Обширный белый зал. Под высоким потолком гуляет эхо. Сквозь высокие окна струится яркий солнечный свет. Прячемся от него в тени.

– Помещение уже вскоре сдадут, а у нас так и нет идей, чем его наполнить, – Диана обводит всех взглядом. Она сидит на стуле перед нами. Мы сидим перед ней. Позади нас стена. Бежать некуда.

– Все, что мы предлагаем, ты отвергаешь, – я осмеливаюсь подать голос.

– Потому что вы предлагаете фуфло, – пожимает плечами Диана.

Как же бесит ее ехидный взгляд, вздернутый нос и надменная строгость.

– Знаешь что? – Меня начинает пробирать злость. – Акуленко доверил организацию выставки мне. Ты – простой консультант. Ты должна помогать мне. Если не справляешься со своими обязанностями, то хотя бы не мешай.

Тишина. Молчание. Лишь призрачное эхо парит над нами.

Кажется, от меня даже отодвинулись.

Диана ухмыляется, откидывается на спинку стула и скрещивает руки.

– Ну хорошо, – произносит она. – Делай, как хочешь. Когда критики будут рвать тебя на части, я буду держаться поблизости, чтобы ничего не пропустить.

– Друзья, – со стула поднимается Илья. – Давайте охладим пыл. Все мы хотим, чтобы выставка удалась. Давайте же вместе постараемся сделать это. Если будем сраться друг с другом, нас точно разорвут. Вчера читал новости – публика ждет нашей выставки, и ожидания у нее завышенные.

– Акуленко проводит большую работу по продвижению проекта, – подтверждает Данил. – Рекламная кампания набирает обороты. Поэтому постарайтесь, чтобы вложения окупились.

Голос подает даже полноватая дама, которая обычно молчит. Не могу запомнить ее имени и кто она такая – то ли бухгалтер, то ли юрист.

– Напомню, что Виктор Григорьевич уже согласовал суммы гонораров авторов. Для него важно, чтобы каждый участник остался доволен участием в выставке.

Голос у нее такой, словно на носу прищепка.

– Да, средства вкладываются немалые, – кивает Данил. – Аренда этого здания обходится недешево, а ведь еще нужно было подготовить залы.

И как я в это все вляпался?

И сколько раз я себя уже об этом спрашивал?

– Ну и что ты решил? Какую концепцию ты выберешь для выставки? – Диана продолжает ухмыляться.

Хочу огрызнуться, но слышу шепот. Как тогда на мультимедийной выставке. Мне это кажется? Эхо играется со мной?

Мое замешательство смешит Диану.

Ну что же, значит, продолжим веселиться.

– Реприза, – произношу я.

– Что? – спрашивает Илья.

– Часть музыкального произведения, которая повторяет уже ранее звучащую тему. Я прав, Диана?

– Прав, – Диана продолжает ухмыляться. Делает вид, что к ней и ее словам мое предложение не относится. Значит, продолжаем.

– Я хочу, чтобы наша выставка звучала так же, как и наша культура – словно заевшая пластинка.

– Но… – начинает Данил.

Подожди. Дай закончить. Я ведь еще сам не знаю, куда меня унесет.

– Мы берем уже отжившие свое образы и заставляем их плясать под нашу какофонию. Только представьте – вы на вечеринке трупов. Конечно, гримеры поработали над ними, но смрад они не смогли скрыть. И вот эти раздувшиеся тела из раза в раз повторяют одни и те же движения. Ноги и руки отваливаются, но они продолжают скакать. Представили? Эта вечеринка и есть наша культура. Пусть же наша выставка повторит хотя бы несколько нот из той музыки, которая звучит ежедневно вокруг нас.

– Провокационно. Вызывающе, – наконец произносит Данил. Голос его скачет так, словно его кто-то дергает за нитки.

– И глупо, – продолжает Диана.

– Ну почему же? – усмехается Илья. – Может, пример слегка… неудачный… хотя мне понравился. Вечеринка зомбаков. Хичкок остался бы доволен.

Диана сжимает губы, а Илья продолжает:

– Женя ведь с иронией говорил. Впрочем, я думаю, выставка и должна носить ироничный характер. А посыл подобран верно – критика обессилевшего постмодерна. Бесконечное копирование сущностей уже всех задрало. Попадем в тренд. Сейчас ведь как раз метамодерн нарождается.

– Уже много кто высказывался на эту тему, – упорствует Диана.

– Я и говорю: попадем в тренд, – гнет свое Илья.

– Вы хотите поднять на выставке тему извечного повторения? – Данил пытается поспеть за нами.

– Скорее, извечного копирования, – уточняю я. – Ее можно так и назвать: «Реприза».

– Лично мне идея нравится, – почесывает бороду Данил. – К тому же надо, наконец, начинать работать.

В этот раз Диана предпочитает промолчать.

– Значит, решили, – Данил хлопает ладонями по бедрам и встает. – Я сейчас к Акуленко. Женя, Диана, давайте со мной за компанию. Расскажете про выбранную концепцию.

Выходим на улицу. Солнце повсюду – в каждой луже под ногами, в каждой снежинке, в каждом прохожем.

Садимся в машину. Бросаю взгляд на доставшийся нам кирпичный особнячок. Совсем недавно он походил на пропитого, чумазого гуляку, дремлющего под деревьями. Ну а теперь его побрили, приодели, и он залился здоровым, бодрым румянцем.

Пока едем, Данил хвалит меня за высказанную мною идею выставки. Говорит, что Акуленко не ошибся во мне. Признаюсь себе, что мне приятны его слова. Пытаюсь не думать о том, что за ними может стоять желание вновь ухватить меня за щеку. А еще пытаюсь не думать, какими ругательствами Диана кроет меня в своей голове.

Высотка с офисом Акуленко блестит так, словно с небес спустили ангельскую ковровую дорожку. Поднимаемся на лифте и проходим в уже знакомый мне кабинет.

Акуленко машет нам и указывает на кресла напротив его стола. Сам он сосредоточенно слушает кого-то по телефону. Кивает и произносит:

– К черту этих бриташек. Задрали уже. Мы с лихвой окупим наши потери за счет китайцев. Вот у них соси, как полагается, причмокивая. А этих козлов можешь послать. Да-да.

Мы присаживаемся напротив нанимателя.

Как псы, ожидающие кусочек мяса. Нет, даже не мяса, а похвалы.

Акуленко откладывает трубку и обращается к нам.

– Ну как наши дела? – без приветствия спрашивает он.

– Выбрали концепцию. Приступаем к основной фазе, – отвечает Данил.

– Так-так, на каком варианте остановились? – Акуленко встает из-за стола и идет к нам. Садится на кресло рядом.

Данил молчит. Догадываюсь, что теперь должен говорить я.

– В основе концепции будет лежать идея репризы – повторения мотива в одном музыкальном произведении. В рамках этой идеи мы сможем подвергнуть критике бессилие современной культуры породить уникальный продукт… – Глаза Акуленко непроницаемые, как мутный лед. – Так мы сможем высмеять и чванливую, напыщенную выставку Максимова, которая разбухала от собственного пафоса.

Кажется, я догадался, как пробиться сквозь лед. Во взгляде Акуленко проскакивает блеск задора.

– Разбухала, словно труп, – добавляет Данил, видимо вспомнив наше недавнее обсуждение.

Хорошо добавил. К месту. Ничего не скажешь.

Хоть Акуленко и не был в курсе нашего обсуждения, но все равно кивнул.

– Это вы здорово придумали, – наниматель кивает и откидывается на спинку кресла.

– Идея за авторством Евгения, – Данил хвастается так, словно речь идет о нем.

– Молодец, Женя, – Акуленко смотрит на меня.

Впиваюсь в брошенный ошметок одобрения. Да, как пес в кусок мяса. Вгрызаюсь клыками, сосу сладкий, жирный сок.

Акуленко смотрит на телефон.

– Сегодня крестины, – говорит он. – Поехали со мной. По пути расскажете все подробности.

Диана отказывается. Наверное, ее достало, что меня хвалят при каждой возможности. А Данил с готовностью соглашается за себя и за меня. Мне даже отвечать не приходится. Ну крестины и крестины. Все равно свободен.

Акуленко накидывает пиджак, и мы спускаемся. Машина уже ждет нас у входа. Меня усаживают рядом с водителем. В салоне повсюду красное дерево. Гладкое, как масло. Кажется, нажмешь – и продавишь. Просторно и заднице удобно. Не думал, что когда-то прокачусь с таким шиком. А может, стоит начать привыкать? А?

Пока виляем по дороге, Данил рассказывает план предстоящей работы. Я больше молчу. Акуленко живо интересуется всеми подробностями. Успеем ли в срок? Что ответил тот художник из Питера? Как отзываются обозреватели? Устраивает ли помещение? Главред старательно рапортует.

Надо вспомнить, как креститься, а то ведь неудобно будет в храме подглядывать за остальными.

Впрочем, когда останавливаемся, крестов с куполами рядом не замечаю. Вместо них кругом обшарпанные стены забытого всеми двора. Зато брошенные здесь машины отсвечивают представительским классом. Несколько мужиков в костюмах курят в углу.

Выходим и, перешагивая лужи, идем к металлической двери. Никакой таблички, только звонок. Акуленко жмет на него. Затем поднимает голову, смотря на камеру. Она уставилась своим черным оком прямо на нас. Дверь распахивается. Проходим внутрь.

Лестница ведет вниз. Она зажата кирпичными стенами. Над ней висит люстра, обвешанная стеклянными побрякушками. Светит она слабо – ступени под ногами едва различимы.

Акуленко спускается быстро и уверенно. Мы с Данилом держимся за стены.

Ступаем на алый ковер. Отрывая от него взгляд, осматриваю коридор впереди: обои и лампы на стенах такие же алые. Если здесь случится кровавая бойня, ничего не изменится. Под потолком в тени извиваются трубы.

Акуленко ведет нас за собой. Доходим до стойки на ресепшене. За ней девушка в черном платье с глубоким вырезом на груди. На ее лице белая гладкая маска, скрывающая все лицо. В прорезях не видно даже глаз. Не говоря ни слова, она покидает стойку. Каждому из нас она вручает по маске. Они такие же, как и на ней, но с вырезом для рта. Вслед за Акуленко натягиваем их. Теперь кажется, будто каждый из нас вопит.

Идем дальше. Из алого коридора попадаем в просторный круглый зал. Он, конечно же, тоже залит алым светом. Под ногами мраморная плитка. К потолку тянутся колонны. Люди, словно тени, снуют между ними. На каждом вопящая маска. Отовсюду слышится шелест голосов.

Это будут необычные крестины.

К нам подходит официант. Он тоже в маске. На подносе у него бокалы с трубочками. Берем по одному и посасываем шампанское. Я выпиваю быстрее всех и долгое время бестолково верчу в руках пустой бокал.

Вот чудачество.

К Акуленко подплывает пара вопящих масок. Из-под каждой из них свисают галстуки. Они что-то шипят, и он им отвечает таким же шипением.

– Что здесь происходит? – улучив момент, я спрашиваю у Данила.

– Потерпи. Скоро все начнется, и ты сам увидишь, – шепчет он из-под маски.

Затем толкает и кивает на Акуленко. Возле него возникает еще одна маска.

– Это Максимов, – поясняет Данил.

Я удивляюсь – то ли встрече с Максимовым, то ли способности Данила узнавать людей по их костюмам. Присмотревшись, я различаю на шее подошедшего человека платок.

Вот франт. Действительно, похож на Максимова.

Вместе с Данилом подкрадываемся ближе.

– Дмитрий, рад тебя видеть, – рокочет маска Акуленко.

– Взаимно, Виктор, – отзывается маска Максимова.

– Как сам? Как дочь? – интересуется Акуленко.

– В последнее время увлекся орнитологией. Знаешь, помогает отвлечься. А дочь про меня совсем забыла. Но я ее понимаю и не виню. Она же сейчас вся в учебе. К тому же в Лондоне легко забыться. Я сам могу пропасть на несколько дней в Национальной галерее.

– Ну, как созвонитесь, передавай привет.

– Обязательно. А сам ты как?

– Ну сам знаешь, как бывает. Планируешь одно, а выходит по-другому.

Словно два соседа столкнулись на лестничной площадке. Один ходил в магазин, а другой мусор выносил: жизнь – как твой поношенный пиджак, на работе – тягостная скука, и по телеку ничего интересного. Хочется плюнуть или рассмеяться.

Вдруг луч света гильотиной срывается с потолка в толпу. Люди бегут из центра, стремясь укрыться в тени. Все разом замолкают.

Толпа напротив расступается. Из нее на козле выезжает обнаженная девушка. Ее пышная грудь упирается в острые рога. Ноги в белых туфлях прижимаются к кучерявой шерсти. Светлые волосы вьются по бледным плечам. Подле всадницы с двух сторон шествует пара качков. Невообразимым образом на них натянули узкие белые трусы. Процессию завершает девушка в черном балахоне. Впрочем, балахон распахнут. Издалека кажется, что это не ткань, а чернила, стекающие по голой коже. В руке у нее блестит лезвие ножа.

Они одни во всем зале без масок.

Девушка на козле останавливается в самом центре освещенного круга. Свет от прожектора искрится на ее волосах. Кожа сияет, как снег под солнцем.

Один из качков подает руку девушке, и та, задрав ногу, соскакивает с животного. Затем она проходит вперед и садится напротив козла. Ее лицо оказывается прямо напротив его морды.

Двое качков хватают козла за рога. Раздается жалобное блеянье.

Девушка в балахоне подходит к животному, переступает через него и зависает над ним. Ее кинжал замирает прямо под вытянутой мордой. Другая тем временем, откинувшись назад, разводит ноги.

Рука с кинжалом взмывает вверх. Металл сверкает. Тугая темная струя ударяет светловолосой в грудь, а затем, бурля, бежит вниз и стекает между ног. Девушка стонет. Ее рот широко распахнут. Лицо покрыто кровавыми веснушками. Она подается вперед, приподнимая живот. Теперь вязкая жижа брызжет на ее слипшийся хохолок между бедер.

Новый стон. А за ним еще один. Такие резкие и острые. Вонзаются занозами в тело, забираются глубоко под кожу, разрезают мясо. Во рту все пересыхает. Вдохами и выдохами стараюсь поспевать за выкриками извивающейся на полу девушки.

В нос ударяет тяжелый запах металла. С ним в голову пробирается что-то звериное.

Козел брыкается и постукивает копытами. Качки не отпускают его рога. Руки их покрылись буграми мышц.

Девушка в балахоне резко опускает руку с кинжалом, и лезвие вонзается в тушу животного. Кинжал тут же выскакивает из шерстяного бока и вновь погружается в него. С каждым новым ударом светловолосая вскрикивает, словно терзают ее. А вместе с ней и меня.

Наконец, козел замирает. Качки его отпускают, и он валится на плитку. Вслед за ним обмякает и светловолосая. Она растягивается посреди кровавой лужи. Девушка в балахоне стоит над ней, тяжело дыша. Толпа вокруг вторит каждому ее выдоху.

Один из качков подхватывает с пола окровавленную девушку и уходит. Вслед за ним второй качок уводит за руку другую. Искромсанная туша остается лежать посреди зала.

Смотря вслед исчезающей в алых тенях процессии, с удивлением осознаю, что умер не я, а козел. Что это не мой труп валяется у всех на виду. Собираю себя из каждого выдоха, что выжали из меня. Выуживаю из собственного нутра каждый звенящий стон, с холодным лезвием вонзившийся в меня.

Тишина стоит до тех пор, пока прожектор не гаснет и весь зал не погружается в полутьму.

Оглядываюсь по сторонам. Узнаю костюм Данила.

– И что это было? – спрашиваю я, стараясь придать своему голосу невозмутимость.

– Считай это перформансом, – пожимает плечами Данил.

– И в чем его смысл?

– Можно подумать, что смысл этой сцены заключается в победе над дьяволом и последующем перерождении, – отвечает Акуленко, услышав мой вопрос. – Но на самом деле смысл в том, чтобы хоть как-то оправдать фетиши всех собравшихся здесь: мы не просто извращенцы, желающие кончить на девушек в крови, а ценители высокого искусства.

– Да, пожалуй… – произношу я. – А почему крестины?

– Не знаю, – просто отвечает Акуленко. – Думаю, так назывался первый перформанс.

Киваю.

Нос забивается вонью. Голова слегка кружится, и в маске становится слишком тесно.

Хватит с меня. Пора домой.

Прощаюсь с Данилом и Акуленко. Срываю маску еще до выхода из зала. Бросаю ее девушке за стойкой, пробегая мимо. Шатаясь и запинаясь, поднимаюсь по лестнице. Толкаю дверь. Она не поддается. Толкаю сильнее, но та продолжает упорствовать. Обшариваю ладонью стену. Ну конечно, вот кнопка. Жму и вываливаюсь во двор.

Как много воздуха! Чистого и свежего. Вдох и еще вдох.

И как они там дышат? Привыкли, что ли?

Сглатываю, но на языке остается металлический привкус. Осматриваюсь. В сумеречном дворе никого нет. Подхожу к сугробу и зачерпываю полные ладони снега. Откусываю побольше от снежной горсти, а остатками растираю лицо.

Выхожу на улицу. Редкие прохожие неторопливо проходят мимо. Обгоняю их. Один я спешу куда-то.

Рядом тормозит машина. Из нее высовывается знакомая кучерявая голова.

– Здравствуйте, Евгений! – салютует Арсений из ФСБ. Позади него вижу Тоху.

Некоторое время стою, рассматривая улыбающегося фээсбэшника. Затем разворачиваюсь и, не говоря ни слова, продолжаю идти. Сердце начинает нервно биться, и я, боясь, что не поспею за ним, ускоряю шаг. А потом и вовсе бегу.

– А ну стой, падла! – гремит позади голос. Узнаю Тоху.

Слышу рев мотора и резвый визг колес.

Глупо, как же глупо! Все равно догонят! Догонят! И будут злыми. Все зубы выбьют! И водкой не поделятся.

– Вот он! – кричит впереди парень в толстовке. Рядом с ним еще один такой же. Они тут же бросаются ко мне.

Отрезали!

Успеваю добежать до поворота и скрываюсь за углом. Оказываюсь во дворе.

Лишь бы не тупик!

Вижу впереди арку между домами. Устремляюсь туда. Пока бегу, слышу лишь собственное тяжелое дыхание. Оглянуться не решаюсь.

Арка уже рядом. Хочу проскочить через нее, но с той стороны тормозит машина, и из нее выскакивают фээсбэшники.

Торможу и чуть не падаю. Кидаюсь назад, но там уже парни в толстовках.

– Стой, сука! – кричит один из них и достает что-то из-за пазухи.

Да это же ствол!

Внутри меня все сжимается.

– Эй, парень, убери-ка это, – слышу позади.

Оборачиваюсь. Арсений и Тоха подходят ближе. Руки их вскинуты. Черные дула целятся в меня. По макушке и ниже пробегает холодок.

– Э, а вы кто такие? – парень в толстовке окликает фээсбэшников.

– Так, Евгений, давай к нам, – спокойно говорит Арсений.

– Проваливайте! Он пойдет с нами, – не унимается парень.

Слышу, как совсем рядом открывается подъездная дверь. Бросаюсь к ней.

– Стоять! – крик рвет улицу. Оглушающий хлопок бьет по ушам. Запрыгиваю в темень подъезда. Наваливаюсь на кого-то и падаю с ним на пол. Тут же вскакиваю и бросаюсь вперед. Гулкие хлопки отбивают чечетку за дверью. Луплю в первую попавшуюся квартиру. Открывают. Там, кажется, женщина. Даже не заглядывая ей в лицо, отталкиваю ее и забегаю внутрь. Оставляю позади визг, а сам распахиваю окно. В комнату врывается лай, а за ним и громадная лохматая собака. Я запрыгиваю на подоконник, но выпрыгнуть не успеваю – зверюга клыками вцепилась в штанину. Мои брыкания обрываются треском, и я валюсь в снег.

Вскакиваю и бегу.

Ломлюсь домой, позабыв, что у меня есть ключи. Таня открывает с желанием проклясть меня самым страшным образом, но, встретившись со мной взглядом, передумывает, оставшись стоять с раскрытым ртом.

– Послушай, меня сейчас чуть не убили, и я испугался, что не успею сказать тебе самого главного, – начинаю я, отдышавшись. – Я больше не люблю тебя.