе, а просто чтобы не терять время.

Ну так кто вас неволит доводить до судов? Предлагайте людям рыночные деньги, и дело с концом.

– Мы готовы обсуждать. Но и вы сделайте шаг навстречу. Невозможно же договариваться, когда через день все эти ваши пикеты и сюжеты… в областном правительстве уже люди нервничают… есть же цивилизованные способы… давайте уводить эту ситуацию из публичной плоскости.

– Ну прямо… – говорю, – как только мы это сделаем, вы к нам тут же пришлете приставов, к гадалке не ходи.

Денис Иванович спорить не стал. Вместо этого решил зайти с тыла.

– Мы ведь говорим о каждом конкретном случае? Давайте тогда начнем с вашего конкретного случая. Ваш дом продается?

– Нет.

– И правильно…

Все эти рассказы, сообщил он мне, о том, что, когда дорога будет, начнутся шум, пыль, грязь, – чушь все это. Сейчас, объясняет, такие делают шумоотражающие панели… естественно, все за счет компании, и доставка, и установка… И это, безусловно, не отменяет еще какой-то суммы…

– Хотите знать конкретику?

– Не хочу.

Он сделал вид, что не услышал.

– Не готов сейчас к окончательным оценкам, но приблизительно могу сказать… опираясь на опыт предыдущих проектов… скажем, по две тысячи долларов за сотку в компенсацию за снижение цены? У вас участок девятнадцать соток, значит… в общем, чтобы не мелочиться, сорок тысяч. Кэшем.

– Чтобы я слился?

– Ну что за лексика, – говорит, – Павел Владимирович… Хотелось бы, чтобы вы провели гражданскую, так сказать, демобилизацию. Мы, как говорится, общими усилиями явим миру пример плодотворного взаимодействия и социального партнерства бизнеса и местных жителей – и вот результат…

Я спросил: а если вместо меня появится кто-то другой?

– Будем с ним договариваться. Но это вряд ли. Некому там больше появляться. Мы же видим, кто это все… Остальные у вас там – так, население. С ними… короче, договоримся.

– И что будет, если я откажусь?

– Ну для начала меня из компании попрут, и это, разумеется, будут мои трудности. Но в этом случае у вас появятся другие собеседники, совсем другие. Неприятные, скажу вам честно.

Понятно. Взаимоуважительная беседа двух респектабельных джентльменов закончилась. Начались пацанские терки.

– И каковы будут их аргументы?

Он сделал сочувственное лицо.

– Павел Владимирович, поймите меня правильно. Мое дело – донести до вас информацию. Дорога эта – часть серьезного проекта, который очень волнует наших акционеров. А они люди требовательные и несентиментальные. А вы работу тормозите… Отвечая на ваш вопрос – аргументы их будут, к сожалению, неправовые, и не спрашивайте меня о подробностях. Захотите – узнаете, но я бы вам не советовал, искренне говорю, с симпатией. Вы же не с гопотой какой-нибудь имеете дело, я же ваши колонки еще в «Вестнике» читал, и всегда с огромным удовольствием. И не думайте, пожалуйста, что наша компания чем-то отличается от других… все действуют одинаково, иначе не выжить, девелопмент – бизнес жесткий.

– Милиция-полиция, прокуратура… это все вас, естественно, не пугает…

Денис Иванович расхохотался – и не делано, по-моему, а вполне искренне.

– Меня лично еще как пугает, потому что вы сейчас перечислили некоторых наших акционеров… налоговую, кстати, еще забыли. Так что вы, Павел Владимирович, поразмышляйте над нашим разговором. Только, пожалуйста, пусть это будет недолгий процесс, скажем, не больше двух недель. Это во-первых. А во-вторых… я тут по ходу пьесы прикинул… смело можете думать даже не о сорока тысячах, а о пятидесяти. Телефончик запишите…

Ставки, думаю, растут на глазах. Еще немного упереться – мы и до соточки дойдем…

– И что, нравится вам ваша работа, Денис Иванович?

– Совсем не нравится, поверьте. Только ипотека валютная мне еще меньше нравится, когда двое детей.

Тут я не удержался и выступил с совершенно идиотской репликой. Нашел кому мораль читать…

– Нечем мне вас порадовать, – говорю, – Денис Иванович. И зачем я вам это сообщаю, не знаю, вряд ли вы поймете, но поверьте на слово… есть вещи поважнее денег, как это ни смешно звучит.

Таня

Андрей с Петей заезжали. Они мне на день рождения подарили секретер икеевский, я давно хотела, но с цветом не угадали. Тут приехали, забрали, отвезли, поменяли – идеально все встало. Я их накормила, и они уже стали собираться, когда появился Паша. Он днем ходил куда-то пешком, недалеко, значит.

Ага, сказал, отлично, что вы здесь, задержитесь на пятнадцать минут, мне вам надо кое-что рассказать. В администрации он, как выяснилось, был, с врагами рода человеческого встречался.

У них проблема, рассказывает, им надо стройку начинать, а без дороги это бессмысленно. Поэтому они торопятся, им надо за два месяца решить все вопросы с нечетной стороной – ну с собственниками домов, которые под снос.

И Паша им вместе с бабками своими протестующими – кость в горле. Цена вопроса – пятьдесят тысяч долларов. За гражданскую, как они выражаются, демобилизацию. Нет – обещают по-другому поговорить, пожестче.

– Хотя, – сказал Паша, – по-моему, все это слова. Денис этот Иванович – нормальный человек, не чужд даже культурной жизни, по-своему несчастный вообще-то… Как-то так, короче…

Андрей сразу отреагировал:

– Пятьдесят тысяч – деньги не огромные, но и не лишние…

Паша – ему:

– Ты это серьезно?

– То, что не лишние, конечно, серьезно. Давай начистоту – ты вот, скажем, три года уже без работы, после того как то письмо подписал по Крыму… переводами перебиваешься… и если честно – перспектив-то никаких… мать переживает… На какое-то время вам бы этих денег хватило для нормальной жизни.

Тут я его оборвала.

– Ты, – говорю, – давай мать сюда не припутывай… мать пока еще дееспособная… может за себя сама сказать… подписал – и правильно сделал, не об этом речь…

Петька поинтересовался:

– Андрюха, а ты бы взял в такой ситуации?

– Ну… не знаю… против лома, знаешь ли…

– А ты, Петя? – это отец его спросил.

– Я бы взял и на эти деньги заказал этих козлов.

Ну послал же господь сына-идиота, честное слово…

Паше-то ответ понравился, ясное дело, его стиль.

– Вот, – сказал, – первая конструктивная идея… Андрюш, а людям ты бы что сказал, ну вот Вартану, Антонине Ивановне из девятнадцатого дома, Ане, между прочим, с Лизой, подругам твоих юношеских забав, остальным всем? Типа, поборолись, пора и честь знать, деньги-то не лишние – так?

Я не выдержала. Ненавижу эту интеллигентскую демагогию.

– Отцепитесь вы от него! Андрей действительно переживает… и он единственный, кто думает реально… а не в небесах витает… Родину защищает… Ты, Петя, на какие доходы тусишь день и ночь? А на съемной квартире ты живешь на свои, что ли? И еще ноешь все время, что машина тебе нужна, потому что от метро далеко… Извини, конечно, но раз зашел такой разговор…

Андрей даже голос повысил, что бывает с ним редко. Расстроился, я же вижу.

– Перестань, мам, это-то здесь при чем?! Это вообще ниже пояса…

Я, как выражаются дети, сразу включила заднюю.

– Все, все, – говорю, – извини, Петька, нервы, извини. Разговор действительно о другом. Я предлагаю посмотреть на вещи трезво. Дело не в этой дороге и не в этих деньгах. Я вообще не понимаю, как здесь жить.

– А где? – это Петька спросил.

– Вот мы, – рассказываю, – Оксана мне помогла… короче, мы посмотрели рынок. Если две квартиры сдать, нашу и родительскую, и дом этот, то под Прагой можно снять отличный коттедж метров на триста. На всех хватит, и на жизнь останется. Участок такой же, как здесь, может, чуть поменьше, деревьев, правда, нет, зато газон. И Карлов университет, кстати, не худшее место.

Паша спросил:

– И ты во все эти свои интерьеры пустишь чужих людей?

Это он меня так поддеть, что ли, решил? Умоляю, говорю ему, только не начинай опять весь этот вишневый сад, пожалуйста, серьезный же разговор.

Андрей спокойно заговорил, но как-то потерянно… или мне показалось?

– Оксана мне рассказала о ваших изысканиях. Но на мне три контракта висят незаконченные, так что раньше июля… И вообще, если я пойму, что могу работать оттуда – два-три дня здесь, остальное там, типа, вахтовать, – тогда еще есть о чем говорить, а так…

Петя… ну что взять с Пети?

– Я не хочу никуда отсюда, – заявляет.

Еще один патриот, говорю, нашелся.

Он мне:

– При чем здесь? Просто друзья тут, вся туса.

– Еще полгода, и все твои друзья – поминай, как звали. Всей тусой.

Папаша его, конечно, поддержать меня не в состоянии, даже когда ежу ясно, что я права.

– Да дело не в патриотизме, – сообщил.

– А в чем? – спрашиваю. – Перед Серегой и Вадиком неудобно?

– Не знаю, – отвечает, – обидно просто. И стыдно как-то. Кого мы испугались-то – шпану эту дешевую?

– Стыдно тебе? А если завтра дом подожгут незастрахованный? А не дай бог – детям наркотики подкинут? Или попросту тебе по башке прилетит? Ты тогда что скажешь?

Петя заржал, смешно ему.

– Я знаю, что папа скажет: лучше всего от больной головы помогает коньяк. А насчет наркотиков, это идея – пусть действительно подкинут немного…

– Твой сын, – говорю.

– Мой, – отвечает, – и не только. Но вообще-то я не этих девелоперов подворотных имел в виду…

Понятно, конечно! Мы стратеги, у нас геополитика, идеалы, борьба с режимом… А я женщина с двумя детьми и старыми родителями, у меня такой, знаешь ли, мещанский взгляд на все, чисто шкурный…

А он не унимается.

– Ты же сама всю жизнь говорила – малые дела… уберемся у себя в подъезде…

– Да, сама, всю жизнь! Сколько могла – убиралась в подъезде… А теперь я хочу хоть немного пожить спокойно, а не на пороховой бочке каждый день… я вообще всю жизнь сама…

Слава богу, Андрей вмешался, а то я уже на грани была.

– Вот что, – сказал, – давайте без крика. В любом случае так сразу мы все не решим. Имеет смысл тебе съездить туда на разведку, может быть, Оксюшу взять с собой, она человек высокого практического смысла. Там на месте осмотритесь, вдруг еще какие-то варианты возникнут.

Петя его поддержал, все-таки какие-то мозги в этой голове водятся.

– Точняк, надо съездить, мам, заодно развеешься. А сейчас погнали, Андрюха, или я на электричку побегу, а то меня Надька не дождется.

Андрей сказал: да, погнали, у меня тоже еще встреча, но постой… в прошлый раз же была Верка? Этот ему объяснил, что Верка – это вчерашний день, время, братан, такое, очень динамичное.

Андрей

Мы с Петькой к родителям заскочили – надо было секретер в «Икее» поменять, который мы маме на день рождения подарили, но с цветом не угадали. Все сделали, мама нас покормила, и мы уже стали собираться, но тут отец вернулся. Задержитесь, говорит, ненадолго, рассказать надо кое-что.

Он в администрации был, как выяснилось. Встречался там с человеком от застройщика, который за дорогу эту через Турсуновку отвечает. Тот, если называть вещи своими именами, пятьдесят штук зелени предложил, чтобы отец прекратил волну гнать на проект.

Я про себя подумал: если бы мне компания такую задачу ставила, я бы действовал точно так же, как этот твой собеседник. Но вслух, конечно, этого не произнес. Так как-то нейтрально высказался – типа, времена тяжелые, деньги немаленькие…

И тут понеслось.

Отец, понятное дело, про социальную солидарность мне напомнил, Петька ему подпел, но с этого-то взятки гладки… а вот мама… Давно я ее такой не видел, а может, и никогда. Надо бы, по-хорошему, щитовидку ей проверить, но, похоже, не в этом дело…

Когда ехали обратно, Петька спросил:

– Чего она на батяню так взъелась, ты понимаешь?

– Нервничает, – отвечаю, – все нервничают…

– Ну понятно, что проблемы… но не настолько же…

– Ты даже не представляешь, – говорю, – насколько. Ты хоть слышишь, над чем она думает?

Петька отвечает – ну да, свалить.

– И по-твоему, вот так взять, бросить все, сорваться, стариков за собой потащить… деда, бабку полуходячую… там все чужое – это тебе баран начхал? С тобой тоже… не пойми как… Вот она и переживает.

Это чучело в ответ:

– Ну она же сказала, там есть какой-то Марксов…

– Карлов, долбоебище, Карлов университет…

– Ну, Карлов, какая разница… А ты-то сам что думаешь?

Вот что мне было ему ответить?

– Я им не стал говорить – я не поеду никуда… не получится.

– Почему? Мне казалось… Из-за работы? Из-за проектов твоих?

И я вдруг подумал: что, в самом деле, мы его все держим за малолетку? Двадцать лет скоро уже человеку, пора что-то на себя брать. Или просто мне уже невмоготу стало это все в себе держать…

– Я тебе скажу, – говорю, – только запомни: если начнешь языком трепать, если хоть кто-нибудь узнает – нам тогда с тобой больше не общаться, услышь меня, пожалуйста…

Он сказал:

– Ты знаешь, я не трепло, говори, что случилось.

– Да уж случилось, – отвечаю. – Помнишь, я юридическое сопровождение делал в Тольятти, когда французы на АвтоВАЗ заходили?

– Да. Оксана еще маме мозг выносила, что тебя вообще дома не бывает…

– Оксана… конечно, некому было ее на фитнес возить… Ну вот, я в Тольятти этом неделями просиживал. Место такое, что удавиться хочется уже с утра. И там с нами девчонка одна местная работала… ну как, девчонка… Она адвокат по арбитражным делам. И профессионал классный, и человек редкий. Короче, сбудется, похоже, мамина мечта о внуках. Через два месяца, если все будет в порядке… там есть проблемы… у Лены резус отрицательный. Девочка, кстати…

– Лена… девочка… во дела… – сказал, помолчав, Петька. – И как ты теперь?

– Не знаю…

– А Оксана?..

– Вот что ты спрашиваешь. Мне даже представить страшно, мы же семь лет женаты. Короче, со мной все ясно, я никуда не еду. А вот на твоем бы месте…

Петька ответил так, что я не пожалел, что с ним разоткровенничался, как-то по-взрослому вдруг заговорил.

– Да неохота мне. Только маму жалко. Отца тоже жалко. Насчет того, что я растреплю, не волнуйся, ладно? И вот еще… Если с деньгами сейчас засада, давай я от квартиры откажусь. Я же знаю, это ты родителям на нее даешь. Я с ними могу здесь пожить, дом большой.

Я рассмеялся. А надьки-верки, думаю, сюда доедут? И если да, то вот мать-то обрадуется…

– Ладно, – сказал ему, – не об этом сейчас. Спасибо тебе. Пока не нужно ничего, я справляюсь.

– А потом?

Я честно ответил: не знаю. Вообще не представляю. Я думаю… когда ребенок… имеет, наверное, смысл нам с Леной здесь поселиться на какое-то время. Воздух, елки… мать наконец при деле… может, она под это дело и с родиной примирится… Еще как с работой будет – вопрос, если мы с Оксаной разойдемся… О господи… мое бюро – это же ее отца компания, и нигде больше мне и половины этих денег не заплатят. Да это все чушь, главное – как я ей скажу, вот как? Ничего не знаю, не понимаю, голова пустая… семь лет… ладно, как-нибудь все образуется… как-нибудь…

Павел

Хорошо, что я ребят застал и успел им рассказать про нашу с Денисом Ивановичем эпохальную встречу. Как-то мне от этого полегчало. Проводил их, вернулся в гостиную, смотрю: она сидит сгорбившись там же, у стола. Я подошел сзади, обнял…

– Ну ладно тебе, – говорю, – зато признай все-таки, что дети у нас получаются отличные… да и процесс доставляет. Помнишь, как мы с тобой тогда в Питере в гостинице кровать сломали?

– Не пытайся меня сбить.

– Да я, собственно, не то чтобы сбить…

– И вообще, это не очень красиво – то ты раз в неделю меня замечаешь, а когда надо голову заморочить… я так не хочу.

Хорошо, отвечаю, так не буду, просто соскучился по тебе. Таня на это никак не отреагировала. Сухо сказала, глядя в сторону:

– Я не стала при Пете… Андрей в курсе… я забронировала билет на вечерний пражский рейс. Ничего больше не хочу откладывать. Ничего, слышишь? Оксана прилетит ближе к выходным. Тебя я бы попросила за это время подыскать толкового риэлтора – ты говорил, у тебя есть кто-то. И никаких потом, понимаешь? Второй жизни не будет. Не хочешь искать риэлтора – ради бога, сама справлюсь.

Ясно… Резко ты взялась, говорю.

– Вот и хорошо, что все ясно…

– Отвезти тебя в аэропорт?

– Нет, спасибо, я заказала такси.

Я растерялся от всего – и от новостей этих, и от ее тона, – и спросил первое попавшееся, просто чтобы паузу заполнить.

– Домодедово? Шереметьево?

– Это имеет какое-то значение?

Я вдруг понял, что мне напоминает все происходящее, и не сдержался – рассмеялся.

– Прости, – говорю, – пожалуйста. Просто хотел спросить, что будет, если я откажусь, – и вдруг понял, что один раз я этот вопрос совсем недавно задавал. Сегодня, если быть точным.

Татьяна на смех мой не обратила внимания.

– Ты правда хочешь это знать? Я тебя тогда тоже спрошу, а ты ответь, по возможности честно, – ты меня любишь?

Хороший вопрос, спасибо вам большое, как сказал бы мастер риторики и полемики Денис Иванович…

– Чего вдруг? А если я не против уехать – тогда тебе это не важно?

– Почему же, важно… Так ты ответишь?

Я вдруг понял, что нет у меня сил отвечать на этот вопрос честно. Нам бы поговорить по-людски. Но ты же бежишь от этого разговора, потому что знаешь, что придется услышать неприятное. Не ответ «нет», а другое – про то, как ты вела себя в последние годы. Про то, как раздражалась из-за отсутствия денег, будь они неладны. Про то, как не могла сдержаться и меня этим попрекала. Про… а, да ладно, что теперь… Слишком много всего накопилось, чтобы я сейчас мог тебе искренне сказать – да.

– Да. Люблю. Я. Тебя. Люблю.

Мне показалось, что она выдохнула с облегчением.

– Тогда подумай над тем, что я предлагаю. Всерьез подумай, а не отбрехивайся от меня. И обрати, пожалуйста, внимание, что я не только из-за детей переживаю и родителей… о себе не говорю… но и о тебе забочусь. Паша, мы приехали, я серьезно. Дела совсем плохи. Присмотрись же ты… Эта стройка – это просто последняя капля. Вот как они по нашей собственности сейчас проедут – я знаю, знаю, что не только по нашей, не об этом сейчас, – так вот, так же они нам скоро по головам будут ездить, не сомневайся.

Не сомневаюсь, говорю. Мало того, могу квалифицированно твой тезис поддержать – свидетельства очевидца интересуют?

С таким же успехом я сейчас мог обращаться к нашему забору. Таня увидела перед собой важную задачу и выработала способ ее решения – всё, значит, разойдись и не стой на пути, возражения не принимаются.

– И решай побыстрее, будь добр. Я должна понимать, на какие деньги я могу рассчитывать. Если ты остаешься… я даже думать об этом не хочу… но тебе тогда надо где-то жить, значит, этот дом не сдается, и я не буду его брать в расчет. Если мы все вместе – это другая история. Но честно говоря, я не понимаю, просто не представляю себе… ну, крыша у тебя есть над головой… но прости, твоих доходов, как мне кажется, еле-еле хватит, чтобы прокормиться. А налог введут со следующего года не по БТИ, а по реальной стоимости, ты про это знаешь? А коммуналка? А если случится что-то непредвиденное? Ты пойми меня правильно – я не попрекаю тебя, что ты живешь за мой счет… упаси бог… но ты же не справишься.

Что же ты, думаю, за…

– Давай я о своих доходах и расходах позабочусь сам. Лично.

– Конечно. Безусловно. Каждый вообще должен заботиться о себе. И только о своих расходах и доходах… Ты бы хоть когда для приличия поинтересовался, сколько я трачу на Петькину квартиру, на Фариду, которая с мамой сидит, вообще… может, у меня свои какие-то потребности есть?

– Я представляю себе, сколько ты тратишь… но ты же знаешь, сколько я уже сижу без работы и почему… можно подумать, мне это сильно нравится… А тебе не приходило в голову, что, пока все было в порядке, мы ведь ничего не копили, жили в свое удовольствие, путешествовали?.. И не подумай, что я жалею… но…

Я еще надеялся хоть как-то удержать этот разговор на краю, не превращать его в скандал и выяснение отношений, но куда там.

– Но поинтересоваться хоть иногда тебе что мешает? Не моим финансовым положением, а мной, понимаешь? Моей жизнью, которая вся состоит из проблем и работы, а радостей в ней нет никаких, даже самых пустяковых… Ты когда мне в последний раз цветы дарил, например, ты можешь вспомнить? На восьмое марта?

– Мы что сейчас обсуждаем? – спрашиваю. – Дело? Или отношения?

– Вот интересно, – отвечает… да какое там отвечает, она монолог держит, как тетерев токует, – я-то тебя спросила… А тебя совсем не волнует, как я, например, к тебе отношусь?

– Я знаю, как ты ко мне относишься. Мне еще тетка в загсе это рассказала… Слушай, давай действительно сделаем, как ребята говорят, – ты поедешь, осмотришься, поймешь, что там и как… отсюда всех нюансов все равно не увидишь… потом вернешься, и будет конкретный разговор… а не выяснение отношений на повышенных тонах…

Таня пошла красными пятнами.

– Про тетку в загсе – смешная шутка. Сам придумал? Никаких выяснений больше не будет, обещаю, ни на повышенных тонах, ни на пониженных, хватит, все уже понятно… И я поеду, можешь не сомневаться. А ты решай…

– Я не могу…

– Нет у тебя ощущения, что ты совершаешь предательство? Не явное такое, но все же… по отношению не только ко мне… ко всем нам…

– Ничего себе… это ты мне рассказываешь про предательство? Ты – мне?! И говори, будь добра, за себя, не надо тут представлять коллектив…

– Что, скажешь – не имею права тебе претензии предъявлять? Собираюсь изменить родине?! Моя родина со мной поедет… мои дети и мои родители… а ты давай, оставайся со своим народом… Ты хоть оглянулся бы раз вокруг себя… Сколько вас там набирается, карбонариев колхозных?.. Человек десять?.. Завтра одного подкупят, второго запугают, и все остальные тут же побегут торговаться за лишние три копейки себе… тебя же еще первого и говном обольют… я эту интеллигентщину вашу ненавижу…

– Вашу – это чью?

– Да думай ты что хочешь, мне все равно, но этот местечковый драмкружок достал – все для людей, народ страдает!.. Свои, естественно, подождут, они же не народ… Возьмемся за руки!.. С вами как возьмешься, так и узнаешь, какие вы друзья… Знаешь, как твой народ про вас говорит? – дрочилово на слова… вот действительно, не жизнь, а вечная жертвенная поза… но при этом за чужой счет…

Я вышел. Не сдержался – дверью хлопнул так, что полка с ее любимым хрусталем с крючков сорвалась, звону на всю округу. Последнее, что услышал, заплакала. Да и хер с тобой.

Денис Иванович

Я рассчитывал, что все сработает, но не думал, что так быстро. Мне показалось, что все-таки какое-то нутро у него есть. Но нет, как выяснилось, одни голые понты. Ну и слава богу, все к лучшему.

Где-то в половину второго мы расстались, а в восемь – звонок. И голос такой… уже без гонора, немного даже заискивающий. Ничтожная масть.

Денис, говорит, Иванович, я тут все взвесил, и у меня есть встречное предложение, надо бы его обсудить. Смотрите, предположим, я подаю на вас в суд…

– Чего-чего?

– Подождите, дослушайте… подаю в суд, требую от вас компенсацию и быстро проигрываю. Без апелляций, без надзорных жалоб, без Страсбурга… не мне вам рассказывать, как быстро проигрывают дела, когда нужно. Но тогда я могу сказать остальным: ну видите, раз уж у меня не получилось, значит, сила солому ломит… А иначе, согласитесь, эта, как вы выражаетесь, демобилизация, будет выглядеть как-то странно, неестественно… понимаете?

– Предположим.

– Теперь насчет суммы, – говорит. – Пятьдесят не устраивает, добавьте двадцатку и считайте, что мы договорились.

– Но вы же не один, – напоминаю я ему, – вас же там толпа.

– Население я уговорю, – сообщает народный трибун, – чтобы они каждый в индивидуальном порядке, без шума договаривались… я сумею убедить. Можем хоть с завтрашнего дня начать все это гасить.

Треть суммы он предложил выплатить ему сейчас, остальное – после проигранного суда, когда он пропустит срок кассации.

– Ну что же, Павел Владимирович, приятно наблюдать торжество здравого смысла. По рукам, договорились. Мне пара дней понадобится, чтобы первый взнос вам собрать.

– Просьба еще у меня. Когда будете с ними договариваться, не слишком их прессуйте, ладно?.. Ну, в смысле, остальных.

Хочется, значит, перед собой не полной падалью выглядеть, лицо хочется сохранить. Не мозг нации, а говно. Не помню, кто сказал, но сути дела это не меняет. Правильно сказал.

А раз так, раз оказался ты голимый петушило, то и разговор с тобой будет простой. Хрен тебе на рыло, а не полтинник и двадцатка сверху. Сейчас мы вместо бабла пришлем тебе страховую бригаду. Пусть они тебя попрессуют слегонца где-нибудь в переулке, чтоб ты знал, когда варежку можно открывать, а когда лучше завалить.

Он меня задел, чего скрывать, этим своим «есть вещи поважнее денег»… Это ты, сученыш, кому сказал – мне? Ты, что ли, окатыши жрал в девяносто четвертом в Павлодаре, когда все заводы позакрывались в одночасье? Ты смотрел, как мать помирает от рака без обезболивающих? Ты потом в этой вашей сраной России гражданство выслуживал в Чечне? Ты, тварь, свою недвижимость оберегаешь – а всю жизнь до сорока лет по съемным квартирам не хочешь попробовать?

Задел – получи ответку. Пусть тебя пацаны немного попрофилактируют. Не до смерти, но чтоб запомнилось. Ничего личного. Почти. Был бы поумнее – ушел бы от меня утром с сороковкой.

Я решил не откладывать дело на завтра. Взял телефон, чтобы позвонить старшему и сообщить, что клиент оказался порожняком, тратиться на него не надо, можно решить вопрос бюджетно. Так положено, когда бригаду задействуют, санкция нужна.

Но не успел, старший мне сам позвонил.

И стало мне ни до чего, уж точно не до Серегина этого.

– …вот такие дела, – говорит. – Если успеешь за два часа в третье Внуково, я тебя дождусь, нет – дальше сама, сама…

Твою же мать…

Марина

У меня на его звонок «Миллион алых роз» стоит. Старенькое, да, но я люблю. Он позвонил, я говорю: здрасьте, Павел Владимирович. А он мне – так я никогда богатым не стану. Сказал: надо увидеться, есть новости о нашей борьбе. Я ответила, что раз он хочет увидеться, то мне лучше новостей не надо. Еще спросила: вы голодный?

Он пришел очень скоро, весь такой, ну я даже не знаю, встрепанный, типа. Я его у калитки дожидалась, потому что мама заснула, я ее будить не хотела.

Давайте, говорит, я для начала по делу вам скажу… Значит, действовать будем так. Был у меня тут разговор с этой «Террой». Они начали давить. Пока на словах, но, похоже, они могут и… Короче, я решил, что лучшая оборона – это нападение. Поэтому я подаю на них в суд, оспариваю законность всей их стройки, требую компенсации, все дела. Пока эта волокита судебная длится, они ничего не могут начать, а у них время поджимает. И тогда мы можем с ними разговаривать с позиции силы…

Я разволновалась. Сам же говорит: они могут.

Павел Владимирович объяснил, что все наоборот. Если дело в суде и все об этом знают, они побоятся – слишком все очевидно будет. Сказал, что на пикет завтра ходить не надо, это теперь уже лишнее, и чтоб я маме передала.

Я говорю: Павел…

А он – если я сейчас услышу про Владимировича, то пойду немедленно повешусь.

Я – нет, не услышите, просто хотела вам сказать: я очень волнуюсь за вас.

Тут он такой – все, хватит шуток, слушайте.

Вот, сказал, мне очень тепло, когда вы рядом. И так давно не было. Раньше, говорит, проснешься и сразу вспоминаешь все неприятности, и дела, и вообще…

А теперь? – спрашиваю.

А теперь, говорит, я первым делом думаю, что могу вам позвонить, и мне от этого хорошо, а неприятности и дела – чушь все это собачья, мелочи… вот… вы сказали, что волнуетесь, а мне это так приятно… человеку же надо чувствовать себя нужным. И на самом деле все очень просто, проще не бывает, Марина. Мы могли бы… вам важно то, что я говорю?

Я сказала:

– Паша… Павел… вы даже не представляете, как мне… но вы ведь… у вас же…

– Я, наверное, знаю, что вы хотите сказать – что я женат, что семья?

– Да. Вы же о них должны заботиться…

Павел говорит:

– Женат я, похоже, был.

Он мне все рассказал. Как все у них повернулось в последнее время. А может, давно поворачивалось. В общем, несладко все у них складывается. Еще засмеялся и говорит: или не складывается, это как посмотреть. Дети взрослые уже, ну почти. Они с женой и разговаривают уже как чужие, как враги. Короче, Татьяна не хочет здесь жить, а Паша там не сможет. Но дело не в этом, совсем не в этом. Это просто уже так… нарыв прорвался.

Тут меня мама стала звать.

Он говорит: стойте, я быстро, просто это важно. Не надо, говорит, сейчас ничего решать. Но вы вот что должны знать, Марина. Крыша над головой есть. И деньги на жизнь есть. Ну, будут обязательно, на днях и много. А самое главное – ведь все же проблемы решаются, если есть ради кого.

Мама опять принялась за свое – Марина, Марина! Она проснулась, меня нет, она разволновалась, где я, потому что собаки в доме, а дело к вечеру.

Он сказал:

– Все, не говорите ничего. Идите, идите. Только я не хочу без вас надолго, ладно? Давайте пойдем попозже с собаками? Да?

Я быстро, говорю, я очень скоро, очень, да, с собаками!..

Виктор

Пашка из сорокового дома сейчас уже ничего. А был совсем никакой. Нога еще туда-сюда, а рука правая плохая, он ее еле поднимал, и тряслась она у него – мама не горюй.

Я его часто вижу. Он за ворота выходит, стоит уже без палки в последнее время. Ждет, что я пройду или еще кто-нибудь из курящих. Я ему всегда сигарет даю, даже в запас предлагаю, но Паша отказывается, гордый. Он же сам в магазин не ходит, к нему два раза в неделю младший приезжает, привозит продукты, молодец парень.

Старший их тоже бывает, но редко. Он где-то за границей. И Танька тоже, у них уже внук. Или внучка, не знаю, ее сюда не привозят. Танька не появляется вообще.

Одно время Маринка, Антонины Ивановны дочка, из девятнадцатого дома, к нему ходила помогать по хозяйству, ей деньги были нужны. Она себе завела одного, Петьку, но он не работает и странный такой. Мы бухали раз вместе у магазина, и он всю дорогу молчал, вообще ни слова, а когда зашло, вдруг заплакал. Я подумал: со справкой, наверное, – такого, конечно, кто же возьмет на работу?

А потом Маринку выгнали, потому что Пашка, пока еще здоровый был, ее драл, когда они с собаками гуляли, это весь поселок знал. А сдала ее жене Пашиной Нинка моя. Она злая была на Пашу. Если бы, говорит, не он, нашу конуру уже снесли бы и квартиру дали, а так мы вшестером в двух комнатах, как Лизка родила, и сортир во дворе. Ну, это бабские разборки, я не лезу.

Пашу я крайний раз видел, в смысле, нормальным, как раз в тот день, когда с ним все случилось. Они шли от пруда с собаками, а я покурить вышел на улицу. Он веселый был такой, мне говорит: здорово. И я ему – здорово, новости, спрашиваю, смотрел? Нет, отвечает, были дела поважнее, и ржет. Я ему рассказываю, что в новостях было: кранты этим, которые дорогу строить хотели, забыл, как название, ну на «т» начинается, ты должен знать. У них обыски, менты, все дела, руководство, сказали, в розыск объявили.

Паша чего-то затормозил и стоял долго так на одном месте, потом закурил и пошел. Мне ничего не сказал, с Маринкой не попрощался. Я еще подумал, чего-то он сгорбился сильно, как будто болит что. А вечером, смотрю, у сорокового дома скорая. За ним, значит…

Теперь-то он оклемался. Хотя, конечно, не до конца. Как-то иду, он у ворот стоит как обычно. Я подхожу, думаю, сигарету опять будет клянчить. А он вдруг говорит: прости, пожалуйста, я мучаюсь, никак не могу твою фамилию вспомнить. Медленно говорит, но ничего так, разобрать можно.

Чего тут, отвечаю, мучиться, Кузнецов.

Он сказал: спасибо.

Да я все понимаю, это ж такая болезнь тяжелая. Вон у двоюродного брата моего то же самое было, так он лет пять потом только мычал и под себя ходил, пока не помер. Пашка-то еще легко отделался.

Все-таки, я думаю, Нинка зря так сделала. Я лично от него ничего плохого не видел. И как бы там все получилось, кто ж это знает. А про семью их еще отец говорил, когда им в старый дом воду заводил, что из дачников они вообще самые нормальные люди.

* * *

Однажды меня подкараулил литературный успех. Путь к нему был непрост. На нем меня ждал, например, такой диалог с издателем по поводу того, кто будет писать отклики для обложки книги.

Издатель: Вот вы предлагаете троих. Один, значит, свое отсидел, вторая под следствием…

Автор: Но третья же чистая…

Издатель: Относительно. Шесть административных штрафов, она мне сама рассказывала. Мы что – уголовный кодекс собираемся издавать?

Автор: Могу Шендеровича попросить…

Издатель: Ну да, еще Чикатило посмертно. Оставляйте этих.

В результате повесть «Не русский» стала книгой и многим понравилась. Самый лучший комплимент достался мне от генерала-лейтенанта милиции Савелия Тесиса, который сказал: «Я когда читал, никак не мог понять, где я все это уже видел. Потом сообразил: да это же мои дела оперативного учета».

«Не русского» перевели на французский, английский и чешский. И я решил, что дальше все пойдет по восходящей – сначала Букер, потом Спилберг прибежит за сценарием, затем красная дорожка в Каннах, рядом жена вся в бриллиантах…

Жизнь оказалась жестче.

Так появился рассказ «Сериал».