Закат. Окна горят алым. Суетливый трамвай трезвонит, пугая недотеп на путях. Надо мною гранитный Ленин, а внизу пешеходы. Я стою на постаменте.

Минуты щелкают меня по носу, но я терплю.

Наконец вижу пучок синих волос. Спрыгиваю вниз.

– Привет, – я останавливаюсь перед Айлин.

– Привет, – она подходит ко мне и обнимает.

– Как здоровье? – интересуюсь я.

– Твое зелье исцелило меня.

Мы идем по проспекту. Я спрашиваю у Айлин, как дела в школе. Понимаю, что веду себя как папочка. Едва сдерживаюсь, чтобы не дать себе по башке. Айлин лишь пожимает плечами и говорит, что нормально, словно неразговорчивый ребенок. Хочется погладить ее по головке. Торопливо завожу разговор о работе над выставкой. Рассказываю, как подбирали помещение, как просеиваем авторов, как продумываем теоретическое наполнение и рекламу.

Айлин ловит каждое мое слово. Меня ее интерес подталкивает к крайности – я начинаю хвастаться: приписываю выставке чуть ли не вселенское значение и вновь чуть не бью себя по башке. Но Айлин нравится мое хвастовство. Она взирает на меня с восторгом и усмешкой, словно все понимает, но это не мешает ей гордиться мною. Давно мною никто не гордился. Может, я и правда занимаюсь чем-то важным?

Айлин хватает меня за руку и тянет в подворотню. Заводит в обширный двор. Здесь дремлют тени. Мы топчемся по ним. Подходим к ржавой лестнице, прильнувшей к замызганной стене. Айлин взбирается на нее. Я следую за ней.

– Зачем мы сюда пришли? – спрашиваю я.

– Неужели для всего нужны причины? – спрашивает в ответ Айлин. – Может, я просто хотела побыть с тобой наедине. Ради этого я прогуляла урок игры на гитаре.

– Ты играешь на гитаре?

– Пока только учусь. Еще учусь фехтовать.

– Серьезно?

– Да. Вчера мне больно заехали по ноге. Такой здоровенный синяк вскочил! Сейчас покажу.

Айлин распахивает куртку и задирает юбку.

– Через колготки не видно, – Айлин огорченно вздыхает. – Но ты дотронься. Почувствуешь. – Айлин дотрагивается пальчиками до бедра: – Вот здесь.

Я прикасаюсь к ноге Айлин и скольжу по колготкам. Под ладонью мягкое тепло. И чем выше, тем мягче и теплее.

– Чувствуешь? – спрашивает Айлин.

– Да, – вру я.

Тепло выскальзывает из моих рук. Айлин вновь застегивается.

– Выглядит ужасно, – сетует она.

– Я бы провел тщательный осмотр.

– Не сомневаюсь.

И вновь Айлин ухмыляется так, словно все обо мне знает. А права ли она на мой счет? Я что, действительно хочу затащить в постель школьницу?

– Знаешь, а я ведь действительно пришла сюда не просто так, – признается Айлин.

– А для чего?

– Сегодня здесь проходит тусовка. И мы к ней присоединимся.

– А тебя пустят?

– А я что, похожа на девочку, которая просит разрешения? Мы пройдем мимо охраны. И тебе не придется платить.

– И как мы это сделаем?

Вместо ответа Айлин перемахивает через ограждение и цепляется за поручни пожарной лестницы. Затем зовет за собой и начинает карабкаться. Я спешу за ней.

– Так, а теперь сюда.

Смотрю вверх, но успеваю лишь заметить, как ножка Айлин исчезает в черном провале окна. Когда я оказываюсь у него, ничего не могу различить в темноте. Зову Айлин. Голос жалобный, как у котенка.

– Чего? – из мрака высовывается голова Айлин. – Давай сюда.

– Как?

– Переставь ногу, и все.

Тяну ногу к карнизу. Но она тонет в пустоте. Вязнет, словно в болоте. Ее тянет вниз, и я чуть не срываюсь. Отшатываюсь и хватаюсь за лестницу.

Айлин протягивает руку и обещает поймать меня.

Как мило. Я утащу ее за собой, и мы погибнем вместе.

Я вновь вытягиваю ногу. В этот раз она упирается в карниз. Я отталкиваюсь и лечу прямо на Айлин. Вместе с ней мы проваливаемся во мрак. Приземление оказывается жестким.

– Вижу, ты готов на все, чтобы завалить девушку, – из-под меня доносится голос Айлин.

– Это единственное, ради чего еще можно совершать подвиги.

Поднимаюсь, чтобы осмотреться.

Серебристой ртутью по полу растекается свет из окон. Тьма принюхивается к сияющим пятнам. Наступить на них она не осмеливается. Ей уютней за колоннами, которые тянутся вдоль пустого цеха.

Слышу едва различимый гул. Можно подумать, что доносится он прямиком из прошлого, когда вокруг надрывались станки.

Айлин отряхивается и зовет за собой. Мы выходим из цеха на широкую лестницу. Спускаемся. Ступени вылавливаем из мрака светом мобильников.

Чем ниже мы спускаемся, тем сильнее грохочет. Быть может, нам удалось отыскать черный вход в геенну огненную? Айлин толкает дверь. Я ожидаю увидеть один из кругов ада с ревом грешников и танцами чертей, но за ней лишь грязный коридор. Посреди мусора сосется парочка. Парень отлипает от лица девушки и поворачивается к нам.

– Эй, какого хуя? – возмущается он.

Мы молчим и проходим мимо.

Дальше еще один коридор. Но этот шире и чище. У стенки курят несколько прилизанных щеглов. Из пасти каждого из них вываливаются сгустки дыма. Серые клубы душат тусклый желтый свет.

Громыхает уже совсем рядом. Волны ритма тащат нас за собой и выносят прямиком под разноцветные блики. Мы оказываемся на металлическом балкончике. Под нами извивается толпа.

Айлин хватает меня за руку и ведет мимо небольших столиков, за которыми расползаются пузатые лбы. В руках у каждого такого лба крохотная девица в блестящем платьице.

В нас врезается пышногрудая юбка. Ее рот раскрывается так широко, что я понимаю: мы нашли последний круг ада.

– Ой, привет! – удивляется юбка. – А ты как сюда попала?

– Магия телепортации, – пожимает плечами Айлин.

– А, понятно, – кивает юбка и смотрит на меня так, будто чародей здесь я.

Айлин и юбка обнимаются, и мы идем дальше.

– Какие интересные у тебя подруги. Дашь номерок? – я кошусь на Айлин.

– У меня нет ее номера. Я даже не помню, как ее зовут. Мы просто пересекаемся на съемках.

– Съемках?

– Да, модельных съемках.

– Ты еще и модель?

– Просто людям нравится меня фотографировать.

Куда делись мои года, если она в свои семнадцать успела больше, чем я? Кажется, что эта школьница куда старше, чем я. Ну нет. Моей воспитательницей она не будет. Пойду докажу, что я старше – выпью.

Тяну Айлин к бару. Там под люстрами блестят сотни бутылок. Из всего этого мерцающего многообразия выбираю виски. Айлин тоже просит. Угощаю. Она морщится. Да, я все же старше.

Теперь меня тянет Айлин. Но уже танцевать. Я в пальто, она в куртке. Толкаемся. Наконец останавливаемся, и Айлин оборачивается ко мне. Ее тут же подхватывает музыка. Отрывистая, редкая, но мощная, как и движения школьницы. Вдруг мелодия замедляется, растягивается и плавно парит. Руки Айлин взлетают вверх. Ее ладони порхают, как маленькие юркие птички. Всполохи света скользят по ним. Глаза девушки закрыты. Она уже не здесь.

Мне становится жарко, и я выбираюсь из толпы. Остываю у бара. Янтарная горечь плещется на дне стакана. Допиваю и оборачиваюсь. Взглядом пытаюсь отыскать синеволосую школьницу. Она куда-то делась. Растворилась среди безудержного ритма.

Заказываю еще, но вкуса уже не чувствую.

Куда же она запропастилась?

Тебе какое дело? Сдалась тебе эта малолетка? Подкати к другой. Вон рядом сидит девушка с пухлыми щечками и пухлым задком. Она уже несколько раз на тебя смотрела.

Ей просто было интересно, что это за идиот в пальто здесь расселся. Пойду-ка поищу Айлин.

Соскакиваю со стула и протискиваюсь в фойе. Кого здесь только нет. И парень в тигровой рубашке, и девушка с огромным кольцом в носу, и дед в спортивке. Но Айлин не с ними.

Уже иду искать в туалете, но наконец вижу ее. Она в узком коридоре вжалась в стену. Над ней навис парень в темных очках.

– Эй, у вас все в порядке? – интересуюсь я.

Парень оборачивается ко мне.

– Тебе что надо? Иди куда шел, – огрызается он.

Нахера ему здесь солнцезащитные очки?

– Ты зачем очки нацепил? – спрашиваю я. – Тут и так ни черта не видно.

Парень разжимает зубы, готовясь выдать что-то на блатной мове, но в последний момент соображает, что ни одна из заготовленных фраз не подходит для ответа.

– Айлин, пойдем, – зову я девушку.

Та вылезает из-под парня и прижимается ко мне.

– Проваливай. Еще раз тебя здесь увижу – расхерачу ебальник, – наконец находится парень.

– Пошли отсюда, – произносит Айлин, зарывшись в мое пальто.

Из тесного жаркого клуба выходим на пустынную улицу. Рядом гудит проспект, но в переулке никого нет.

– Что это за хмырь был? – спрашиваю я.

– Давай выпьем кофе, – вместо ответа предлагает Айлин. На меня она не смотрит.

Находим кофейню. Там есть место у окна. Садимся. Айлин молчит. Говорить она начинает только после первого глотка из чашки.

– Я была знакома со Зверем. Так я называла одного человека. Мой Зверь. Он был на несколько лет старше меня. И он погиб на той вершине горы. А в клубе был его брат. Он считает, что это я убила Зверя. И знаешь что? Он прав.

Айлин смотрит, как мимо проносятся огни фар. Взгляд ее потух. Его залила тоска. Всполохи чувств больше не освещают лицо школьницы. Теперь оно похоже на маску. И я с содроганием догадываюсь, что сейчас передо мною та настоящая, неподдельная Айлин, которая обычно надежно укрыта от посторонних глаз. Это пугает меня гораздо сильнее, чем признание в убийстве.

– Нас познакомила мать, – продолжает Айлин. – Она подрабатывала репетитором, и Зверь ходил к ней заниматься. Вскоре мы стали близки. В классе я была изгоем, а отчим постоянно орал на меня. Короче, никто не хотел понимать меня. А Зверь понял. Порой мне казалось, что он знает меня лучше, чем я сама. Этого мне хватило, чтобы влюбиться в него. Ведь мне всегда хотелось раскрыться кому-то. Зверь… откликнулся на мои чувства… Так мне казалось… Мы стали встречаться. Шатались по городу дни напролет. Болтали обо всем на свете. Точнее, болтала я. Зверь был немногословен. Однако он всегда вставлял меткую фразу, чтобы разговор не угас. Наши беседы походили на колесо от велосипеда, которое я раскручивала, а Зверь не давал сбавить обороты.

В голосе Айлин слышится радостный хруст снега в солнечное утро, а сама она улыбается. Но улыбка быстро угасает.

– Спустя несколько дней после нашего первого поцелуя Зверь пропал. Он не отвечал на звонки. К двери тоже не подходил. Я боялась, что с ним произошло что-то ужасное. Ведь он как-то обмолвился о долгах, – пальцы Айлин цепляются в чашку. – Я себе места не находила. Могла несколько часов проваляться в кровати, а затем пойти таскаться по улицам. Но вот наступил день занятий с моей матерью, и Зверь явился к нам, будто и не пропадал никуда. Увидев меня, он лишь кивнул… На его равнодушие я хотела ответить тем же, и когда он вновь вышел в коридор, я осталась сидеть в своей комнате. Но как только дверь захлопнулась, я вздрогнула от страха, что могу вновь потерять Зверя. Я бросилась к нему, догнала и спросила, где он пропадал. Я была готова поверить во все что угодно. Но Зверь честно признался, что не хотел меня видеть. Голос его звучал ровно и спокойно, но вот глаза были полны ликования и звериной ненависти. Он знал, что я страдала, и радовался этому. С тех пор я и начала называть его Зверем.

Айлин замолкает. Взглядом сверлит чашку. Я рта не раскрываю. Боюсь своим грубым словом пошатнуть хрупкое молчание, повалить его и разбить. Ведь осколки могут ранить беззащитное юное сердце, на которое мне позволили взглянуть.

– Он позвонил на следующий день и как ни в чем не бывало позвал гулять. Я, конечно, согласилась, – Айлин решилась продолжить, но взгляд не подняла. – Через некоторое время он вновь пропал, но потом снова объявился. И это повторялось из раза в раз. Как-то после очередного исчезновения Зверь ввалился в нашу квартиру поздним вечером. Он весь вымок под дождем, и его трясло. Оказалось, он болен. Мама ухаживала за ним всю ночь, а под утро Зверь признался ей в любви. Та в испуге и смущении рассказала об этом мне. Она ведь не знала о моих чувствах к нему. И тут я все поняла. Зверь общался со мной только из-за того, что видел во мне мою мать. Отчим тоже о чем-то догадался и потребовал прекратить занятия со Зверем. К моему удивлению, мама заупрямилась и не бросила Зверя. Мне кажется, она хотела помочь ему. Он продолжил ходить к нам, что выводило отчима из себя. Он орал на мать, а та орала на него, обзывая параноиком и психом. Мне стыдно, но я хотела, чтобы отчим ударил мать. Но он держал себя в руках.

Речь Айлин, до этого медленная и отстраненная, вдруг ускоряется, как речка перед порогами.

– После того, как правда открылась мне, я отстранилась от Зверя. Но он продолжал мучить меня, названивая мне. Я не выдержала и выложила ему все, что мне было известно про его чувства к моей матери. А еще попросила оставить меня в покое. Зверь отступил, но лишь на время. Несколько дней спустя он подкараулил меня на улице и предложил дружить. Если бы он предложил это по телефону, я бы нашла силы отказать ему. Но столкнувшись с его понимающим взглядом… я не смогла отказаться. Мы вновь стали встречаться. Реже, но каждая встреча изводила и мучила меня. И все чаще я замечала звериный блеск в его глазах, – Айлин вдохнула так, словно собиралась нырнуть, и продолжила: – Во время одной из таких встреч я обмолвилась, что мы собираемся в горную экспедицию. Зверь расспросил меня о подробностях, а потом утратил к теме всякий интерес, как это часто с ним бывало. Каково же было мое удивление, когда мать сообщила мне, что Зверь едет с нами. Он ей наплел что-то про проблемы в семье и про необходимость уехать. Этого оказалось достаточно, чтобы мать согласилась. Не стоит и говорить, как негодовал отчим. Но Зверь все равно поехал. Вместе с еще шестью туристами мы начали подъем на вершину. Идти нужно было три дня. Два из них прошли мирно. Зверь молчал, а отчим не обращал на него внимания. Ночью перед финальным подъемом Зверь признался мне, что пошел с нами, желая убить отчима. Так и вымолвил в тишине палатки. Я ему не поверила. А потом налетела буря, и впереди колонны, где шли отчим и Зверь, началась драка. Все разбежались. Начался хаос. Я пыталась отыскать хоть кого-то, но что там… Я едва могла различить собственные руки. Вдруг я услышала чей-то крик и бросилась к нему.

Айлин глубоко вдыхает, будто хочет повторить бросок.

– Сквозь метель я различила двух человек. Я не видела их лиц, но сразу узнала отчима и Зверя. Они дрались. Зверь повалил отчима и взобрался на него. Я кричала что-то, но меня не слышали. Я не слышала даже саму себя. Зверь начал душить отчима. Тот уже почти скрылся в снегу. Я… подбежала и налетела на Зверя. Сбила его с отчима, и мы покатились вниз, прямиком в ущелье…

Айлин отрывает взгляд от окна и осматривается. Кажется, она удивлена. Из бурлящей снежной бури она перенеслась в ленивые весенние будни. Она замечает остывающий капучино и отпивает из чашки. Руки ее дрожат.

– Зверь погиб, а мне повезло. Утром меня нашли, – сухо заканчивает Айлин. – Я долго пыталась себя убедить, что хотела спасти отчима. Но на самом деле я убила Зверя, потому что ненавидела его.

– Постой, это ведь был несчастный случай, – возражаю я.

– В тот момент я желала ему смерти. И мое желание осуществилось. Моя ненависть убила Зверя. Я его убила.

Повисает молчание.

Вдруг телефон, лежащий перед Айлин, испускает трель и начинает дребезжать. Перед тем, как девичий пальчик касается экрана, я успеваю заметить фотографию усатого мужчины. Звонок утихает.

– Знаешь, я пойду. Еще успею на автобус, – Айлин вскакивает. Чашки звенят.

– Я сейчас закажу такси, – я тоже встаю.

– Нет, спасибо. Пока, – произносит она и, не поднимая взгляда, уходит.

Вновь сажусь. Мне ехать никуда не надо. Мой дом рядом. Или это уже не мой дом?

Выхожу на продуваемый ветрами проспект. Иду пригнувшись.

Боже, она же провела всю ночь в ущелье наедине с трупом того парня…

Во дворе, как всегда, тихо. Хочется встретить Аркадия Петровича, но его нет. Захожу в квартиру.

Таня дома. Рисует. На ее картине вокруг черных провалов расползлись мазки лепестков с каплями алой краски на кончиках. Это цветы.

– Можно ли убить одной лишь ненавистью? – спрашиваю я.

– Да, себя, – отвечает Таня.

Вокруг нее распускаются черные цветы. Орущие и скулящие.