За окном то ли утро, то ли вечер. Работаю так долго, что уже запутался.
Строчки скрываются за экраном одна за другой.
Щелкает сообщение. Написала Катя Вихерева.
Читаю: «Привет».
«Привет, – отвечаю я и тут же уточняю: – Это сон?»
«Ну конечно, – пишет Катя. – Иначе как бы я тебе смогла написать?»
Действительно. Катя всегда отличалась большей сообразительностью, чем я.
«Тогда я не хочу просыпаться».
«Не говори так».
«Я люблю тебя. Я могу быть счастлив только с тобой».
«Ты проснешься как раз потому, что любишь меня».
«Я не буду этого делать».
«Раз ты смог признаться мне в чувствах, значит, и сможешь стать счастливым».
«Да, признался во сне и после твоей смерти…»
«Зато бытовуха не испортит наши отношения».
«Ха-ха».
«Послушай, в прошлый раз я обвиняла тебя в бесчувственности».
«Ага. Ты пользуешься тем, что я не могу запустить в тебя тапком. Пользуешься… своим положением».
«Погоди, я же не говорила, что ты обречен на вечную духовную импотенцию. Ведь сейчас ты искренне признался в любви. Со всем отчаяньем и надеждой».
«Я уже начинаю жалеть, что это сделал».
«Ну, сожалеть уже поздно)».
Слышу стук каблуков в коридоре.
Что за ерунда? Я же был один дома.
Приходит еще сообщение.
«Постой… перед тем, как все это произойдет, я хочу, чтобы ты знал – я тоже люблю тебя».
Стук каблуков все ближе. Встаю как раз тогда, когда из двери показывается рогатая козлиная морда.
Это были не каблуки, а копыта!
В комнату вваливается козел. На нем восседает обнаженная Айлин. Тонкие ручки, острые ребра, узкие лодыжки. Синие локоны волнами льются по девичьей спине.
– Как… – начинаю я, но тут же замолкаю: в комнату входит Диана в черном балахоне. В руках у нее кинжал.
В дверь, ведущую из квартиры, кто-то начинает лупить – в нее ломятся так, что вот-вот снесут с петель.
Кто-то хочет присоединиться к процессии? Качки опоздали?
– Евгений, откройте! – узнаю голос Арсения из ФСБ. – Откройте, а то хуже будет. Мы ведь выломаем дверь!
Значит, сегодня фээсбэшники заменяют качков. Ну а чем не идея для нового перформанса – козла пытают в присутствии двух понятых, в роли которых выступают обнаженные девушки. Все кончается тем, что козел проявляет гражданскую сознательность, сдает революционную ячейку и ему цепляют на рога медаль.
Прохожу мимо Айлин и Дианы. Стараюсь держаться подальше от рогов и кинжала. Девушки молчат. Смотрят сосредоточенно. Они ведь знают, что делать, в отличие от меня.
За дверью продолжают грохотать.
– Сейчас открою, минуту! – кричу я.
Щелкаю замком. На той стороне успокаиваются. Я тяну за ручку. В подъезде стоит Таня.
Если бы я знал, что увижу ее, не стал бы открывать – страшно. Уж лучше попасть на допрос к ФСБ, чем в лапы бывшей. Но Таня улыбается. Давно не видел ее такой счастливой.
– Зачем ты заперся? Пойдем, – она протягивает мне руку.
Я уже собираюсь переступить порог, но останавливаюсь.
– Подожди… Там… – я оглядываюсь, вспоминая про Айлин и Диану.
– Они еще там? – хмурится Таня. Кажется, она злится. Ведь она думает, что это я пустил в наш дом двух голых девок верхом на козле. Но затем я различаю в ее взгляде отблеск беспокойства.
– Да, я не успел… – начинаю я.
В квартире что-то ухает и дребезжит. Но затем звон от отчаянного крика топит в себе все остальное.
Я бросаюсь внутрь.
Вижу, как козел, прижав Айлин к стене, целит рогами прямо в ее трепыхающийся живот. Бросаюсь к ней, но в меня цепляется Диана. Мы валимся с ней на пол. Дыхание ее вырывается с хрипом, лицо искажено, глаза – два омута ненависти. Лезвие кинжала летит мне прямо в глотку. Я хватаю ее за руку. Так и не успеваю понять, остановил ли я ее, ведь черный балахон застилает мои глаза. Цепляюсь в него и тяну в сторону. Дай мне увидеть, мертв я или нет!
Вижу, что в руке моей не черная ткань, а одеяло.
Вскакиваю.
Я на диване.
– Меня хотели убить? – спрашиваю я у Данила.
– Нет, что ты? Просто избили бы.
Он ответил так буднично, словно я спросил, как пройти до ближайшей остановки.
– Мы успели сделать из тебя медийную фигуру. А таких так просто не убивают, – поясняет Данил.
– Всегда приятно слышать, что тебя хотят просто покалечить.
Я жду хотя бы ухмылки, но Данил предпочитает просто хлопать глазами. Вздыхаю.
– А те парни были максимовские? – спрашиваю я.
– Судя по всему. Он же видел тебя на крестинах. Вот и сказал им, куда подъехать.
Вот тебе и светские беседы богатеев – пока рассказывают про семью, обдумывают, как тебя будут избивать.
– А фээсбэшники как на меня вышли?
– Видимо, пасли нас, пока мы ехали. А потом подстерегли тебя.
– Чем закончилась перестрелка? Уже известно?
– У максимовского парня огнестрел. Ну и серьезные неприятности. Его приятель сбежал. Для нас все сложилось наилучшим образом. И те и другие еще долго будут улаживать проблемы, возникшие из-за перестрелки.
– Мне нужно сменить место жительства, – когда я говорю это, больше думаю о том, чтобы скрыться от Тани, чем от ФСБ и бандитов.
– Согласен, – кивает Данил. – К вечеру что-нибудь придумаем. А сейчас поезжай на встречу с авторами. Вместе с Дианой донесете до них выбранную концепцию.
– Хорошо, – бормочу я и удаляюсь.
Особнячок галдит. Художники уже набились внутрь и теперь спешат умять как можно больше бутербродов с чаем. Я успел понять, что это их отличительная черта. Со всеми здороваюсь. Мне улыбаются, не переставая жевать. От этого хочется обнять каждого – так незамысловато себя могут вести только дети и они. Поэтому мы и любим их.
Ко мне подходит Илья.
– Есть минутка? – спрашивает он.
Я киваю, и мы отходим в сторону.
– Слушай, я ничего не имею против ребят, которые сегодня здесь собрались. Все они талантливые, безусловно, но их мало кто знает. Я не понимаю, почему мы не можем пригласить распиаренных художников. Думаю, наш уважаемый наниматель пошел бы на такие затраты.
– Ты предлагал это Диане? Она ведь согласовывает кадры с Акуленко.
– Предлагал. Называл конкретные имена, которые мы с тобой до этого обсуждали. Она лишь обещала подумать над моими предложениями. Конкретного ответа я так ни разу и не дождался. За все время мне удалось протолкнуть лишь нескольких ребят.
– Хорошо. Что-нибудь решим.
Оглядываюсь. Диана рядом. Она кивает. Я иду к ней.
Интересно, она ожидала меня увидеть? Может, надеялась, что меня подстрелили и теперь я проваляюсь в больнице до конца выставки?
– Все приехали? Будем начинать? – спрашиваю я, выжимая из себя все дружелюбие, на которое способен.
– Да, пожалуй, можно начинать, – отвечает Диана ровным голосом с бесстрастным лицом.
Зовем шумную ватагу пройти в зал. Художники хватают с собой еще по бутерброду и идут за нами. Вместе с Дианой садимся лицом к лицу с притихшей толпой. Почти два десятка авторов готовы слушать нас.
Куда девался весь тот задор, с которым я предлагал тему выставки?
Встречу начинает Диана. Она всех приветствует и говорит о непростой работе, которая нас ожидает, но затем признается, что трудности ее не пугают, когда рядом есть такая команда. Уверяет, что гордится работать вместе с нами. Ей аплодируют. Подождав, когда хлопки стихнут, она заверяет всех, что уверена в успехе, а еще в том, что каждый участник останется доволен гонораром. Зал захлестывает овациями. Как только буря стихает, Диана передает слово мне.
Встаю и начинаю:
– Ведущей концепцией выставки мы выбрали репризу – элемент в музыкальном произведении, который повторяется из раза в раз, – замолкаю, услышав, как мой голос гуляет где-то под потолком. – Соответственно, на выставке будут представлены работы, которые будут затрагивать темы повторения, копирования, вторичности, подлинности и фальши. В рамках выставки мы поставим такие вопросы: «Где грань между здоровым развитием наследия и его бездумным воспроизведением?», «Человек – это носитель оригинального мышления или совокупность самовоспроизводящихся шаблонов?», «Способна ли нынешняя культура породить нечто оригинальное, или мы обречены воспроизводить копии?», «Современное искусство – это искусство самоповтора?».
Замолкаю. Вижу, как один из художников с последнего ряда поднимается.
– А сами вы как считаете? – спрашивает он, картавя, и тут же поясняет: – Это я про последний вопрос.
На подбородке у него ершик из рыжей бороды, а на носу круглые черные очки. Сам он в широкой толстовке. Узнаю в нем уличного художника. Организатор ежегодного фестиваля стрит-арта. Привлекла его Диана. Как, впрочем, и большинство других.
– Этот вопрос намеренно звучит провокационно, – отвечаю я.
– Я это понимаю. Но все же хочется услышать ваш ответ.
Хоть и до этого никто не говорил, в зале стало еще тише.
– Хорошо. Лично я считаю, что сейчас современное искусство совершенствуется в самоповторе. Оно похоже на ребенка, который учится говорить и поэтому из раза в раз повторяет одни и те же звуки, чтобы они, в конечном счете, оформились в слова.
– Получается, по вашему мнению, вся наша работа – это детский лепет? Кажется, у меня только что родилась идея для выставки.
В рядах хохочут.
Черт, его что, Диана подбила на это выступление? Кошусь на нее. Она ничем себя не выдает.
– Вы слишком вольно интерпретируете мое сравнение.
– Да бросьте, вы же сами примерно так же говорили во всех интервью.
Пока думаю, как ему возразить, он продолжает:
– Мне просто непонятно, почему одним из организаторов выставки поставили человека, который не воспринимает работу всерьез.
А что, тебя надо было поставить? Хорошо, иди сюда. Может быть, прямо сейчас мой затылок в прицел рассматривает снайпер. Я уже ничему не удивлюсь. И вот я отхожу в сторону, а мое место занимаешь ты. И снайпер, такой, понимает, что у него теперь новая цель.
– Я столь же серьезно отношусь к современному искусству, как и здравомыслящий атеист – к религии.
Над рыжей бороденкой растягивается улыбка.
– Но ведь атеиста не позовут вести службу в церкви.
Меня охватывает злость. Злость оттого, что мне нечем возразить. Не могу же я признаться, что мне просто… Просто что? Заплатили? Не только. Дали возможность поквитаться? И это тоже, но и этого было бы мало. Дали почувствовать свою важность? Или бросили в бойцовую яму, а я начал отбиваться?
Может, просто выйти? Засмеют же. Но ведь они и так уже смеются. Тихо, про себя, но смеются.
– Давайте для начала построим церковь, – нахожусь я.
Перед тем как закончить собрание, Диана позвала всех вечером в клуб, вызвав лавину одобрительного гула.
Пока все расходятся, ко мне подходит Илья.
– Все прошло интересней, чем я ожидал, – говорит он.
Смотрю на него. Его глаза сияют. Можно подумать, в зале только что завершилась коррида с настоящими быками и тореадорами, а не собрание лающихся друг с другом художников.
Значит, ему эта перебранка показалась попросту интересной. Дальше этого он не увидел. Ну, тем лучше.
– Остальные тоже ко мне относятся так же, как он? – спрашиваю я и киваю на рыжебородого парня. Тот, раздув свою ветровку парусом, причалил рядом с Дианой.
– Нет, ты что? Большинство оценило твою выходку как блестящую провокацию. А каждый современный художник, который хоть чего-нибудь стоит, считается провокатором.
Хочется рассмеяться Илье прямо в лицо.
– Хочешь подружиться с человеком – оскорби его, – сдерживая себя, проговариваю я.
– В смысле? – Илья хмурится и непонимающе взирает на меня, а затем, будто найдя разгадку ребуса, мучившего его уже не первый час, выдыхает: – А пойдем в бар! До клуба еще есть время.
Еще не решив, пойду ли я в клуб, соглашаюсь на бар.
Оказывается, Илья уже успел разузнать, где поблизости можно выпить. Места мало, грязновато, но и в долги забираться не надо ради пары бокалов. Сидим у стойки – так лучше видно миловидную барменшу. Хочу ограничиться пивом, но вскоре Илья заказывает какой-то мексиканский коктейль. Отставать я не желаю, но и рисковать боязно, поэтому беру себе виски с колой.
Я вдруг вспоминаю, что точно так же в баре выпивал с Воронцовым.
– Кажется, я смогу привлечь одного уважаемого человека к участию в выставке. Если ты достанешь номер Воронцова, я договорюсь с ним.
Мое предложение обрушивается на Илью так внезапно, что тот от удивления выдыхает. Он предлагает заключить пари, по условиям которого он обещает оплатить мой следующий заказ, если на выставке будут выставлены картины Воронцова. В случае отказа именитого автора, наоборот, Илья выпьет за мой счет. Соглашаюсь.
Илья делает пару звонков и передает мне салфетку с записанным номером.
Дело за малым.
Воронцов отвечает в тот момент, когда я уже думаю бросить мобильник.
– Да, слушаю, – скрипит голос из трубки.
– Петр, мне бы хотелось продолжить нашу беседу о дряни, – вместо приветствия произношу я. С опозданием понимаю, что художник мог запросто забыть наш разговор. Но смех из трубки разубеждает меня в этом.
Я не успеваю попрощаться с Воронцовым, а Илья уже просит повторить мне за его счет. Может, он оказался впечатлен моими знакомствами, а может, догадался о моем намерении выбрать коктейль подороже.
После разговора с Воронцовым я приободряюсь и рассказываю, как в меня стреляли. Конечно, слегка приукрашиваю. Живо описываю, как стреляли вдогонку: свист пуль над головой, каждый промах – фонтан снега. По восхищенному взгляду Ильи можно подумать, что поверил.
В него, оказывается, тоже стреляли. Дочка прапорщика. Обычно бросаются посудой, а этой стало жалко семейный фарфор.
С восторгом понимаю, как мы похожи с Ильей. И в него, и в меня стреляли. Считай, пролетела коса смерти прямо над головой. Он и я художники. Ведь теперь, чтобы считаться художником, достаточно прослыть провокатором. Провокатор я отменный, а значит, и художник замечательный. Мне радостно осознавать нашу общую породу. Редко в жизни попадается столь хороший человек, как Илья, а это значит, что и я такой же.
Я простодушно делюсь своими мыслями с Ильей, а тот смеется – считает меня чокнутым, раз я выбрал его примером для подражания. Ошибается. Не знает он по-настоящему чокнутых людей. Надо его познакомить с Лехой, который вынужден торговать роботами-пылесосами, пока врачи решают, какой диагноз ему придется впору.
Уже хочу рассказать про странное знакомство, как вдруг меня озаряет.
– А ведь в моих силах не только пригласить известного художника, но и сотворить такого!
– Не замечал у тебя до этого комплекс Бога. Популярность развратила тебя, – усмехается Илья.
– Не популярность, а искусство, – поправляю я его. – В моей жизни его так много стало, что пора за вредность молоко получать.
Я описываю свою встречу с Лехой.
– Только подумай: врачи малюют ему диагнозы, прямо как современные художники свои картины. Они каждый раз возвращаются к шаблонам своих заключений, вместо того, чтобы взглянуть на пациента по-новому. А вдруг они оказались в плену сформировавшихся теорий, как, впрочем, и художники? Они ведь даже не смогли точно сказать, что…
С Таней.
Я запинаюсь.
– Короче, ты понял, – продолжаю я. – Медицинской карте этого парня самое место за витриной на нашей выставке.
Идея моя Илье нравится, и я решаю сейчас же позвонить Лехе, припомнив, что записывал его номер.
В отличие от Воронцова, Леха отвечает сразу же. Он помнит нашу встречу.
– Ты еще торгуешь роботами-пылесосами? – спрашиваю я его после приветствия.
– Да. Могу перечислить самые популярные модели…
– Постой, не надо. Хочешь стать известным современным художником? Не нужно будет каждому встречному втюхивать самые популярные модели.
– Пожалуй, хочу. – Кажется, мое предложение нисколько не удивляет Леху, и он соглашается выставить свою медицинскую карту в качестве экспоната. Как он сказал: «Все равно она сейчас валяется без дела где-то в больнице».
Закончив разговор, я озадачиваюсь тем, как преподнести новость о новых участниках выставки Диане.
– Не парься. Воронцову Диана будет сама рада, а Леху твоего прицепом следом пустим – проскочит на радостях, – успокаивает меня Илья.
Он доволен. Наконец почувствовал, что от него зависит судьба выставки.
Чокаемся. Стекло радостно звенит.
Допив очередной стакан красной бурды, Илья морщится, мотает головой, а затем оглядывается, словно только что проснулся и теперь не понимает, почему он не в постели. Хватает за рукав и начинает тормошить. Зовет в клуб. Я не понимаю, зачем куда-то идти, если мне и здесь легко и чудесно. Делюсь своим негодованием, но безуспешно. В меня, словно окурки, летят слова: «ты должен», «не поймут», «встретиться», «будут ждать». Они валятся за воротник и жгут. Спрыгиваю, чтобы стряхнуть их, а Илья хватает меня под локоть, тащит на улицу и заталкивает в такси.
Пока едем, меня таскает по сиденью, и я умудряюсь растерять всю легкость, обретенную в баре. Приезжаю разбитым. Вернуть утраченный благословенный покой можно только у стойки поближе к разноцветным бутылкам, поэтому спешу внутрь клуба.
Проталкиваюсь в зал и обхожу брыкающуюся толпу. Успокаиваюсь только тогда, когда передо мной оказывается полный стакан. Цепляюсь в него и оглядываюсь, надеясь отыскать Илью. Свет моргает, и каждый раз, когда мир на мгновение пропадает, все путается – там, где было одно лицо, вдруг вырастает другое, и там, где был человек, вдруг оказывается пустота. Неизменной остается только музыка – она непрестанно пульсирует. Каждым глотком повторяю ее ритм.
Из толпы выпрыгивает Илья.
– Так и знал, что ты здесь. Ломанулся так, что я отстал. Пошли. Наши столик заняли.
Перед тем как уйти, заказываю еще.
Под каждым моим шагом пол шатается. Кажется, я уловил ритм.
Подходим к столику в углу. За ним выводок из десятка художников. Я приветственно поднимаю стакан и усаживаюсь с краю. Лампа висит невысоко. В ее тусклом свете наш кружок похож на клуб оккультистов, только вместо доски для общения с духами между нами возвышается бутылка водки.
Илья забирается вглубь стола и начинает всем плескать из бутылки. Чтобы успеть на раздачу, допиваю коктейль и протягиваю пустой стакан. Илья водки не жалеет. Сразу видно, что не он брал. Льет так, что брызги лижут пальцы. Потом поднимает рюмку.
– За преображение искусства!
Все чокаются и пьют. Никто не запивает и не закусывает. Профессиональный подход. Я с восхищением взираю на этих людей. Понимаю, что выставка в надежных руках. Илья напрасно беспокоился. Спокойствие подхватывает меня. Ударяю стаканом об стол так, словно забиваю колышек. А к колышку подвязываю лодочку, в которой можно распластаться и любоваться неторопливым небом. Откидываюсь на спинку дивана. Где-то недалеко вскрикивают и хохочут, но я уже сбежал от всех и повис над плывущей музыкой. Пожалуй, я даже обрадуюсь, если веревочка развяжется и меня унесет течением.
Вижу, как надо мной сверкает мой же стакан. Приподнимаюсь. Диана тянется к Илье, чтобы тот плеснул ей водки.
Она что, специально схватила мой стакан?
Ее, видимо, выбросило из толпы и принесло к моей лодчонке. Она вынырнула из бурлящего мерцания и теперь пытается надышаться. Рот ее открыт в жадном порыве урвать как можно больше вдохов, а грудь в бешенстве скачет под тонкой черной майкой. Она подносит сверкающий стакан к алым губам и откидывает голову. Струйки горечи стекают по мягким щекам и резво скользят по тонкой шее.
Диана выдыхает и чуть ли не вбивает стакан в стол.
– Так, чего филоним?! – недоумевает Диана. – Живо отжигать! Женя, подай пример остальным!
Она впивается в меня пальцами и вытягивает из-за стола. Напившиеся художники гурьбой налетают на меня и под гогот уносят за собой.
Бултыхаюсь среди изгибающихся тел. Мешанина в голове и перед глазами. Пока не захлебнулся в ней, пробиваюсь обратно к столу. Там меня ожидает покинутая мирно покачивающаяся лодочка.
Вспышка, силуэт напротив, теплое податливое тело. Похоже, я на кого-то налетел. Диана. Негодование в ее взгляде мгновенно сменяется привычной усмешкой. Губы-змеи расползаются в ехидной улыбке. Она подступает ко мне, прижимается и кричит мне прямо в ухо:
– Мне вот интересно, чего ты хочешь больше – ударить или отыметь меня?!
Отстраняется и смотрит на меня. Не нахожу ничего лучшего, кроме как оттолкнуть ее и убежать.
Вижу бутылку водки и иду к ней, как на маяк. Открываю и плескаю в стакан. Опрокидываю его в себя. Повторяю.
А ведь Диана пила из этого стакана. Сжимала стеклянные края своими губами. Прохожусь по ним языком.
Замечаю, как на меня уставились две притихшие девушки, которые остались за столом.
Теперь все будут думать, что я лобызаюсь со стаканами с водкой.
Нужно умыться.
В туалете музыка грохочет уже не так сильно. Подхожу к раковине. Холодная струя ударяет мне в ладони. Остервенело растираю лицо водой. Стараюсь зарыться в прохладную темноту.
Позади брякает дверца кабинки. Поднимаю взгляд. В отражении зеркала вижу уже знакомую мне рыжую бородку.
– К нам пожаловало высокое начальство? – уличный художник ухмыляется. – Вы бы хоть предупредили: подготовили бы для вас шампанское.
Ну хоть очки додумался снять. Глаза у него сощурены, будто от удовольствия.
Он походит к раковине и тщательно мылит руки.
– Ничего, меня водкой угостили, – бурчу я.
– Запросы к спиртному у вас пониже, чем к искусству, – всякая бутылка вас устроит.
Теперь художник трясет руками так, что брызги долетают до моего лица.
– У меня к людям низкие запросы, раз вы в моей команде, – медленно проговариваю я.
Художник замирает. Он поворачивается лицом ко мне, а я к нему.
– Ты до сих пор думаешь, что это твоя команда? – художник отбрасывает фамильярность, как бы подчеркивая, что сейчас говорит серьезно.
– А ты так не думаешь?
Глупо вот так стоять с мокрым лицом. Вытереться хоть…
– Если бы это был полностью твой проект, ты бы не позволил мне участвовать в нем, – художник щурится, ухмыляясь. – Сегодня я высмеял тебя у всех на глазах, а ты все проглотил. Давай будем честны друг с другом – мое имя нужно твоей выставке, а поэтому я останусь в команде при любом раскладе. К тому же, при всем желании, тебе не дадут выкинуть меня.
Художник неторопливо вытирает руки и, не говоря больше ни слова, выходит.
Какое-то время стою один на один со своим отражением, разглядывая себя в тусклом свете туалета. С мокрым рылом вид у меня жалкий, как у котенка, которого кинули в реку, чтобы утопить.
Хочу забыть про свою жалкость. Иду еще за водкой. Бармен наливает, и я опрокидываю ее в себя.
А ведь этот рыжий мудень прав. С самого начала мне казалось, будто я занял чужое место. Ждал, когда меня окрикнут и объяснят, что возникла дурацкая путаница и сейчас меня заменят. Я бы тогда выслушал сбивчивые объяснения наполовину с извинениями, пожал плечами и пошел по своим делам. А сейчас что-то изменилось? Кажется, да. Сейчас я бы, пожалуй, вздрогнул от этих слов и неловко попытался бы объяснить, что место я свое занимаю заслуженно. Вот, придумал концепцию.
Еще одна пустая рюмка передо мною. Глотку словно берут в кулак. Тяжело выдыхаю.
Ряды разноцветного спиртного напротив дают крен. Удивляюсь тому, что ни одна бутылка не упала и не разбилась. Потом соображаю, что это я сам завалился набок.
Зачем мне все это нужно? Послать бы всех к черту – Максимова, Акуленко, Данила, Диану, рыжебородого. Всех. На ругательства я бы не скупился. Смаковал бы каждый звук, пестовал каждое слово, резвился бы с тоном. Но ведь выставкой я смогу сказать куда больше, так? Может, я хочу что-то заявить, проведя ее? Поэтому я хочу завершить начатое? Ведь если меня лишат такой возможности, это будет равноценно тому, как если бы мне заткнули рот.
Толкаю бармену пустую рюмку. Он все понимает без слов.
Но если выставка – это моя речь, мое произведение искусства, то что там делают чуждые мне слова и идеи?
Оглядываюсь. Оказывается, любитель стрит-арта совсем рядом. Облокотился на стойку и шлепает губами. Чиркает туда-сюда своей рыжей бороденкой. Того и гляди искры полетят.
Соскальзываю со стула и подхожу к нему. Он оборачивается ко мне. Ехидно жмурится.
Ну и что мне дальше делать? Как мне выписать его из проекта? Пожалуй, это стоило обдумать до того, как сталкиваться с ним нос к носу.
– Только безбожник будет искренен на воскресной службе, – произношу я, старательно проговаривая каждое слово. Едва справляюсь с заплетающимся языком.
Лицо художника кривится.
– Чего?
Я вдыхаю.
– Считаешь, что я тварь циничная? Да ты сам такой же. Только еще хуже. Бегаешь по кабинетам, согласовываешь каждую черточку на стене. Какая нахуй свобода самовыражения? Думаешь, ты партизан искусства? Да ты уже давно вылез из окопов. Пока твоих жгли напалмом, ты примерял костюмчик. Ты клерк! Жалкий клерк. А фестиваль твой – пиар и приманка для инвестиций!
Художник нависает надо мной. Оказывается, он на голову выше меня.
– Что ты городишь? – сипит он и толкает меня.
– Руки убрал! – кричу я в ответ, пытаясь устоять на колыхающемся полу.
Рыжебородый вновь отталкивает меня. Чтобы не рухнуть, я шагаю вперед. Вижу рядом лицо художника. Не раздумывая, размахиваюсь и выбрасываю кулак ему в нос. Пролетаю мимо, напарываюсь на стойку. В голове гудит так, словно работает насос. Откуда-то слышны вскрики. Кручу головой. Натыкаюсь на Диану. Она что, все это время была рядом? Зачем-то подмигиваю ей.
Мир вокруг содрогается. Голова откидывается. Тупая боль волной растекается по щеке.
Это мне заехали, да?
Оборачиваюсь. Художник, оскалившись, заносит руку надо мной. Я прыгаю на него, и мы валимся на пол. Мои пальцы цепляются за его бороду и тянут. Уши режет визг.
Меня хватают за плечи и шею, а затем рывком отрывают от земли. Возносят к ярким всполохам и стрекочущим лучам. Пока несут на руках, я победно вскидываю кулак с зажатыми в нем жесткими волосами.
Надо мною потолок. На нем лепнина. Не могу вспомнить, как долго я ее рассматривал.
Почему я до этого не замечал такую красоту над нашими с Таней головами?
Или я не дома?
Сажусь.
Поспешно закрываю глаза, чтобы они не вылетели под давлением бултыхающейся в башке тяжести. Натиск утихает, и я, прищурившись, осматриваюсь.
В комнате хмуро, серо. Книжные серванты, словно привстав на цыпочках, жмутся в углу. В другой стороне белый комод корчит мину. Рядом стеклянный столик и пара деревянных стульев. Цветок в горшке. На тусклых голубых стенах в рамках висят разноцветные плакаты. Подо мной диван.
Чтобы узнать, в чьи лапы я угодил, надо ознакомиться с книжными полками. Ничего так не характеризует человека, как его библиотека.
Встаю, но тут же валюсь на паркет.
Ползу до сервантов. Осматриваю книги. Ницше, Фрейд, Малевич, Адорно, Камю, Арендт, Гегель, Кант, Витгенштейн и разные незнакомцы с едва произносимыми именами.
Понимаю, что если я оказался у маньяка, убивать он меня будет под классическую музыку. Мысль глупая, но мне почему-то смешно.
Встаю. На верхней полке серванта на подставке стоит белая актерская маска. «Участнику театрального фестиваля „Ночная сцена“», – гласит надпись на металлической бирке.
– Вижу, ты уже встал, – позади раздается женский голос.
Я вздрагиваю и оглядываюсь. Из приоткрытых дверей выглядывает Диана.
Она подходит ко мне. На ней шорты и широкая футболка. Волосы распущены.
– Ты играешь в театре? – спрашиваю я и киваю на маску.
– Играла. Закончила театральный. Перед этим пробовала учиться на философском, но поняла, что меня влечет на сцену. А вот уже на сцене осознала, что наиболее полно раскрыть себя я могу на улице с баллончиком.
Диана ухмыляется. А я чувствую, как от нее пахнет утром.
– Вот, смотри, – она указывает на плакаты. – Эти коллажи я сделала, когда мне было четырнадцать.
За стеклом скачут супергерои в разноцветных ярких плавках, над взрывами пролетают буквы «BOOM», дамы в коротких платьицах благодарят за спасение, а те, что в облегающих комбинезонах, – угрожают.
– Тогда я, конечно, еще не знала, что есть такое направление в современном искусстве, как коллаж. Просто мне стало скучно листать одни и те же истории, и я решила изобразить свои. Вырезала героев комиксов и клеила их на альбомных листах. Я могла столкнуть в битве Росомаху и Супермена, а на Бэтмена напустить дракона. Получилось криво и глупо, но зато я поняла, что в моих силах переписывать надоевшие истории.
Я задумчиво скребу подбородок.
– Почему подобная мысль мне не пришла, когда я в сотый раз листал свой первый порножурнал?
К моему удивлению, Диана, вместо того чтобы огреть меня, прыскает со смеху.
– Иди умойся, чучело, – с улыбкой говорит она.
Я выхожу в широкий коридор и в растерянности оглядываюсь.
– Направо, дверь будет прямо перед тобой, – подсказывает Диана.
Послушно следую ее словам и попадаю в ванную.
Первым делом кидаюсь к зеркалу. На голове гнездо, глаза красные, а под ними будто опрокинули склянку с чернилами, но зато скула и щека целы, только побаливают, когда дотрагиваюсь.
Сначала умываюсь и пытаюсь прилизать волосы. Потом бросаю эти тщетные попытки и с головой ныряю в холодную воду.
Отряхиваюсь, как дворняга. Зарываюсь в полотенце и вылезаю из него уже посвежевшим. Похмельное утро ослабило свои тиски.
Теперь осталось выяснить, как я оказался у Дианы.
Нахожу ее на кухне. Она нарезает хлеб. Смотрю на нож в ее руке и вспоминаю сон, в котором вместо хлеба ей хотелось нарезать меня.
– Садись, чаю попьем, – говорит она.
Послушно приземляюсь на стул.
– Слушай, а как я оказался у тебя? – хочу спросить беззаботно, но получается как-то жалостливо. С похмелья и на голодный желудок дерзость мне с трудом дается.
– Это ты мне скажи, что ты вчера устроил. – Диана резко оборачивается. В голосе ее уже нет прежней мягкости.
– Мы с тем бородачом не сошлись мнениями насчет друг друга…
– Приукрашиваешь. Ты подошел к нам, сказал что-то про воскресную службу и начал кидаться оскорблениями.
Значит, все это время Диана была рядом… и она не слышала нашу милую беседу в туалете.
– Сказать по правде, – Диана продолжает, – я поначалу была рада твоему появлению. Сергей… скажем так… перешел границу, за которой кончается приемлемое поведение для парня, на мой взгляд. Но зачем устраивать драку?
– Чем все закончилось? – вместо ответа спрашиваю я.
– Вас успели растащить. Но Сергей отказался от дальнейшей работы в нашей команде.
Вот как. А сам потешался над моим бессилием в определении кадровой политики. Одну проблему с персоналом я все же смог уладить.
– Славно, – я беззастенчиво улыбаюсь.
– Посмотрите на него. Он еще и доволен собой. А ты в курсе, что Сергей успел с самого утра дать комментарий о вчерашней потасовке? Конечно, не в курсе. Ты же дрых бухой.
Голова вновь начинает трещать, а Диана и не думает останавливаться:
– Ты в курсе, что у тебя проблемы с алкоголем?
– Подожди, ты еще не моя жена, чтобы пилить меня.
Брови Дианы подскакивают.
– Мы же хотели чаю попить, – напоминаю я.
Диана звякает об стол тарелкой. На ней подпрыгивают бутерброды с сыром. Следом ставит передо мной кружку с чаем. Первым делом осушаю ее. На бутерброды не остается. Попросить подлить почему-то стесняюсь, а Диана слишком рассержена, чтобы предложить самой. Приходится жевать всухомятку.
– А как я у тебя оказался? – с набитым ртом спрашиваю я.
– Ты сказал, что у тебя нет дома, поэтому мне пришлось везти тебя к себе, – отводя взгляд, отвечает Диана. – Мало ли что ты еще мог натворить, не увези я тебя, – добавляет она.
– Спасибо, что приютила бездомного, – проглотив кусок, благодарю я.
– У тебя и правда нет дома?
Пожимаю плечами.
Расправившись с бутербродами, я нахожу в себе силы показаться на улице.
Ступив в раскисший двор, набираю Данила – мне ведь самому интересно, есть ли у меня дом.
– Что ты вчера устроил в клубе? – вместо приветствия спрашивает Данил.
– Я… Мы поспорили с одним художником. Он был не согласен с выбранным курсом, – я едва подбираю слова.
– Говоришь, как вождь партии в тридцатые, – раздраженно бренчит голос из трубки.
– Мне жаль, что так вышло. Но он вывел меня из себя.
– Это твои проблемы. Учись держать себя в руках. Ты теперь каждого, кто не согласится с твоим творческим подходом, будешь лупить?
– Могу ограничиться постмодернистами.
– Не смешно, Женя. Избитый тобой…
– Избитый?! – восклицаю я. – Да я ему разок заехал.
– Ты ему бороду отодрал. Не перебивай. Избитый тобой организатор ежегодного фестиваля уже вовсю раздает комментарии журкам. Теперь общественность решит, что выставкой руководит неуравновешенный тип. Скоро на тебя выйдут, так что поезжай домой и хорошенько обдумай, что будешь отвечать. Тебе нужно вернуть расположение публики.
– Хорошо, – бормочу я. – А квартиру мне подыскали?
– Да. Направим машину с ключами по твоему нынешнему адресу. Заодно и вещи перевезешь.
После разговора стою и вдыхаю влажный воздух, пытаясь унять разбушевавшуюся в голове боль. Бесполезно. Оглядываюсь в надежде понять, где я. Позади какая-то припудренная сталинка, а перед ней разбитый фонтан. Покинув двор, понимаю, что волнами кутежа меня прибило в центр. Идти совсем недалеко.
Шагаю под арку, на выходе из которой меня должен поджидать мой давний приятель – гусь-мент. Выхожу, готовый отдать честь, а рисунка нет. Его закрасили. Причем краски пожалели. Сквозь белую пелену виднеется силуэт гигантского гуся. Застрял, бедняга, между жизнью и смертью.
А ведь было дело, я спас его: какой-то умник налепил на рисунок рекламный плакат, и я не побоялся опоздать на работу, чтобы освободить приятеля из хватки уличного маркетинга.
Но сейчас я ничего не могу сделать. Извини.
Скорбно опустив голову, прохожу мимо.
Квартира встречает меня тишиной. Я осторожно раздеваюсь и крадучись проникаю в гостиную. Мне под ноги, зевая, кувыркается Пим.
– Где хозяйка? – почему-то шепотом спрашиваю я.
Кот ленится отвечать. Уставился на меня и молчит.
Крадусь мимо картин в мастерской и заглядываю в спальню. Таня в кровати. Спит.
Стараясь не издать ни звука, начинаю собирать вещи. Чувствую себя вором. Вломился в квартиру и теперь поспешно стараюсь упаковать как можно больше вещей, пока хозяева не проснулись.
С каждой новой вещью, которая летит в сумку, я словно вычеркиваю одно из воспоминаний обо мне в этом месте. Щетка и паста – и не было тут парня, который пять лет каждое утро плескался в ванной; шампунь – и Таню уже никто не звал с жалобами на то, что воду отключили, а голова намылена; кружка – и нет наставлений не давать пить из нее гостям; ноутбук – и не проводили вечера в кровати за просмотром фильмов…
– Ты что делаешь? – слышу позади себя неокрепший спросонья голос.
Оборачиваюсь. Таня щурится на меня из-под копны взъерошенных волос.
– Вещи собираю, – мне почему-то вдруг резко перестает хватать воздуха. – Нашел себе жилье…
– А-а-а… – протягивает Таня и опускает взгляд. Молчит, сцепив руки. Затем произносит, взглянув на меня: – Давай я тебе чай сделаю. Еще каша осталась. Сейчас разогрею.
Уходит.
Пока Таня хлопочет на кухне, я роюсь в шкафу у кровати. К счастью, вещей у меня немного. Собираю их в кучу и закидываю в сумку. С костюмом сложнее. Не снимая его с плечиков, кладу рядом. Потом постараюсь повесить в машине. А еще перетаскиваю поближе, чтобы не забыть, синий бюст Ильича.
– Иди ешь, – Таня отправляет меня на кухню, а сама уходит в ванную. Из-за двери раздается шипение душа.
Помню, насмотревшись фильмов, мы решили попробовать вместе принять душ. Было холодно, тесно, но весело.
На столе меня поджидает каша. Она с бананом. Она вкусная.
Когда Таня присоединяется ко мне, я уже пью чай. Она в халате, ее мокрые волосы зачесаны назад.
Сидим молча. Меня это устраивает. Думаю, Таню тоже. Нет больше грызущего стремления что-то сказать. Все и так сказано.
– Пойду, там немного осталось, – говорю я и отодвигаю кружку.
Таня кивает, отвлекаясь от своих мыслей.
Набирается две сумки. Как и пять лет назад, когда я собирался переезжать к Тане. Жалко книги оставлять. Но, быть может, я еще вернусь за ними.
Пим что-то заподозрил и прибежал к двери, когда я собрался выходить. Я наклоняюсь к коту, тереблю его морду, а затем чешу за ухом. Знаю-знаю, что нравится. Размурлыкался.
Прощай, приятель. Надеюсь, увидимся. Жизнь ведь долгая. Может, к этому времени еще и чьи-нибудь картины раздерешь. Будет что рассказать. Ну, бывай.
Встаю. Таня тоже пришла провожать. Руки скрестила на груди, смотрит себе под ноги, делая вид, что наблюдает за мурчащим котом.
Шагаю к ней и обнимаю. Чувствую, как под моими ладонями тело, словно сведенное судорогой, начинает оттаивать. Девичьи руки расплетаются и обхватывают меня за спину. Я носом вжимаюсь в шею Тани, пытаясь надышаться напоследок ее запахом.
– Ты хочешь, чтобы я снова разрыдалась? – спрашивает Таня, шмыгает носом, а затем хихикает.
Я отступаю, мотая головой.
– Ну пока, – произношу, взваливая на плечо сумку.
– Пока, – произносит Таня.
Я подхватываю вторую сумку и выхожу в подъезд. Дверь позади закрывается. Щелкает замок. Ключи я оставил на тумбочке в прихожей, и от этого кажется, будто чего-то не хватает.
Перед тем как спускаться, звоню в квартиру напротив. Открывает пожилой профессор.
– Евгений? – неуверенно спрашивает он и щурится за очками. – Чем обязан?
– Здравствуйте, Аркадий Петрович. Боялся не застать вас дома.
Профессор цепляет тапки и выходит на лестничную площадку.
– А я сейчас целыми днями дома сижу. Путаюсь у Лиды под ногами. Пар мне все меньше выдают, Евгений. Выжимают из университета. А тебе помощь, наверное, нужна, раз меня искал?
– Нет, Аркадий Петрович, я прощаться пришел.
Глаза старика округляются. Он зажимает рот рукой, словно боясь вскрикнуть.
– В бега пускаешься? – шепотом спрашивает профессор. – ФСБ наседает?
Я смеюсь. Не с насмешкой над простотой старика, а от широкого благодушия к нему.
– Не все так плохо, – я хлопаю Аркадия Петровича по плечу. – С Таней расстался.
Профессор вновь хватается за рот.
– Да ничего страшного, – успокаиваю я его.
В дверях показывается Коля. Мы пожимаем друг другу руки.
– О чем толкуете? – спрашивает бывший арестант.
– Я переезжаю. Вот попрощаться зашел.
– Ты забегай в гости-то, – говорит Аркадий Петрович.
– И выпить зови, – подхватывает Коля.
– Обязательно, – киваю я, улыбаясь.
Звонит телефон. Оказывается, водитель. Говорит, что подъехал. Как вовремя.
– Ну, бывайте, – я еще раз каждому пожимаю руку и хватаю сумки.
Спускаюсь, а вслед мне кричат:
– До свидания, Евгений! Не забывай!
– Мира тебе и теплого угла!
Пять лет назад я открыл дверь в этот подъезд, и сейчас она закрылась.
Я вдыхаю полной грудью. Головная боль улеглась, а мир притих. Он будто подглядывает за мной: «Ну, Женя, и куда ты дальше? Что теперь будешь делать?»
Закидываю сумки в багажник, а сам сажусь в машину. Выезжаем из двора, и зачарованный дом вновь переносит нас прямиком на центральный проспект. Кто знает, может быть, в последний раз.
Водитель попался неразговорчивый. Он лишь передал мне ключи и назвал номер квартиры, когда мы оказались перед высокой новостройкой.
Подъезд в доме вылизанный. Плитка под ногами блестит. Стены выкрашены в яркий салатовый цвет. Нет, в таком подъезде я бы точно не смог часами беседовать ни с каким профессором. Уж слишком здесь чисто. Даже стерильно.
Захожу в лифт и прикидываю, на каком этаже выйти. Жму на десятый. Ошибаюсь. Забираюсь выше. Оказывается, нужен был двенадцатый.
Пока ехал, представлял голую квартиру, в которой из мебели кухонный гарнитур да кровать в углу. Зайдя в прихожую, понимаю, что ошибался. Пухлые тумбочки и резные шкафы торжественно расступились, пропуская меня, а стеклянная люстра искрит приветствием. Прохожу дальше и вижу огромный зал, заставленный кожаной мебелью, и спальню с массивной кроватью.
Падаю на широкое ложе и долго смотрю в потолок. Затем встаю и раскрываю сумку. Под руку попадается свитер. Вместе с ним иду к шкафу, который вытянулся словно по команде, привстав на гнутых ножках. Открываю дверцу. Внутри пустота. Не хочется оставлять посреди нее свой свитер. Да и какой в этом смысл? Надолго ли я задержусь в этом пристанище? Запихиваю свитер обратно в сумку. Достаю один лишь ноутбук.
На кухне нахожу кружки и чайник, но вот чая не предусмотрели. Поэтому в кровать возвращаюсь, потягивая простой кипяток. Зато позаботились об интернете.
Захожу на сайт знакомств и пишу Айлин:
*Корни, извиваясь, сомкнулись надо мной. Ничего не оставалось, кроме как спуститься по каменной лестнице, у подножия которой теплился свет. Внизу на скрюченном корешке был подвешен горящий фонарь. Он освещал массивную алую дверь. Стоило мне подойти к ней, как она сама открылась, пропуская меня внутрь. Я переступил через порог и замер, пораженный увиденным.
Передо мной распростерся большой круглый зал. Его полы покрывали ковры, а в центре стоял грузный деревянный стол, заваленный книгами. Его окружали мягкие кресла, а за ними виднелся пухлый диван. Чуть в стороне располагалась металлическая печка, за решеткой которой плясало пламя. Несколько подушек было разбросано рядом с ней. Неподалеку распухла деревянная бочка с водой, над которой металлическим змеем нависал небольшой кран. Сверху на цепях висела люстра с пляшущими огоньками свеч. Потолка не было. Точнее, он был, но на недостижимой высоте. Стены взлетали вверх, сужаясь к светлой маленькой точке. А сами по себе они представляли собой бессчетное количество рядов разного размера и раскраски дверок.
Открыв одну из этих дверок, я обнаружил стеклянные колбы с перемолотыми травами. Чаи, догадался я. За соседней дверцей скрывались все те же колбы. Ради любопытства я обыскал несколько таких шкафчиков – везде ряды стекляшек. В этом зале можно было устроить воистину бесконечное чаепитие. К нему я и приступил, благо чайник отыскался рядом с печкой, на которой вода быстро вскипала, а чашки мне попались на столе посреди книг.
Прошло уже несколько часов после того, как мы расстались, а чашек чая было выпито и того больше. Начал я с молочного улуна. Название я прочитал на бирке, болтающейся на горлышке бутыля. Это был единственный знакомый мне чай среди прочих. Затем я откупорил следующую стекляшку. Листья в ней были перемешаны с белыми лепестками и красными зернами. Привлекло меня название – «Лунный рассвет». Привкус чая оказался терпким и горьковатым, довольно повседневным. Удивлял напиток другим – в чашке он моментально остывал. Но выпив его, я чувствовал, как от живота по телу расползается мягкое тепло. Попробовав следующий чай, называющийся «Радость лета», я неожиданно для себя рассмеялся от сладкого яркого вкуса. Интересно, что рядом я нашел колбу с какой-то трухой. На бирке было написано «Меланхолия осени». Заварив ее, отпил разок получившейся черной жижи, и мне стало так тоскливо, что сердце заскреблось внутри. Я поспешил выпить еще одну кружку «радости».
На большинстве бирок были изображены странные символы, и смеси из них я не решался заваривать. Наконец, мне попалась бутыль с надписью «Добродушный собеседник». К этому времени мне уже стало скучно и одиноко, поэтому я решил попробовать именно этот чай. Во вкусе его чувствовались ягоды. Мне это понравилось, и я потянулся за чайником, чтобы заварить себе еще одну чашку, как вдруг кто-то за спиной пожелал мне доброго вечера.
Я подскочил и оглянулся.
Прямо передо мной сидел фиолетовый кот в черную полоску. Я удивился тому, что не заметил его раньше. Но меня больше волновало, кто еще здесь скрывается.
Это я и спросил у пустого зала.
Вдруг кот ответил, что кроме нас двоих тут никого нет.
Я вскрикнул и отпрыгнул.
Кот извинился, что напугал меня, но тут же отметил, что не встречал ранее человека, который боится кошек.
Он запрыгнул на соседнее кресло, и оставшееся время до твоего прихода мы проговорили о приятных мелочах*
Написав последние слова, я откладываю ноутбук и валюсь на мягкие подушки.
Надеюсь, ты ответишь, Айлин. Больше недели мы с тобой не виделись после нашей последней встречи. Ты даже на звонки не отвечаешь. Мне кажется, я уже стал походить на коллектора, который пытается достучаться до должника. Тебе стыдно за откровенность признаний? Или из-за чувств, которые не смогла сдержать? Если так, то тебе нечего стыдиться. Ведь в яму стыда мы проваливаемся, когда оступаемся или поскальзываемся на своем пути. А ты лишь схватилась за мою руку, чтобы не сорваться. Тебе еще нечего стыдиться. Просьба о помощи – не повод. Ты нехотя показала мне рану, что изнуряет и мучает тебя. Ты знала, что она тебя не украшает, а значит, открылась мне в надежде на помощь.
На грудь наваливается нечто тяжелое. Дышать становится труднее. А еще во рту расползается едкий, кислый привкус. У меня что, в кружке оказалась «Меланхолия осени»? Надо поскорей запить эту дрянь.
Я покидаю квартиру, торопясь в магазин за чаем.
День похож на размазанный по асфальту харчок. Он густой, вязкий, блеклый. Стереть бы его поскорей. Дорога слизкая и черная. Всюду виднеются плеши отсыревшей земли.
Отыскиваю магазин рядом с домом. Беру коробку чая в пакетиках. На кассе вспоминаю, что человек еще не достиг уровня чистого духа, живущего на одном чифире, и возвращаюсь за пельменями.
Зайдя в квартиру, сразу же иду заваривать чай – и, разнеженный парой глотков, плюхаюсь в кровать к ноутбуку.
Пришло сообщение.
Айлин:
*Вернувшись, я с удивлением увидела, как ты разговариваешь с креслом. Собеседник настолько увлек тебя, что ты меня не заметил. Прерывать ваш диалог мне не хотелось. Ты с таким восторгом и значением рассказывал о выставке, над которой работал до того, как попал сюда, что я заслушалась, хоть и многое не понимала. Приятно было наблюдать, с каким энтузиазмом ты рапортуешь о выполненных задачах. Когда ты замолчал, уставившись на кресло, я окликнула тебя*
Вижу, вы подружились.
Евгений:
*Я оглянулся, махнул тебе рукой и встал*
Не думал, что коты хорошие собеседники.
*Обернувшись к пушистому приятелю, я вдруг обнаружил, что он пропал*
Только что был здесь.
Айлин:
Не переживай. Он всегда приходит сразу после двух глотков, а ты всегда можешь рассчитывать на чашку «Добродушного собеседника», навестив меня.
*Я попыталась улыбнуться, но вышло не ахти как. Сил не осталось даже на легкую улыбку*
Как тебе мое убежище?
Евгений:
Оно даже лучше домика из досок, который мы собрали с друзьями в детстве. Никакие лофты с ним не сравнятся.
Айлин:
Я рада, что тебе понравилось.
*Ухнув, я рухнула на кресло*
Евгений:
Но как ты достаешь до самых верхних полок?
Айлин:
*Вместо ответа я просвистела. Затем еще раз. Почти сразу же над моей головой пронеслась голубоватая птица, изящно спикировав откуда-то сверху. В мои протянутые руки упал бутылек*
Заваришь нам чай?
Евгений:
А, теперь я все понял. Хорошо, давай.
*Я взял бутыль и направился к печке*
Тебе удалось повстречаться с горожанами?
*Спросил я и поставил чайник кипятиться*
Айлин:
Да. Новость о поимке Сома их опустошила. Но я смогла вселить в них надежду…
Евгений:
Как?
Айлин:
Я рассказала им о тебе.
Евгений:
Лишь одна история обо мне смогла воодушевить людей на подвиг, и описывала она то, как я залез по простыням на третий этаж общежития в комнату к девчатам. После ее пересказа мы вновь решились повторить этот подвиг, но на этот раз простыни не выдержали и один из моих приятелей сломал ногу. Но, готов поспорить, ты рассказала не об этом.
Айлин:
Нет. Я рассказала, что ты тот самый пассажир семитысячного рейса.
Евгений:
Кто?
Айлин:
Когда Анна создала Инквизицию, один из наших старцев велел ждать семитысячный рейс. В видении, явившемся к нему после выпитого забродившего пива, ему открылось, что на этом рейсе явится человек, способный одолеть Анну и ее Зверя.
Евгений:
*Чайник засвистел, выпуская струю пара. Я поспешил убрать его с печки*
Ты поэтому встретила меня в поезде? Потому что одному из ваших алкашей приснился сон про семитысячный рейс?
Айлин:
Мы называем их не алкашами, а оракулами.
Евгений:
Ну и как пассажир семитысячного рейса должен одолеть Анну?
Айлин:
Об этом пророчество умалчивает.
Евгений:
Выходит, оракул назначил козла отпущения, а сам умыл руки.
Айлин:
Жаль, что ты так думаешь.
*Я вздохнула*
Ты наша последняя надежда. Весть о том, что ты прибыл, смогла объединить разрозненных, испуганных горожан. Они готовы вызволить Сома из заточения, пока его не обратили в очередную маску. И в бой поведешь их ты.
Евгений:
Постой, что?
*Я едва не выронил кружки, с которыми направлялся к чайнику*
Айлин:
Не бойся. Я буду рядом с тобой.
Евгений:
Если бы ты произнесла эту фразу на свидании, я был бы рад. Но сейчас эти слова меня мало радуют.
*Я вернулся к креслам с чашками чая*
Айлин:
*Я взяла одну из чашек*
Давай выпьем чаю. Он даст нам сил пережить сегодняшний вечер.
*В полной тишине мы осушили чашки. Каждый из нас был погружен в собственные мысли. С последним глотком пришли сытость и сила одолеть всякого врага*
Пора.
*Произнесла я и встала*
Евгений:
*Я встал следом, то ли для того, чтобы последовать за тобой, то ли для того, чтобы укрыться за диваном*
Айлин:
Надо спешить, пока маски не вернулись с охоты. Держись ближе ко мне, и у нас все получится.
*Я взяла тебя за руку и вывела из убежища на улицу. Там моросил дождь, капли которого тонкой паутиной оплетали лица. По молчаливым улицам мы дошли до самого Собора. Весь путь я сжимала твою ладонь в своей.
Из темного окна нас шепотом окликнули. Мы поспешили к нему, оглядываясь по сторонам: если бы маски заметили нас, то вся операция пошла бы насмарку. Из занавеса теней к нам потянулись руки, помогая забраться внутрь. Как только мы спрыгнули на пол, усеянный битым стеклом, нас тут же обступили люди с мрачными взглядами. Их одежда была потаскана так же сильно, как и их лица. Но, стоило им увидеть тебя, в их глазах вспыхнуло пламя. Они зашептались, и вскоре в комнату набилось около двух десятков горожан*
Евгений:
*Я осмотрел свой костюм и подумал про себя, что похож на депутата, приехавшего в индустриальный район на встречу с избирателями*
Я так и не переоделся. Мне кажется, для финальной битвы больше подошли бы латы с плащом, а не пиджак.
Айлин:
*Я усмехнулась*
Так даже лучше. Выделяешься своею несуразностью.
*К нам вышел один из горожан. До этого у него был самый мрачный взгляд, а теперь – самый воодушевленный. Он поприветствовал нас, назвав тебя Семитысячным, и сообщил, что больше трехсот горожан засели в ближайших зданиях, ожидая нашего выхода. Это почти все, кто избежал участи быть пойманным Инквизицией. Дольше ждать опасно – в любой момент патруль масок мог наткнуться на кого-то из столь огромной толпы. Я поблагодарила его и обратилась к тебе*
Ну что, Семитысячный, пора исполнить свое предназначение…
*Мой голос, набравший силу, торжественно взлетел, но вдруг осел*
Помни, я рада, что повстречала тебя. Мне казалось, одиночество и тоска стали моим уделом, но ты избавил меня от них…
*Я сжала твои ладони и, приоткрыв рот, хотела закончить фразу, но осеклась. Резко отвернувшись, я лишь махнула рукой, чтобы ты следовал за мной*
Евгений:
*Некоторое время я стоял, пытаясь удержать в ладонях твое тепло и осмыслить твои слова. Потом сообразил, что остался наедине с взирающими на меня горожанами. Наверное, они ждали от меня воодушевляющих слов. Поэтому я со значением поделился своею уверенностью, что Сом проставится перед каждым, как только мы его спасем. Сказав это, я поспешил нагнать тебя*
Айлин:
*Сначала по улице шли лишь мы с тобой. Но вскоре к нам стали подбегать люди и быстро окружили нас. Дорога заполнилась горожанами, которые робко перешептывались и пугливо озирались. Но с каждым шагом их уверенность росла, и вот они, опьяненные своею дерзостью, начали галдеть и звать Кардинала Инквизиции. Улица впервые за десятки лет ожила.
Толпа дошла до обрыва и замерла. Впереди ширилась пропасть с бездонной глоткой, а за ней, укутавшись в слизкий морок дождя, возвышался Собор. Все затихли, придавленные давним страхом.
Я пробилась вперед и обратилась к горожанам*
Там, за этими стенами, нашей помощи ждет Сом. Он сам не раз помогал нам и спас не одну жизнь. Мы не можем бросить его. Ведь иначе мы не простим себе этого. Единственное, что нас останавливает, – это страх. Но время страха прошло! Теперь с нами Семитысячный! Пускай теперь боятся Анна и ее прихвостни!
*Горожане восторженно заголосили и вскинули вверх кулаки*
Давайте же спасем Сома и положим конец Инквизиции!
*Я раскинула руки и задрала голову вверх. С губ моих полились неслышимые слова. Они стекли по моему телу до земли, и она задрожала. В толпе с удивлением вскрикнули, и ты увидел, как трамвайные пути ползут к обрыву, бороздя асфальт. Достигнув края, они продолжили свой путь, но уже через бездну. Рельсы замерли лишь тогда, когда коснулись скалы с Собором*
Вперед!
*Крикнула я и зашагала по шпалам*
Евгений:
*Прикрыв рот, распахнувшийся от увиденного и услышанного, я последовал за тобой, а за мной все остальные. Подхваченные безумным порывом, мы даже не успели испугаться черной расщелины под ногами. Довольно быстро все оказались у подножия сталинской высотки. Вблизи она казалась не такой устрашающей. Стены ее были замызганы, штукатурка отваливалась, от металлических лестниц стекали ржавые разводы*
Что дальше было в пророчестве?
Айлин:
*Я не спеша обернулась*
Не было никакого пророчества.
Евгений:
Как так? Ты же говорила, что к оракулу пришло видение…
Айлин:
Это была ложь, в которую поверили ты и все они. Извини.
*Я вновь развела руки и парой слов обрушила мост из трамвайных путей*
Я хотела выманить остатки горожан, и ты мне в этом помог. Спасибо.
Евгений:
*Я отшатнулся*
Ты… ты работаешь на Инквизицию?
Айлин:
Нет. Она началась с меня.
Евгений:
Твое настоящее имя Анна.
Айлин:
Я рада, что ты успел узнать мое настоящее имя.
*Толпу из горожан окружили маски. Немые, отрешенные, они словно ждали чего-то, пока люди выкрикивали ругательства и жались друг к другу. Но все их всхлипы и крики замолкли, как только из окна сверху вылезло громадное черное туловище. Никто до этого не видел Зверя, но все сразу догадались, что это он. Чудовище быстро сползло вниз, цепляясь за подоконники, крюки и металлические лестницы. Спрыгнуло оно за моей спиной, представ перед всеми во всем своем ужасающем величии. Зверь был так же мощен, как мировое дерево, обугленное пожаром: тело – широкий ствол, лапы – длинные острые ветви, шкура – черная, выгоревшая кора. Мстительный дух погибшего мира, который вобрал в себя всю боль и ненависть последних мгновений жизни. Его вытянутую морду закрывал белый диск с начертанным на нем извивающимся символом*
Евгений:
*Я отступил назад, едва сдерживая себя, чтобы с криком не броситься в толпу с желанием зарыться в нее как можно глубже. Я сглотнул и попытался вдохнуть*
Чего ты хочешь?
Айлин:
Хочу освободить вас.
Евгений:
Ты несешь какую-то чушь…
Айлин:
Пойми меня! Оказавшись здесь, я долго думала над тем, как выбраться отсюда. Я даже решилась на безумное плавание через бесконечный океан. За мной последовал мой… друг. Достигнуть берега мы не смогли, но выход нашли. На небольшом острове друг отыскал странный диск. Повинуясь необъяснимому порыву, он натянул его на лицо и заговорил от имени Зверя. Он обещал мне и всем нам спасение в забытьи. Именно за этим мы все пришли сюда. Этот город находят лишь те, кто бежал от себя. И в пасти Зверя нас ожидает конец пути.
*Зверь миновал меня, направляясь к тебе*
Евгений:
*Я попятился назад*
Этот монстр обманул тебя! Зверь полностью завладел твоим другом! Посмотри, во что он превратился. Такой ли ты желала ему судьбы?
*Позади раздались крики и рыдания*
Я успел узнать тебя. В глубине души ты знаешь, что я прав. Но тебя сковал страх из-за того, что ты успела совершить.
*Зверь шагнул ко мне. Я кинулся прочь, расталкивая людей. Добежав до края, я едва успел затормозить. Оглянулся в надежде отыскать путь к бегству. Горожане разбегались в стороны в неистовой попытке вырваться из западни, но маски окружили их плотным кольцом. А Зверь тем временем медленно приближался ко мне. Он раскрыл свою пасть, а символ на диске мерцал пурпуром. Люди, оказавшиеся слишком близко к нему, валились на землю, словно скошенная трава. Один из горожан бросился в мою сторону, но тут же схватился за горло, побледнел, а его глаза наполнились темнотой. Он рухнул, и я оказался перед громадным Зверем.
Я успел подумать, что вот так и становятся масками. И вскоре к ним присоединюсь я*
Я рад, что встретил тебя!
*Мой крик сорвался. Дыхание перехватило, а в глазах потемнело. Я не чувствовал под собой земли, ее словно выдернули из-под меня. Перед взором клацала пасть, которая сомкнулась вокруг меня. Клыки вцепились в мое невесомое тело и потащили на самое дно. Я кувырком полетел вниз в прохладную дремлющую темноту*
Айлин:
*Твой крик, ударив по мне ядром, оглушил меня. Собор с его дряхлеющей торжественностью, город с карабкающимися вверх панельками, океан с тянущейся над волнами серой пустотой – все это перестало для меня существовать. Остались лишь твои слова.
Увидев, как ты оседаешь на колени, я выхватила кинжал. Разбежавшись, я метнула его в Зверя. Лезвие блеснуло и через мгновение увязло в обугленной спине монстра. Из раны тут же хлынул черный вязкий дым. Зверь попытался выхватить кинжал, но оступился и рухнул в пропасть. Еще долго над скалой носился его вой.
Я подбежала к тебе и рухнула на колени. Начала лупить по ледяным щекам, но ты даже не шелохнулся. Приоткрыв твой глаз, я увидела, что он залит тьмой. Но та вдруг схлынула*
Евгений:
*Меня вдруг подбросило вверх. Упал я прямиком в твои руки. Некоторое время я лишь рассматривал тебя, пытаясь понять, не обман ли все это, а затем бросился к тебе на шею и заключил в объятия*
Спасти всех должен был не я, а ты.
*Горожане, лежащие вповалку, начали вставать, а те, кто был в масках, стаскивали их с лиц*
Айлин:
*Я встала, подошла к пропасти и заглянула вниз*
Надеюсь, я и его спасла.
Айлин:
Все получилось точно так же!
Айлин:
Извини, уже поздно. Мне пора.
Я с недоумением смотрю на последние сообщения. Отправляю в ответ несколько своих, но они застревают посреди молчания.