Ну вот, опять за рыбу деньги, сколько же можно одно и то же рассказывать…

Я в кафе пошла, взяла сто пятьдесят, потому что на работе буфет есть, но там только коньяк дорогущий, а у меня денег кот наплакал, до зарплаты бы дожить.

И мало денег – это полбеды, скоро, думаю, их совсем не будет.

Меня с утра редактор позвал и говорит, что либо я начинаю работать качественно, либо давай до свидания. Сюжеты, сказал, нужны такие, чтобы люди радовались, чтобы у них на целый день настроение было хорошее, у тебя же утренний эфир, а ты таскаешь какой-то депресняк – то про собак бездомных, то про людей таких же. Короче, эта неделя – твой последний шанс.

Качественно… чтоб тебе пусто было… И это, конечно, не первый такой разговор. А где я возьму смешное-радостное, когда жизнь такая, а выдумывать я не умею? А выпереть меня – раз плюнуть, я же стажер, права птичьи.

Накатила, сижу, думаю: ладно, раз журналистика – это не мое, ничего не попишешь, пойду к Нинке-соседке в напарницы, у нее точка, мобильниками торгует и всякой приблудой к ним. Но обидно, конечно, ты не поверишь как – я же мечтала об этом еще в школе, все представляла себе, как я в кадре буду выглядеть где-нибудь на войне. И как я маме скажу, что меня погнали за бездарность?

Тут парень заходит. Садится за соседний столик. Видно, что не местный. Это трудно объяснить, но видно сразу. Мало того, сильно не местный. Пива взял и поесть чего-то. Я еще подумала: время два часа дня, а он уже начинает, местный, не местный – все одинаковые. Потом спохватилась: сама-то я, на минуточку, хороша, он-то про меня что должен подумать?

Вдруг он голову поднимает, смотрит на меня и говорит: что такая мрачная, случилось чего? Лицо у меня было, конечно, краше в гроб кладут… Нет, вру, на вы он, конечно, сначала заговорил.

А мне уже все равно, такое настроение, что могу и со стенкой поговорить.

Еще не случилось, отвечаю, но случится неизбежно. Всему виной моя искренняя боль за народ, профессиональная честность и всеобщий дебилизм. Ну и рассказываю.

Интересно, говорит, у вас там все устроено. А каких сюжетов-то они от вас хотят?

Духоподъемных, блин. Чтобы человек с утра посмотрел – и у него на весь день заряд бодрости и позитивное отношение к происходящему.

Еще, спрашивает, заказать вам?

Не, спасибо, мне хорош. Если я сейчас добавлю, то дальше пойду и сделаю репортаж о трудовом подвиге работников местного морга, чтобы все это уже закончилось поскорее к чертям собачьим и больше не мучиться.

Он-то пиво повторил. Помолчал, подумал и говорит – может, про меня сюжет сделать?

А вы, спрашиваю, какой представляете общественный интерес? Или ты уже, я сейчас не вспомню.

Никакого, отвечает. Глубоко личная история, но может пробудить в людях светлые чувства. Я в ваших Великих Луках случайно оказался. Я из Москвы, ездил в Михайловское. Потому что я филолог, пушкинист, и творчество великого русского поэта действует на меня умиротворяюще. А это то, что мне надо сейчас, потому что я поругался со своей девушкой, а у нее завтра день рождения, а она меня не прощает, вообще разговаривать не хочет, и вот я пытался с помощью отечественного литературно-исторического наследия залечить душевные раны, а на обратном пути оказался в вашем чудесном городе, где и продолжаю терзаться.

Если, говорю, я такой сюжет предложу, меня быстрее выгонят, чем за морг.

Нет, вы дослушайте, что я придумал. Вы меня снимаете, историю рассказываете, а потом мы идем вон хоть на центральную площадь, ловим там штук пять прохожих поколоритнее, и вы объясняете им задачу: надо человеку помочь в несчастье, всех дел-то – сказать в камеру: «Юля, с днем рождения! Прости, пожалуйста, Сергея, он тебя очень любит». На выходе получается сюжет про то, как добросердечные великолуковчане не прошли мимо чужой беды, и про любовь опять же. Что – не позитивно разве? По-моему, для утреннего эфира – самое то.

Бред, думаю, конечно, и сопли в сахаре, но что-то в этом есть. Про любовь опять же – это тетки одинокие любят, а кто еще утренний эфир смотрит-то? С другой стороны, чем я рискую? Работы на полчаса, еще час – смонтировать, и вообще, хуже, чем есть, уже не будет.

А тебе-то, спрашиваю, что за интерес?

Ну как, говорит, ты сюжет сделаешь про меня, я его ей в фейсбук кину в день рождения. Не хочешь разговаривать – смотри тогда, как я мучаюсь, что даже по телевизору про это показывают, и посторонние люди мне сопереживают. Вдруг поможет?

Я бы повелась, говорю, если честно.

Ну вот, всем получается выгода. Камера с собой?

Народ все-таки удивительный. Как близкому помочь – так их с собаками ищи, как посторонний кто-то – заради бога.

Правда, помощь действительно плевая. Сказал в камеру про Юлю с Сергеем и дальше пошел. Но никто не отказался, и с выражением так выступали, особенно во второй части. Понятно, он симпатичный парень, лицо интеллигентное, пушкинист же, а тут стоит грустный такой из-за Юли этой. Но люди все-таки добрые.

Короче, набрали мы персонажей – выбирай не хочу. Я, когда монтировала, оставила парня с девушкой, деда с внуком, студентов пять штук – эти хором исполняли, и бабку старую, она была самая трогательная. Выбросила, по сути, только тетку одну, которая намылилась прочитать Юлии лекцию про ценность человеческих отношений. Училка, зуб даю, сразу видно. Остальные получились брак по звуку, потому что ветер был сильный.

Слепила на две минуты сорок сюжет, потащила редактору. Вот, говорю, то, что вы хотели, – про природное добросердечие местного населения и его готовность отозваться на чужую боль. И позитивно, и духоподъемно.

Гонишь, говорит.

Сами смотрите.

И ушла.

Не успела до кабинета своего дойти – он звонит. Какая же, говорит, ты красава и умница, какой же ты сюжет сделала, чистый Голливуд, весь город обрыдается, и в стендапе ты просто хороша, волосы развеваются, вообще…

Хороша, думаю, потому что продолжать не стала, вот что значит сила воли.

Звоню маме – ты, сообщаю, родила новую звезду отечественной журналистики, тут все в восторге от моего сюжета, завтрашний эфир сейчас для него расчищают на радость коллегам.

Утром мы его с мамой посмотрели – посередине между новым рецептом оладий из кабачков и рекламой простатита, в смысле, средства от него. Ничего так получилось, гляжу, мама носом хлюпает. Ты, спрашиваю, за меня радуешься? Нет, говорит, за ребят переживаю. Отлично, раз маму проняло, значит, все остальные тетки сейчас вообще в кусках, что и требовалось доказать.

Тут редактор звонит – поздравляю, говорит, еще раз, все гениально получилось, а как там героиня наша, не откликнулась?

Понятия не имею, не было у меня других забот, а что?

А то, говорит, что нам тут все телефоны оборвали, все хотят знать, чем дело кончилось, и ждут, естественно, счастливой развязки.

Сейчас выясню.

Звоню ему. Поздравляю, говорит, я тут в гостинице посмотрел, отличный сюжет получился, хотя я, конечно, дилетант, не могу до конца оценить, но как заинтересованный зритель…

Реакция-то есть? – спрашиваю. А то тут восторженная аудитория испереживалась вся в ожидании хэппи-энда и финального поцелуя в объектив. Не отозвалась твоя коза на наши трудовые усилия?

Подожди, говорит, три секунды, я фейсбук проверю… о, как раз, сон в руку – есть!

Ну и чего?

Она написала, что видела. И чтоб я приезжал поскорее. Слушай, спасибо тебе огромное!

Тебе, говорю, такое же, поздравляю. Ну, давай, удачи.

Все у них отлично, сообщаю редактору, она его простила.

Прекрасно, говорит. Тогда бери ноги в руки, выписывай командировку, хватай камеру и давай с ним вместе в Москву. Сделаешь продолжение про счастливую встречу после долгой и мучительной разлуки, только не забывай все время напоминать, что это мы поспособствовали такому трогательному развитию событий.

Сериал, говорю, дешевый.

Что бы ты понимала. Весь город ждет, давай.

Мне куда деваться, опять ему звоню. Не получится, говорю, нам так просто расстаться, поедем вместе, будем удовлетворять тягу населения к романтике.

Здорово, говорит, просто отлично! И ржет, как лошадь.

Чего ты так развеселился? По Юле соскучился?

Ну да, говорит, и вдвоем ехать веселее.

Понятно. Веселее, конечно. А Юля-то твоя согласится сниматься?

Конечно, договоримся, я ей все объясню.

Приезжаем в Москву, едем в Фили, подходим к подъезду. Ставь камеру, говорит, она только команды ждет, сразу выйдет, как ты готова.

Я готова.

Он звонит, дверь открывается, выходит Юля. Ничего так, все при ней, но морда довольно стервозная, и накрашена – как будто бригада таджиков трудилась на фасадных работах. Бросается ему на шею, все как надо.

Я снимаю и чувствую – не в фокусе. И понимаю, что дело не в настройках. А это у меня глаза на мокром месте. И в общем догадываюсь, что это не от счастья при виде долгожданной встречи двух влюбленных. Что дело-то в другом, но уже ничего не поправишь.

Снято, говорю. Всем спасибо. Некоторые свободны.

Тут она от него отлепляется, и он ей говорит – спасибо, Светка, очень выручила, с меня причитается – и та упархивает в подъезд.

Я даже рыдать перестала от удивления.

Прости, говорит, так все как-то получилось по-дурацки, но само собой. Я ни с кем не ссорился. Нет никакой Юли.

Ничего не понимаю. А эта лахудра кто такая?

Это Светка, соседка, она по дружбе согласилась меня выручить и изобразить мою девушку. Юлю, в смысле.

Зачем?!

Ну как зачем? Тебе же нужно было продолжение сюжета.

Во бред-то. Подожди-ка, вообще Юли нету?

Вообще.

То есть мы всех обманули?

Я. Я всех обманул, и тебя в том числе. Ты еще самое страшное не знаешь, я не пушкинист, просто в Михайловское ездил.

Какой уж там пушкинист, ты сволочь конченая. Я как теперь должна людям в глаза смотреть? И с работы меня теперь точно погонят.

Я, говорит, конечно, сволочь, но бывшая, думаю. И тебя не уволят. Потому что я придумал, как дальше быть.

Спасибо большое, ты уже напридумывал, дальше ехать некуда.

Дослушай. Я это все сделал, потому что в тебя влюбился. Тогда, в кафе, сразу. Можешь считать меня сумасшедшим, можешь кем угодно. Я тебя не отпущу. Пойдем завтра в загс заявление подавать? Вот тебе, кстати, и продолжение сюжета – весь город вообще два раза обрыдается.

Ни за что, говорю, никогда, с человеком, способным на обман, дела иметь не буду ни при каких обстоятельствах, даже не заикайся, да еще замуж, и чего это вдруг вот так сразу, короче, я согласна, и где тут вообще у вас загс, потому что я тоже тебя люблю. И хорошо бы выпить, кстати, но не потому что я алкоголичка провинциальная, не переживай, а просто волнуюсь сильно.

Сюжет-то я все-таки сделала. Мы стоим перед загсом все из себя, и я говорю, значит, вот такая, дорогие телезрители, получилась история. Уж простите нас за обман, но все кончилось хорошо, и мы сейчас пойдем поженимся вам на радость, спасибо нашему телеканалу.

Жалко, концовку редактор все-таки рубанул, а она была гениальная. После моего текста мы поднимаем такие белые картонки икеевские – я его за ними специально гоняла – а на них написано фломастером «Простите нас. Это любовь». То есть у него-то ровно это было написано, как согласовали. А у себя я текст поменяла, он же проверять не станет, а сбоку ему не видно: «Мама, он козел отчаянный, но я его люблю. Скоро приедем».

Ну вот, потом ты появилась… Матерь божья, половина седьмого. У тебя же уроки, и у меня конь не валялся. Вот ты меня втравила, ты же все это сто раз слышала. И будь другом, сгоняй к тете Свете, попроси у нее три морковки, а то у нас кончилась. И да, я тебя умоляю, не вяжись к отцу за подробностями, бога ради, он уже звереть начинает от твоих расспросов. Я что, говорит, ничего важнее в жизни не сделал, чем в тебя влюбился?

* * *

Начитавшись хорошей литературы, решил съездить в Пушкинские Горы. Место замечательное – и довлатовское, и пушкинское, но не в коня оказался корм. Просто время было неудачное, ноябрь две тысячи двадцатого.

Еще не задушили Хабаровск, еще не дотоптали Беларусь, только что выжил после покушения Навальный и нашел своих убийц, но уже было ощущение, что станут душить, топтать, сажать и дальше, и лучше бы Навальному в Россию не возвращаться, и вообще.

Поэтому полного удовольствия от Пушкинских Гор получить не удалось: новости того бурного ноября все время мешали. Главный прибыток от этой поездки – рассказ «Смотрины».